Это тренд?

      Жизнь Антона Шастуна — ученика одиннадцатого класса, стремительно катилась под откос. Экзамены были уже на носу, а родители, словно заевшая пластинка, не уставали напоминать о потраченных на репетиторов суммах, превращая каждый семейный ужин в пытку. Всякое упоминание этого чёртового ЕГЭ вгоняло Антона в состояние глухой и вязкой апатии. Он и так еле выбрал предметы, которые будет сдавать, а тут нужно готовиться к ним, а после вообще сдавать вступительные в университете мечты. Дни слились в бесконечный, монотонный конвейер: утро в школе, затем обязательный визит к репетитору, а вечером — унылое мельтешение вебинаров в онлайн-школе. На выходных дела обстояли куда хуже, родители были дома, и гул их голосов, хлопанье дверей и бытовой шум разбивали любую попытку сосредоточиться. Конечно, можно было сбежать в кофейню или библиотеку, чтобы поучиться там, но стоило Антону сделать хотя бы шаг в сторону входной двери, как его ждала не просто часовая лекция о том, какой он плохой, так еще и домашний арест. С каждым днем учёба становилась все сложнее, а силы убывали в геометрической прогрессии. За три месяца Антон успел переболеть пять раз, и каждый больничный был лишь формальностью: даже с температурой и изнеможением он продолжал сидеть над учебниками. В какой-то момент парень урезал сон с жалких шести часов до четырёх, и теперь к хронической усталости добавился тяжелый, гнетущий недосып. Стресс пожирал его изнутри: с лица сошли краски, на щеках заострились скулы, а под глазами залегли глубокие, болезненные тени. В теле поселилась непрекращающаяся дрожь — коварный тремор, делающий пальцы непослушными. Организм, лишенный отдыха и покоя, медленно сдавал позиции, и Антон всё чаще падал в обмороки. Почти всегда это происходило в пустой квартире, и его «полёты» оставались незамеченными, но пару раз Шастун отключался прямо на уроке, знатно пугая учителей и одноклассников. Особенно сильно эти сцены тревожили Арсения. Арсений стал одноклассником Антона только в этом году, но буквально за день расположил Шастуна к себе. Попов был высоким брюнетом с пронзительно-голубыми глазами, в которые только и хотелось, что смотреть без перерыва, утопая в их прохладной глубине. Улыбка у Попова была голливудская — ослепительная и обезоруживающая, от которой у Антона подгибались колени. С того самого дня, как новенький впервые переступил порог их класса, Шастун понял, что попался на удочку под названием «любовь». Арсений же держался ровно, не проявляя ответных знаков внимания. Максимум, на что мог рассчитывать Антон, — это статус лучшего друга, не более.

***

      В один из таких беспросветных дней усталость накрыла Антона с головой. Его не смогли разбудить даже самые настойчивые трели будильников. Он очнулся ближе к часу дня с тяжелой головой и абсолютным отсутствием как физических сил, так и малейшего желания существовать. — Как же я заебался, — едва слышно прошептал он, глядя в белый потолок. Стоило Антону открыть глаза, как тот заметил, что руки трясутся пуще прежнего, а при попытке подняться, сознание предательски меркло, роняя его обратно в постель. Пытаясь отвлечься от своего состояния, Шастун взял телефон и погрузился в бесконечную ленту Тик-Тока. Среди ярких, бессмысленных роликов его взгляд зацепился за один странный, набирающий популярность тренд. Парню показалось, что именно это абсурдное, отчаянное действие могло бы разом решить все накопившиеся проблемы. Или, по крайней мере, поставить в этой изматывающей гонке жирную точку. За помощью в осуществлении этого сомнительного плана Шастун решил обратиться к единственному человеку, который всё еще что-то значил в его рушащемся мире, — Арсению. Вы: Арс, привет. Выбери, пожалуйста: 🔴🔺️🟥❌️❤️ Арсюша: Дарова, Шаст, а для чего это? Ты, кстати, почему в школу сегодня не пришёл? Мне так скучно было, ты не представляешь. Вы: Да так, увидел где-то, решил друзей поспрашивать. А в школу не пришёл, потому что хреново мне. Башка с самого утра раскалывается так, будто по ней кувалдой настучали. Арсюша: Ну ты блин, как обычно, выздоравливай быстрее, мне одному грустно и невкусно. Кстати, надеюсь, я первый, кого ты этим озадачил?) Вы: Конечно, мог бы и не спрашивать. Ну так что скажешь? Арсюша: Ну, думаю выберу сердечко, все-таки красивая штука, любовь обозначает. Вы: Спасибо большое, Арс, ты настоящий друг, никогда тебя не забуду. Отправив последнее сообщение, Антон отшвырнул телефон в сторону, словно тот внезапно обжёг ему пальцы, и предпринял новую попытку подняться. На сей раз тело подчинилось — медленно, нехотя, но с первой попытки. Руки дрожали мелкой, предательской дрожью в предвкушении задуманной экзекуции, а в голове метались разные мысли от «Наконец-то всё это закончится…» до панического «А может, не надо? Может, есть другой выход?» Ноги, будто обретя собственную волю, сами принесли его в ванную. Там, в резком свете лампы над зеркалом, его взгляд упёрся в собственное отражение. Пальцы сами собой потянулись к бритвенному станку, лежащему в тумбочке под раковиной. Движения были машинальными, отточенными: разобрать пластиковый корпус, вынуть тонкую полоску металла, манящую своим холодным, смертоносным блеском. Зажав лезвие в непослушных пальцах, Антон замер, словно окаменев. В эти же мгновения телефон, брошенный где-то в комнате, захлёбывался беззвучной вибрацией и вспышками входящих сообщений и звонков. Арсюша: Антон, я тут загуглил твой тренд, только не говори, что ты правда решил это снять. Если у тебя случилось что-то, давай поговорим просто. Арсюша: Шаст??? Арсюша: Шастун, блять, ответь мне немедленно! Ты там опять в обморок грохнулся?! Арсюша: Всё, придурок, я к тебе бегу, и если ты там просто дрыхнешь, клянусь, так по башке настучу, что мало не покажется. Арсений, конечно, прекрасно знал, что Антон далеко не всегда отвечает сию секунду. Но сейчас в душе у него творилось что-то неладное — липкое, холодное предчувствие беды скручивало внутренности в тугой узел. Тишина в ответ на его сообщения больше не казалась обычной рассеянностью друга. Она была звенящей, неестественной и пугающей до дрожи.

***

      Антон так и стоял в ванной, сжимая лезвие подушечками пальцев. Металл был до отвращения холодным и каким-то слишком лёгким для того груза, который он на себя возлагал. Тишина в квартире звенела, и в этой пустоте единственным ориентиром оставалось то самое, присланное Арсением сердечко. Оно больше не казалось просто эмодзи в телефоне, теперь оно представлялось Шастуну спасательным кругом, последним доказательством того, что в этом изматывающем, высасывающем жизнь марафоне он кому-то небезразличен. Парень сел на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к бортику ванны. Левый рукав домашней футболки был небрежно засучен до надплечья, полностью обнажая плечо и внутреннюю сторону предплечья— бледную, с тонкой сеткой голубоватых вен. Пальцы правой руки подрагивали, из-за чего лезвие выписывало в воздухе неровные зигзаги. Антон глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть в ледяную прорубь, и приставил острие к коже, чуть ниже сгиба локтя. Первая линия вышла жалкой, неровной царапиной. Кожа покраснела, но не поддалась сразу и Антон надавил сильнее. Лезвие, заточенное для срезания щетины, вошло в плоть с неожиданной, пугающей лёгкостью. Сначала возникло лишь ощущение тупого давления, а затем жгучая, отрезвляющая боль. Шастун зашипел сквозь зубы, но руку не отдернул. Наоборот, он повёл лезвием вниз, прочерчивая первую изогнутую половинку сердца. Кровь начала выступать рваными бисеринами, тут же сливаясь в тонкую алую нить, которая побежала вниз по запястью. Мир вокруг сузился до размеров этой линии. Боль заглушила гул в голове и заставила наконец замолчать тревожный внутренний голос. Вторую половинку он выцарапывал уже тщательнее, стараясь, чтобы изгибы вышли симметричными, хотя руки предательски тряслись, а лезвие норовило соскользнуть в сторону. В месте, где линии должны были сойтись, он нажал чуть сильнее, чем следовало, и на коже образовалась глубокая бороздка. Антон на мгновение замер, глядя, как рана быстро наполняется тёмно-красным веществом. Было больно, очень больно, но именно это чувство сейчас казалось единственным честным и осязаемым во всей его жизни. Оно смогло заменить апатию и заставить мозг замолчать. Шастун отнял лезвие от руки. На предплечье, окружённое воспалённо-красной каймой, набухало кровью то самое сердце — символ любви, о котором говорил Арсений. Антон смотрел на него, часто моргая, потому что пелена слёз застилала глаза. Но его не покидало желание продолжить начатое и сделать ещё несколько взмахов лезвием. Это желание было липким, навязчивым, оно пульсировало где-то в затылке, нашёптывая, что одной фигуры недостаточно, и нужно больше, глубже, чтобы вытравить из себя всю ту чёрную пустоту, что скопилась за эти месяцы. Чтобы боль стала настолько громкой, что могла заглушить даже память о ЕГЭ, о родительских упрёках, о четырёхчасовом сне и дрожащих, непослушных пальцах. Антон снова поднёс лезвие к предплечью, чуть выше уже вырезанного сердца. Рука ходила ходуном, но он упрямо приставил металл к коже, слегка наискосок, намереваясь прочертить вторую фигуру. Может быть, ещё одно сердце или слово — какое-нибудь короткое, на три буквы, чтобы вместило в себя всё. Или просто полосы, глубокие и ровные, чтобы смотреть, как алое заполняет их, словно реки после ливня. В голове стало подозрительно тихо, и в этой тишине билось только одно: «Сделай это. Сделай. Станет легче. Хотя бы на минуту». И Антон сделал, он надавил, лезвие скользнуло, оставляя первый надрез. Кровь выступила мгновенно, заструилась по уже испачканной коже, смешиваясь с предыдущими каплями. Боль вспыхнула и отступила, оставив после себя лишь тупое, ноющее тепло. Из глубины квартиры донёсся приглушённый, вибрирующий гул — телефон разрывался от звонка. Но Антон даже не пошевелился, он продолжал сидеть на полу, прижав окровавленное запястье к груди, и чувствовал, как липкая влага пропитывает ткань футболки. В голове не осталось ни одной мысли, только пульсирующая боль, подтверждающая, что он всё ещё жив.

***

      Услышав настойчивый дверной звонок, Антон медленно повернул голову, мозг не соображал, но когда он почувствовал, что есть шанс спастись, то дал команду, и тело отправилось в прихожую. Единственное, что могло смутить незванного гостя, так это лезвие в руке и окрававленное запястье из которого всё ещё, но уже медленнее стекала струйка крови. Подойдя к входной двери, Шаст машинально повернул ключ в замочной скважине и открыл её. На пороге стоял запыхавшийся Арсений. Попов явно спешил сюда, на его лбу выступили капли пота, а дыхание было затрудненным. Когда голубоглазый увидел всю эту «прекрасную картину» он моментально сорвался с места. — Придурок! — закричал Арсений и набросился на Антона в попытках выкинуть лезвие из его рук. Парни повалились на пол, брюнету не составило труда вырвать острый предмет из руки Шастуна, так как тот банально был в прострации и вообще не соображал, что происходит. — Сука, Шастун, у тебя вообще башка не работает?! Ты что творишь?! — на эти вопросы Антон вообще никак не отреагировал, он просто лежал на полу и смотрел в потолок, почти не моргая. — Антон! Очнись, блять, — Попов попробовал пару раз ударить друга по щекам, чтобы привести того в чувства, но это не помогло. Следующим этапом «спасения» было обливание водой. Найдя на кухне пустой стакан и налив туда прохладной жидкости, Арсений вернулся обратно. Голубоглазый резко выплеснул воду в лицо Антона. Холодные капли попали в нос и рот, заставляя Шастуна судорожно вдохнуть и, наконец, сфокусировать взгляд. Зрачки, расширенные от шока и истощения, медленно сузились, отражая склонившееся над ним лицо Попова — напуганное, злое и до боли родное. — Арс?.. — голос Антона прозвучал тихо. Он попытался пошевелиться, но осознание реальности ударило под дых. Левое запястье начало гореть, а перед глазами поплыли чёрные пятна. — Хуярс! — Попов почти рычал, но руки его, вопреки грубому тону, аккуратно подхватили Антона под мышки, помогая сесть и опереться спиной о стену коридора. — Ты что творишь? Ты хоть понимаешь, что сейчас чуть не сдох из-за какого-то ебаного тренда?! — Арсений быстро стянул с себя толстовку, оставаясь в одной футболке, и, не раздумывая, прижал мягкую ткань к порезу на руке Антона. Тот поморщился, издав тихий стон. — Я просто не могу больше, — из глаз Шастуна брызнули слезы, прокладывая дорожки по бледным, осунувшимся щекам. — Репетиторы, баллы, родители… Арс, я как будто в клетке. Я не вывезу этот университет, вообще ничего не вывезу. Я просто хотел, чтобы всё замолчало, хотя бы на пару минут. Попов замер. Гнев в его глазах мгновенно сменился такой острой горечью, что Антону стало еще больнее. Арсений перехватил его правую, здоровую руку и крепко сжал своими пальцами. — Посмотри на меня, — приказал Попов. — Шаст, смотри на меня! — Антон поднял взгляд. Голубые глаза Арсения сейчас казались не холодным льдом, а глубоким океаном, в котором хотелось утонуть, но не ради смерти, а ради спасения. — Никакой ВУЗ, ни один бюджет и ни одна золотая медаль не стоят этого, — Арсений кивнул на окровавленную ткань. — Ты думал, я выбрал сердечко, потому что оно красивое? Антон, я выбрал его, потому что ты мне дорог. Потому что я каждое утро иду в школу только ради того, чтобы увидеть твою лохматую макушку. А ты решил всё закончить из-за родителей, от которых ты съедешь через пару месяцев. Антон замер, перестав дышать. Сердце, которое, казалось, уже давно билось через раз, вдруг пропустило мощный удар. — Что ты сказал? — прошептал он. — То и сказал, — Арсений осторожно поднял его на ноги, придерживая за талию. — Сейчас мы идем на кухню, я промою это, перевяжу, а потом позвоню твоим родителям. — Не надо! Они убьют меня! — Антон дернулся, но Арсений прижал его к себе сильнее. — Не убьют. Скажу, что скоро пробник и мы будем готовиться к нему вместе. Моя мама не будет против, если ты пару дней поживешь у нас. И вообще, Шаст, ты будешь спать, столько, сколько захочешь, и есть, тоже, то что захочешь. И никакой учёбы, слышишь меня? Они дошли до кухни, Арсений усадил его на стул и начал рыться в шкафчиках в поисках аптечки. Его движения были резкими, но четкими. Когда перекись зашипела на коже, Антон зажмурился, вцепившись пальцами в край стола. — Почему ты пришел? — спросил Антон, когда Арсений начал аккуратно бинтовать руку. — Ты же не знал… — Знал, — отрезал Попов, не поднимая головы. — Ты когда написал про «никогда не забуду», у меня внутри всё похолодело. Это прощальное сообщение, Тох, такое не пишут «друзьям» после глупого опроса из Тик-Тока. Закончив с повязкой, брюнет не отстранился. Он остался стоять вплотную, положив ладони на плечи Антона. В тишине кухни было слышно только их неровное дыхание. — Больше никогда, — тихо, но твердо сказал Арсений. — Слышишь? Если станет хреново — звони, я приеду. Если захочется выть — приходи, повоем вместе. Если решишь, что не сдашь — да и хрен с ним, пойдем работать в кофейню вместе. Но не смей больше причинять себе вред, я тебя умоляю, — Арсений медленно наклонился и коснулся губами лба Антона — осторожно, почти невесомо. — Ты мне нужен живым, Шастун, понял? — Антон уткнулся лбом в живот Попова и впервые за последнее время почувствовал, что он не один. Что клетка, в которую он сам себя запер, наконец-то дала трещину. — Понял, — всхлипнул он, сжимая край футболки Попова. — Арс… я тоже, ну тебя с самого первого дня. — Знаю, придурок, — брюнет запустил пальцы в спутанные кудри Антона. — У тебя всё на лице написано, а теперь собирайся, пойдём отдыхать. И попробуй только не уснуть через пять минут, после того, как я тебя уложу, лично придушу.