Доверие рождает доверие

— Еще раз, — безжалостно говорит Дазай, с демонстративным равнодушием оглядывая порядком потрепанного Чую с ног до головы. Тот выглядит паршиво: кожа на губах лопнула, уголки губ окрашены красным, из носа сочится кровь. В глазах — упрямство и лишь тень усталости. Может быть, от убойных тренировок Дазая, на которые он сам же его спровоцировал, пообещав, что будет хорошим и послушным мальчиком — в кои-то веки! Дазай не мог разбрасываться такими обещаниями, — а может, из-за того, что тренировки теперь казались совершенно бессмысленными, потому что даже спустя два месяца никаких результатов они не получили.              Но Чуя не сдается. Раз в недели, иногда чаще — как повезет, — он является в заброшенный ангар, который они громят во время тренировок, и, словно передразнивая Дазая, с вызовом говорит:              — Еще раз.              Дазай вызов принимает. Он тоже упрям. А еще привык добиваться своего, не желая мириться с тем, что и его методы порой бывают не рабочими.              Все дело в Порче. Чуя ищет контроль над ней, не желая зависеть от того, насколько Дазай близко, насколько тому будет интересно наблюдать подольше, доводя Чую почти до края, насколько Дазай успеет. И почему-то никто из них никогда не задается вопросом, захочет ли Дазай успеть.              Доверие — слишком муторная и не поддающаяся логике штука, и Дазай просто живет с неприятно скребущим внутренности осознанием, что где-то он удручающе ошибся, раз Чуя вместо того чтобы сидеть на поводке, как послушный пес, борется с его помощью за независимость.              — Лучше всего использовать контрольные фразы. Так, чтобы у тебя это въелось в мозг. Как рефлекс у собаки Павлова, — Дазай довольно лыбится, когда выражение лица Чуи в одно мгновение становится возмущенным от очередного сравнения. — Чтобы это было сильнее твоего бога, чтобы в твоей непутевой голове мгновенно включался свет.              — Ты же знаешь, что это не так работает с Арахабаки.              — Ты говоришь заклинание, чтобы его вызвать, почему бы не придумать заклинание, чтобы его угомонить? — Дазай приподнимает брови, пожав плечами. Звучит почти сказочно, конечно, зато логично. И при совсем небольшом проценте вероятности может сработать. — Ты же не отключаешься, когда передаешь ему контроль, — продолжает скучающим тоном Дазай, болтая ногами, свешенными через подлокотник кресла, в котором он развалился. Он разглядывает потолок и перебивает еще варианты, но все они — еще больше невозможны. Чуя в состоянии Порчи — машина для убийств. Масштабных. Кровавых. Грубых и некрасивых. Не то чтобы Дазай считает себя эстетом, но ему по душе что-то более тонкое, чем методичное истребление всего подряд, что попало в поле зрения. Или чуйки. Кто знает, на каких инстинктах живет древнее божество, которое запихнули в Чую.              — Я не отключаюсь, — Чуя все еще выглядит недоверчиво-недовольным, а потому внимательно разглядывающим Дазая на предмет выяснения двойного дна. — Но я и повлиять ни на что не могу.              Дазай на удивление искренен в этот раз. Его всего лишь одолевает азарт — побороть Арахабаки чем-то очень примитивным, как и само не слишком умное в своей тактике боя божество, вроде рефлексов, выработав их в Чуе. Это забавно, интересно, в кои-то веки весело.              — Как насчет фразы «вернись к хозяину, блохастая болонка»? — с открытой насмешкой предлагает Дазай, проворно перескакивая через подлокотник, потому что в следующий момент на кресло обрушивается удар ноги, утяжеленной гравитацией. Кресло не жалко в отличие от собственных костей. Хотя Хироцу будет жаловаться — он любил сидеть тут, читая новости, беря несколько десятков минут на перекур и отдых от слишком энергичного молодняка.              Энтузиазм Дазая пропадает спустя несколько недель. И чем больше тренировок они проводят, не получая никакого результата, тем сильнее он мрачнеет. Его существо подпитывает только гадкая мысль, что если бы получалось — он был бы разочарован еще сильнее. Потому что с каждым разом он только глубже понимает, как сильно не хочется выпускать поводок из рук. Чуя — зависимый от него, вверяющий в его руки жизнь — бередит те уголки сознания, о которых Дазай никогда не подозревал.              Дазай долго думает об этом, не отпуская мысль на протяжении еще пары недель и пытаясь разобраться — эгоистичное желание ли это, основанное на самой обыкновенной хотелке привязать к себе того, кто так рвется к свободе и умудряется раздражать одним своим видом шпаны, которой денег дали, в брендовый бутик запустили, а про чувство вкуса не рассказали, или же все гораздо хуже. Дазай предпочел бы первое. Но раз за разом ловит себя на том, что рассматривает ключицы Чуи в слишком широком вырезе одежды, его волосы, ярко контрастирующие с диванной обивкой, когда он уснул на рассвете после выматывающей миссии, невольно провожает взглядом мотоцикл, уносящийся по ночным дорогам Йокогамы, оставляя после себя рев мотора и лишь слабый запах парфюма, которым Чуя начал пользоваться совсем недавно.              — Это гормоны, — решает наконец Дазай, и чтобы убедиться в этом, целует Чую, неподвижно лежащего на его коленях после очередного использования Порчи.              Дазай не чувствует ничего. Только теплые губы под своими и немного привкус крови, потому что Чуя опять перестарался. Хотя, скорее, это Дазай не утруждал себя тем, чтобы поторопиться, каждый раз словно первый наблюдая за хаосом, который представлял из себя Чуя, отдавший контроль в руки Арахабаки. Да и, в конце концов, к Чуе в его неистовстве в виде древнего божества не так уж просто подобраться для того, чтобы угомонить. Дазай даже не будет слушать претензии в свой адрес от Мори, недовольного тем, что одного из его самых перспективных подчиненных вывели из строя на несколько дней только из прихоти Дазая подольше посмотреть. В следующий раз Дазай отправит Мори на этот увлекательный квест, где необходимо незаметно подбираться к существу со звериным чутьем и не напороться при этом на пожирающие все на своем пути гравитоны.              С контрольными фразами ничего не получается, хотя проходит уже год. Дазай предполагает, что Чуя просто необучаемая злобная чихуахуа и предлагает провести эксперимент с включаемым светом и слюноотделением, на что Чуя демонстрирует, что с условными рефлексами у него все в порядке, потому что в этот раз все же успевая заехать Дазаю по носу раньше, чем тот успевает отскочить.              — По-моему, тебе просто нравится смотреть на мои мучения, — недовольно бормочет Чуя, когда они в который раз возвращаются в ангар. От того уже мало что осталось: крыша стала похожей на сито, а стены еле держатся на покосившихся конструкциях. Если все обвалится, Дазай жалеть не будет.              — Не без этого, — Дазай хмыкает, глядя в чужое бледное лицо, снова вымотанное хоть и кратковременными, но многократными всплесками вызываемой Порчи. Чуя прикрывает глаза, откидываясь на хлипкую стену. Он выглядит на удивление спокойным. И, может быть, капельку смирившимся. Дазай снова дергает уголками губ, но теперь без веселья. — Мне вообще-то не выгодно, чтобы ты контролировал Порчу без меня, и ты, кажется, совсем не понимаешь, что значит моя помощь.              Чуя молчит и не открывает глаза. Но складочка между его бровями становится четче. Дазай одним движением передвигается и оказывается совсем близко.              — Ты когда-нибудь целовался? — спрашивает он без какой-либо подготовки.              — Ты бредишь. Кажется, это я тут валяюсь без сил, а не ты, — Чуя морщится, все-таки лениво разлепляя веки.              — Это простой вопрос. Не хочешь отвечать, потому что все еще нет? — Дазай открыто провоцирует. Ему любопытно: и реакция Чуи, у которого моментально окрашиваются в красный щеки, и ответ. — Как насчет той девицы из твоих паршивых Овец? Она так липла к тебе, ты явно ей нравился. Или… может, Альбатрос? Вы ведь были близки? Я слышал, что у него был… мм, — Дазай делает вид, что задумался для выбора слов, но это всего лишь маленькое представление, несущественная игра на нервах — привычная и почти безобидная. Чуя давно должен привыкнуть. — У него был весьма широкий круг интересов.              Усиленно сгибаемая палка ломается неожиданно, но совсем по-другому, не как обычно. И если на словах о девчонке Чуя все еще закипает от раздражения, то когда речь заходит об Альбатросе, кровь моментально отливает от лица Чуи, делая его бледнее, чем даже после использования Порчи.              — Достаточно, — сухо говорит он, поднимаясь на ноги. — На сегодня тренировок достаточно.              Дазай провожает его внимательным взглядом, слегка щурясь. Он ожидал, что Чуя взорвется, еще лучше — поведется на провокацию, но последняя реакция, которую он ждал — это несколько сдержанных слов. И что-то подсказывает, что дело не в том, что Дазай попал в точку с поцелуями, а в том, что точка оказалась еще больной, зудящей и кровоточащей. Дазай кривит рот в недовольной улыбке, но теперь он недоволен собственным просчетом.              — Я переборщил, — говорит он на следующий день, когда находит Чую на пирсе через несколько дней. Тот руководит разгрузкой товара. Дазай наваливается на него со спины, ставит подбородок на макушку, пользуясь преимуществом роста, и не отлипает, даже когда Чуя ощутимо дергает головой.              Поняв, что так просто от навязанной ноши не избавиться, Чуя мрачно косится в его сторону:              — Если ты скажешь «извини», я подумаю, что ты вместо того, чтобы в очередной раз порезать себе вены, промахнулся и сделал себе лоботомию.              — А промах обусловлен тем, что я выпил все запасы алкоголя, переживая за твое чуткое сердечко, которое до сих пор чувствует вину за чужие смерти, — Дазай не остается в долгу, и Чуя сводит брови к переносице еще сильнее, хмурясь уже серьезней.              — Это не твое дело, — теперь он двигает головой уже по-настоящему сильно, сбрасывая подбородок Дазая с себя.              — Брось, Чуя, ты не виноват, — и в этот раз Дазай тоже искренен.              — Записался в психологи?              — В реалисты, — отбривает Дазай. — Что насчет ужина? Я угощаю.              — А сказать обычное «извини» язык не повернется? — Чуя скептически приподнимает брови.              — Зато повернется на кое-что другое, — недвусмысленно растягивает губы в улыбке Дазай, и Чуя только закатывает глаза.              У Дазая поворачивается не только язык. Поворачиваются руки, хватающие Чую за бедра, чтобы принянуть ближе, поворачивается голова, когда поцелуй становится еще более глубоким, поворачивается и делает круг все внутри него, когда оказывается, что Чуя целуется умело, восхитительно и очень жадно, горячо дыша в рот и впиваясь пальцами в волосы на затылке, не давая отстраниться дольше, чем на мгновение, чтобы шумно вобрать носом воздух.              Если Чуя до этого никогда не целовался, то Дазай готов выстрелить себе в голову. Несколько раз.              И почему-то чужой опыт сейчас совершенно не волнует, не хочется даже задавать вопросов, был ли это Альбатрос, та наглая шумная девчонка или кто-то еще. Дазай проваливается в эти мгновения, полностью теряя контроль над умением мыслить хоть немного связно. И это во сто, тысячу, нет, миллион раз лучше, чем целовать бесчувственно лежащего Чую. Или даже лучше, чем Дазай мог себе представить в тех уголках подсознания, которые не поддавались разумному и логичному.              Позже, уже в своей квартире, пустой серой коробке, уютность которой его мало заботит, он смотрит в свое отражение в запотевшем после горячего душа зеркале и кусает и без того все еще раскрасневшиеся губы.              — Это гормоны, — говорит он вслух. И сам себе не верит.              Доверие — глупое чувство, не имеющее под собой основания, состоящего из очевидной логики. Люди предают так же легко, как покупают кофе. Дазай всю осознанную жизнь считает умение людей доверять друг другу самым бестолковым. Пока не сталкивается с тем, что еще хуже.              Привязанность.              Она обжигает изнутри, опаляя легкие и глотку чем-то горьким, ядовитым и почему-то сладким. Дазай чувствует перед ней не поддающийся объяснениям страх на кончиках пальцев. И ему это не нравится. Он трет губы тыльной стороной ладони до тех пор, пока они не становится полностью сухими, а от трения не начинает болезненно колоть.              — Хватит, — твердо говорит он себе в зеркале. И больше не соглашается на тренировки с Чуей, сводя их общение за пределами совместных миссий к нулю.              Не похоже, что Чуя против, потому что он ни разу не звонит, не вспоминает при встречах тот странный вечер с бесконечно долгими поцелуями, от которых теряется ощущение времени, и предпочитает кидаться раздраженными комками фраз, а не томными выдохами в чужой рот.              В конце концов, Дазай сам оказывается тем, кто предает. Он даже не удивлен. Кажется, он всю жизнь был готов к этому.              На его душе не скребут кошки, ему не стыдно, он не давал никаких клятв и лишь однажды думает, что Чуя теперь не сможет пользоваться Порчей, потому что их тренировки так и не увенчались успехом. Отдаленно посещает мысль, что и Мори не вынудит Чую пользоваться чем-то настолько разрушительным без возможности это остановить вне критической ситуации. Это почему-то успокаивает, и от сиюминутного, тут же задавленного глубоко внутрь чувства облегчения становится гадко и до отупления безысходно.              Явственно, на поверхности, так близко, что можно потрогать, болтается только чувство вины. И Дазай наконец понимает, чем накрыло Чую при упоминании Альбатроса.              Ода снится только единожды. Дазай ему благодарен.              — Я бы позвал тебя в агентство с собой, у их главы есть очень полезная способность. Возможно, тебе бы это помогло в дружбе с твоим внутренним демоном, — Дазай садится на соседний стул и так, словно между их последними мирными посиделками не было пробела длиною в несколько лет, забирает у Чуи бокал из рук и делает глоток.              В этот раз Чуя находится в небольшом, но уютном баре. Дазай знает, что Чуя любит тут бывать по воскресеньям и иногда по средам.              Держи друзей близко, а врагов еще ближе, верно?              Подсознание ехидно скалится: друзей ли? врагов ли?.              — Я бы все равно не пошел, — Чуя не взрывается при виде Дазая, не пытается ему угрожать, только устало смотрит на то, как его бокал пустеет и заказывает второй. — Вспорол бы тебе горло и принес твою голову боссу, как трофей.              — Потому я и не позвал, — Дазай хмыкает, но без веселья и без привычной гадливости. Просто сухо, словно констатируя факт. — Ты слишком верный пес, только выбрал не того хозяина.              — Следи за словами, — взгляд Чуи в одно мгновение темнеет, и почти мирная атмосфера становится напряженнее.              — Я четыре года за ними следил, — обезоруживающе улыбается Дазай — в этот раз почти искренне. Впервые за много месяцев. Как будто целая жизнь.              Они целуются, только когда перешагивают порог квартиры Чуи. Дазай ждет, когда он снимет пальто, шляпу, расстегнет верхние пуговицы рубашки, и только лишь на перчатках перехватывает за запястья, говоря в ответ на вопросительный взгляд:              — Я сам.              Ему всегда хотелось попробовать.              Язык скользит по венам, слегка выпирающим через светлую кожу, поддевает мягкую ткань перчатки и лижет узкую ладонь под ней. Чуя сглатывает. Дазай, не сводящий с него глаз, видит, как дергается его кадык, как в одно мгновение раздуваются ноздри, как ежесекундно сжимаются губы в невыразительных гримасах — будто он хочет что-то сказать, но так и не решил, что именно.              — Приди в себя, — шепчет Дазай ему на ухо.              Чуя моргает и удивленно смотрит в ответ. Дазай растягивает рот в улыбке:              — Ого, работает. Ты все-таки не такой уж и бесталанный шпиц.              — Я буду тем, кто тебя убьет, — обещает Чуя, морщась и награждая тычком в бок. Весьма болезненным.              — Ты уж постарайся.              Чуя старается. Старается так, что теряет контроль над собой, становится чужой марионеткой и размахивает пистолетом, словно игрушкой из детского магазина. Чуя, настоящий Чуя, не такой. Он не приветствует огнестрельное оружие, предпочитая холодное — воспитание Коё на нем сказалось, — но по большей части редко в нем нуждается.              Холодное дуло пистолета холодит разгоряченную кожа на лбу, и Дазай думает, что плыть по течению — это не так уж плохо. А Чуя — это тот, кто всегда исполняет обещания. Удивительная ответственность и благородство у того, кто вырос на улице и из бездомной собаки превратился в привилегированного бультерьера. Дазай ловит себя на мысли, что всегда немного удивлялся тому, как Чуя, буквально потерявший семь лет жизни, стремительно обучался и поглощал все новое с удвоенным рвением. И, пусть он никогда в этом не признается вслух даже собственному отражению в зеркале ванной комнаты, если бы Чуе добавить те утраченные годы, он бы к своим двадцати двум взобрался еще выше. Пока Дазай все это время болтался в течение реки, не зная, куда себя деть.              Наверное, именно в этом их разница.              Чуя всегда исполняет обещания, Дазай — тот, кто привык нарушать его планы.              Поэтому он, морщась от боли в прострелянном плече — и Чуя еще за это заплатит, — мгновенно вспоминая интонацию: негромкую, вкрадчивую и пропитанную твердой уверенностью, говорит:              — Чуя, приди в себя.              У Дазая свои рефлексы. Он говорил это, наверное, сотни тысяч раз на их тренировках. Кажется, это было много жизней назад. А раскаленная пуля в нынешней обжигает его лоб, пропарывает кожу, а потом внезапно свистит где-то над ухом, дробя стену. Дазай не успевает ни вскинуться, ни отследить следующее движение, потому что боль пронзает второе плечо, заставляя сдавленно застонать сквозь зубы, не давая еще одного повода насладиться концертом.              Только спустя мгновение он поднимает голову и только на миг встречается взглядом с Чуей перед тем, как тот прячет осознанное выражение лица за спадающими на лицо волосами и тенью полей шляпы.              «Вот ублюдок», — думает Дазай.              «Совсем необязательно было стрелять во второе плечо, злопамятная дворняжка», — мысленно скрипит зубами он.              «Исполнишь свое обещание в другой раз, Чуя», — улыбается он краешком рта.              — Наконец-то, — едва слышно говорит он вслух, сползая по стене.              Где-то сверху шумно дышит Чуя, и Дазай, закрывая глаза, вверяет контроль над ситуацией ему.              В конце концов, доверие — отвратительная штука, но порой настолько искусительная, что отказаться невозможно.