Crush

Ночь льется в комнату через окно молочно-белым лучом от фонаря и деловитым треском светлячков. Меня донимает вечная беда - тонкое колючее одеяло слишком печет, но без него зябко. Я кручусь волчком по постели, взбивая простыню в противные комки. Тяжелая пуховая подушка слишком нагрелась и не уже не дает прохлады, сама кровать скрипит недовольно от каждого моего движения. В рассвеченной фонарем полумгле комнаты плавают бледные пылинки. От отчаяния я принимаюсь их считать, но постоянно сбиваюсь, психую и начинаю снова. Все, лишь бы не думать о том, что там кипит в моей беспутной голове. Лишь бы не вспоминать сегодняшний день. Не вспоминать ее. ... Люба крутится у деревянного трюмо как любопытная птичка. Она потешно раззевает рот, когда прокрашивает ресницы своей странной тушью и премило морщит носик всякий раз, как мысль набегает на ее светлую головку. Шутка ли?! Тимур ведет всю нашу бравую компанию в ресторан. Да не в абы какой, а в столичный! Вот Любаша и суетится. - Ох, Олесенька, - говорит она с той манерой, которую Тимур, шутя, называет казацким прононсом, - а если придем туда, а я как дура деревенская - ни к селу, ни к городу?! Вот как оно должно выглядеть? - одергивает свое платье, - чтобы не выглядеть как голь перекатная, но и не разодетой галкой?! А?! Обращает ко мне свои грустные глаза, будто от меня зависит вся ее судьба. Смешная! Когда меня родители в ресторан водили, я вообще не переживала за уместность своего наряда. Мне казалось, что одного присутствия моей персоны уже достаточно, чтобы весь персонал лоб расшиб в благодарности, а тут Любочка со своим платьем. - Любаша! - улыбаюсь и лениво приподнимаюсь с ее кровати, откуда до этого наблюдала за муками подруги, - ты даже в мешке из под картошки будешь там к месту! А с этим луком - так вообще всех поразишь! Люба хмурится и недоверчиво оглядывает свое платье: - С чем? С каким луком, Олеся?! Я тебе луковицу напоминаю в это, да? Мне становится смешно. Но не горько-злобно, как частно со мной бывает, а так легко и весело. Падаю со смешком обратно на кровать. Подушка под головой издает удивленный "пуф". - Лук - это по-английски, Люба! - успокаиваю подругу, - от слова "look". Означает образ, наряд! Я тебе комплимент делаю! - Ой ты! - ворчит Любаша, - лук-чеснок - голову мне морочишь своими фразочками! И где понабралась такого?! Но сама просветлела, обрадовалась и принимается кружиться по комнате. Юбка ее платья, светло-голубого креп-дешина, сшитого по выменянной на молоко и яйца выкройке у "Настьки со второго этажа", то раскроется, оголяя стройные ножки, то туго пристанет к телу. Я замечаю, что любуюсь ей. Она действительно красива, наша Любаша. Проворный солнечный луч, ловко пробившийся сквозь задернутые занавески, гладит золотую копну ее волос, любовно пропускает через себя каждый локон. Глаза Любы, голубо-серые, точно зимнее небо, радостно щурятся. В них, этих глазах, вечно скользит эта невесомая радость. Светлое, тихое, спящее, но готовое в любой момент брызнуть своим этим светом, наполнить все вокруг жизнелюбивым хохотом. В этом вся Люба, вся ее суть. Она - сама радость Вселенной, ее цель - иногда обращать свой чистый взгляд на серую хмурь и трогать ее льды. Я смотрю на полет платья, на смеющиеся глаза, но пляшущий в волосах луч, и только один вопрос возникает у меня в голове: - Если она радость, то я, получается, злоба? ... Я не знаю, хороший я человек или плохой. Когда-то я была хорошей, потом перестала ей быть. Мне давно не чисто, не радостно, не легко. Я пытаюсь найти хоть какое-то чувство в симуляции. Если эмоции Любы - лен или хлопок, то мои - синтетика. Странное сравнение, но именно оно крутится у меня в голове, пока мы сидим за столиком и ждем свои заказы. Краешком сознания я подмечаю, что происходит вокруг. Вот Тимур, со своей хитрой кошачьей ухмылкой, хвалится очередным провернутым делом. Он нахально, без стеснения улыбается, жмурится от своего успеха, не боясь говорить о нем открыто. А вот Андрей, в праведном недовольстве, хмурит светлые брови. Но все же временами на его лице случается какое-то просветление, и в такие моменты он становится похож на Есенина из моей школьной хрестоматии.Надеюсь, он хотя бы не повесится. Забавно. Мою усмешку замечает Данила. Я его боюсь. Боюсь этого его вдумчивого взгляда, точно он знает о всех моих секретах, но поверить не может в их существование. Его пальцы барабанят по выглаженной скатерке, а губы что-то шепчут. Не нравится мне его молчание. Тут раздается возмущенный голос Любы. Она как фурия, рвет и мечет. Объектом ее грозного гнева стали неугомонные Андрей с Тимуром. Те уже успели дойти в своих вечных разговорах к не менее вечным ссорам. - Ну что вы за бараны такие?! - ругается Любаша, - сцепились рогами и топчутся! Ведь хотя бы раз к чему-то дельному пришли! Но нет, каждый раз - на колу мочало, начинай сначала! Парни стыдливо потупили взоры. Как она это делает? - Давайте тему сменим, - благодушно проявляет милость Люба, - вот мне сегодня Олеся такой странный комплимент отпустила. Сказала, мол, что у меня прекрасный лук! Принялись обсуждать мой выбор слов, разбирая каждую его букву и звуки. Мне это уже давно не интересно. Но только взгляд Дани все тяжелее висит на моем виске. Еще чуть-чуть, и в голове у меня будет дыра. Хотя по словам мамы, она у меня давно уже дырявая... - И вот откуда ты такие слова-то знаешь, мисс Олеся? - с деланным "американским" акцентом спрашивает меня Тимур. Он всегда такой, любит поиграть. Ну ничего - мы с ним одного поля ягоды. - А как ты нас протащил в этот ресторан, Тимур-джан? - игриво улыбаюсь и делаю "хитрые" глазки. Тимур усмехается и смотрит в сторону салфеток: - А любопытной Варваре на базаре нос оторвали! - Не бойся, я у немного тебя одолжу! От твоего носа не убудет! Все смеются, особенно Тимур. Мне нравятся наши с ним отношения. Он хоть и добрый парень, но из "бессовестных", как и я сама. Наконец-то приносят блюда. Все набрасываются на свои тарелки, довольно охают и ахают от гастрономического блаженства. Меня же все эти кулинарные шедевры не очень впечатляют - я такие столичные рецепты ела в школьной столовой. Хотя приготовлено действительно отменно. Вежливо молчу и ем. - Вот Олеся у нас кладезь разных словечек, - не унимается Люба, - помнишь, ты мне при знакомстве, тогда в машине, такую странную штуку про Магомаева выдала? - Какую? - Ну ты меня спросила, не мой ли он.... Как же это, на букву "к" и вроде на "ж" или "ш" кончается. Круж? - А! - до меня доходит. Смешная она, но как же мила мне ее эта наивность, - краш! Ты имела ввиду краш. - Да-да, - кивает Люба головой, - ты спросила не мой ли Магомаев краш! А что это значит-то? - Crush по-английски - авария, столкновение, - замечает вечный умница Даня. - Ну не совсем, - мне всегда неловко его поправлять, - краш - это объект обожания, предмет влюбленности. - Точно, - щелкает пальцами Тимур, - у англичан и американцев есть такая фразочка - "to have a crush on someome". Означает - влюбиться. Сказано это было таким чистым, выдрессированным акцентом, что хочется смеяться. Колючий бесенок внутри меня подначивает заметить, что как бы Тимур не строил из себя всезнайку, но настоящие англичане и американцы так не говорят. Да что со мной не так? - Странное дело! - недоумевает Люба, - почему объект обожания и авария - одним и тем же словом?... - А я понимаю, - замечает вдруг Андрей, - потому что иногда так влюбишься - как в аварию! Аж до хруста костей, до скрежета! И никуда из нее не деться, из этой аварии... Все молчат, только Тимур хлопает с сочувствием Андрея по плечу и приговаривает: - Да, брат... ..... Домой мы едем по ночной Москве. Она еще не та гламурная дива, которую знаю я, но такая же важная и чванливая. Ее огни горят точно звезды - так же ярко и недосягаемо. Все болтают, смеются и веселятся, не зная еще, что будет однажды на этих улицах и дорогах. Внутри меня все сжимается при мысли о будущем. Я-то в нем родилась, варилась и другой жизни знать не знала до этого лета. Но ребята.... Милые, добрые ребята - что с вами будет? Ведь через одиннадцать лет все это рухнет в ничто, и новый мир будет жесток. Тимур с его предприимчивостью пойдет в бизнес, крутить "дело". Но он честный и гордый - куда заведет его эта тропинка? Лихие девяностые и не таких ломали - так папа говорил. Может быть, Тимур и выплывет, но в моей времени - где он, этот плутоватый честный мальчик? Данила... Ученые в моем времени не особо в чести, а что было до меня страшно подумать! Тем более, я точно знаю, как стали косо смотреть на евреев на сломе эпох. Бедный чудак с умными глазами! Сколько же бед тебе придется пережить. Хотя! Он всегда сможет уехать в Израиль, к своей любимой матери. Надеюсь, что так и случится. Я представила Даню пожилым уже, с такими же пушистыми, но уже седеющими кудрями где-то на побережье, и мне становится легче. Но вот Андрей! Тут сердце мое сжимается... Бедный, наивный Андрей. Как же больно тебе будет, какими же горькими сорняками прорастут все твои надежды. Куда ты побредешь в новом мире будущего, использованный старым, такой правдивый и чистый?! Господи, пожалуйста, только не убей себя как настоящий Есенин! А Любочка? Тут мне становится особенно плохо. Вот она сидит у меня под боком, улыбается одной из свои особенных улыбок. Она чистая, она добрая. Она всегда всех прощает, всем помогает, всех жалеет. Куда денется этот твой свет, когда придется выйти из этого теплого кокона, в котором ты обосновалась, Любаша?! Я смотрю на нее, и мне больно. Я восхищаюсь Любой. Я ее обожаю. Если бы я хоть на минуту могла стать как она! Но мне, маленькой, злобной, испорченной - куда мне до нее. Люба для меня как Москва и звезды - светит, но недостижима. Я ее обожаю, но я же ее и ненавижу! .... Почему я такая злобная?! Я не заслуживаю любви, участия, понимания. Я не заслуживаю того, чтобы меня спасали всякий раз, как моя же глупость толкает меня в беды. Я же была счастливой, но потом...А Люба! Она со своими мягкими руками мне волосы причесывает! Она меня всегда прощает, помогает, жалеет! Как она смеет?! Легко быть хорошей, когда только хорошее видишь! Как же! Сами такими были! Девочка-бабочка, только цветочки по жизни нюхала! Дорогого стоит твоя доброта, Любочка, да, может быть, она по себестоимости дешева? Мне хочется сделать гадость, поймать эту бабочку, посадить в банку и вдоволь потрясти. Будешь ли тогда ты ко мне такой доброй, Любаша?! Я сижу у все того же трюмо в комнате Любы и расплетаю свою прическу.В зеркале мне видно лишь себя, но я чувствую, как Любаша ходить по комнате взад-вперед в поношенном халатике. Беру расческу и начинаю причесываться. Волосы пушатся и вьются. Красиво. Делаю самое невинное выражение на лице: - Люб, а, Люб? - Что, Олесенька? - А тебе кто из мальчишек наших нравится? Спиной чувствую, как она остановилась и уставилась на меня непонимающе. - Все мне нравятся... Стала бы я с ними водится, если не так?! - Нет, ты не понимаешь. Краш! У тебя на кого-нибудь из них есть? - Что?! Нет! - горячо протестует Люба, - они мне как братья все! Поворачиваюсь к ней с самым "удивленным" выражением: - Неужели? Ты серьезно?! Я бы поняла, если бы один тебе не запал, но наши парни - три разных типажа, но до того хорошие! С тобой явно что-то не так. Признайся честно, - хитренько улыбаюсь, а сама внутри дрожу от восторга, - ты вообще по мальчикам? - Что?! - Люба широко раскрывает свой рот. Сейчас она ни разу не хорошенькая. Стоит в свете старой лампы, прижав руки к шее и хватает ртом воздух как большая рыбина. То-то же! Думала, я не заметила, как она в сторонке стояла тогда на дискотеке в парке? Я, может быть, и необразованная, но не дура! - Ну знаешь Чайковского? -наивно хлопаю ресницами, - вот он мужчин любил, а женщин - нет. А бывает наоборот. Когда женщина женщин любит, а не мужчин. Люба молчит и вся сжимается. Тени от ее настольной лампы рисуют у нее на лице некрасивую маску. - Признавайся! - ухмыляюсь опасно, - нравятся тебе девчонки?! Может быть ты... И тут я осекаюсь. Господи, что со мной не так? Почему я такая?! - Прости, прости меня, Любочка! - бросаюсь к ней, хватаю ее за руки. Они холодные, дрожащие, и я тому виной! -Я не знаю сама, что несу! Иногда прилипнет к языку гадость и просится наружу! Я больше так не буду! Прости меня, пожалуйста! Я почти рыдаю, кидаюсь Любе на грудь. Лишь бы не видеть ее глаз, ее лица. Как в них грусть сменится гневом. Не могу! Не вынесу! Рука вдруг гладит мои волосы. Люба вздыхает. - Ой, Олесенька... Горе ты мое луковое! И тут она начинается смеяться. Смеяться искренне, весело и задорно. Не стояла она минуту назад в тенях, напуганная. Она всегда смеялась и радовалась! .... Я лежу на своей горячей постели и все пытаюсь отвлечься от мыслей. Но пылинки не хотят, чтобы и сосчитали, а я и не хочу знать их количество. Я хочу избавиться от этой тяги в сердце, чтобы не пекло внутри, а не на подушке. Она мне волосы своими руками заплетает! Я ей зло, я ей больно сделать хотела, а она забыла тут же, как прощения попросила. Люба! Я ее обожаю. Я хочу быть рядом, видеть ее, греться о ее радость. Прав был Андрей со своей теорией. Влюбиться - как в аварию попасть! И нет мне из этой аварии спасения!