Пробный период

      По телевизору мутно вещает полуразложившийся труп Арстоцкова. Он уже проиграл выборы четыре года назад, когда ещё был живой, и сейчас у него шансов мало. Наверное, за него проголосуют другие трупаки — все хотят видеть в Госдуме таких, как они. Бате вообще насрать и похуй, он просто пялится в него в попытке уйти от реальности, в которой у него, оказывается, есть жена и пизденыш, а не один только костюм в шкафу и рабочее место. Я хватаю последнюю купюру с тумбочки и засовываю в карман — на колу хватит. Мама мешает куски животных в сковороде. — Ты куда? — Гулять. И так каждый ебучий день. Если честно, я не хочу думать про дом, хоть и провожу там так много времени. Я типичный. Простой. Люблю смотреть на дохлых негров и блевотину, а ещё на жирных проституток и свои мышцы. Обыкновенный. Небо серое, земля тоже, как будто я в советском фильме. Как же я заебался жить в Саратове. Помните песню про то, что на его улицах много золотых огней? Так вот, пиздеж это. Трава, земля, дома, машины, кошки, собаки, говно, дым, облака, бомж, опять трава, ноги болят. О, киоск. За прилавком нет трупака, но мне похуй. Батя бомбит на них, мама боится, а мне поебать. Они ведут себя, как все остальные, только воняет от них, как от бомжей. Полностью они исчезают, когда все мясо спадет с костей. Умирают ли? Зависит от состояния мозга. Какой-то чернобыльский ген. Смотрю на старуху за стеклом. — Добрый кола, одна штука. Она принимает деньги, даёт бутылку. Я как алкаш нахуй. Отхлебываю тут же из горла. На вкус как лето тридцать первого. Пахнет выхлопными газами и пивом.

***

      Идём с Андрюхой по улице. Он называет меня ВладиСлейв, я никак его не называю. Я допиваю колу, и он берет бутылку, вставляет член в горлышко и ссыт. — Ты бы сожрал запеканку из подзалупного творожка за тысячу долларов? — Да я и за бесплатно его ем, так что да. А ты? — Ну, если в нее ебнут сахара и ещё какой-то залупы, то да, вкус хуя оно перебьет. Да и вообще тысяча есть тысяча. — А если доллары будут зимбабвийскими? — Похуй, главное, что не за бесплатно. А вот ты, например, что выпил бы: литр спермы или литр говна? — А сперма человеческая? — Да. — Тогда, естественно, сперму. Я не Сорокин, ебана рот. С этими словами Андрей заканчивает ссать и кидает бутылку в кусты, попадая в бродячую собаку. — То есть ты подтвердил, что выпил бы сперму. То есть ты пидор, выходит. — Главное, что не зоофил. Или педофил. — То есть труп бы ты выебал? — Ну да, а хули не? — От них же несёт, как от свалки. — Пизда есть пизда. — То есть ты и транса бы трахнул? — Я могу трахнуть даже машину в выхлопную трубу. О, бля, а это чё за залупа? Он показывает на серый ящик с инструкциями и каким-то отсеком. — Бля, так это лицевой автомат. Не думал, что в наших ебенях такое выставят. — Ну пиздец. Больше у него слов не находится. Я подхожу ближе. Похоже на автомат со жрачкой, но стекла, через которое видно хавчик, нет. Вместо него электронный дисплей, который скоро обрисуют граффити и разъебут к хуям. Даже не хочу читать инструкции, я их и так знаю. Видел, когда ездил в столицу. — Затестишь? — спрашивает Андрей, подходя ко мне. — Ты вроде хотел к Лике подкатить. Меня аж дёрнуло, хотя нихуя не холодно. Сраная пизда, которая меня не отпустит, даже если сдохнет. Арийская внешность, на нее бы у Гитлера был плотный стояк. Волосы до плечей и эта ебанная улыбка, которой она проникает в самую душу. Сука, как же больно. — Зацени, я научился блевать без рук, — ржу я, пока желудок сводит спазмом и выворачивает. Андрей с отвращением отступает, чтоб жидкая блевота, на 90 процентов состоящая из колы, не попала на его паленые китайские кроссы. Пиздато-то как. Весна — наипиздатейшее время года. Весной даже блевать уютнее. — Ладно, похуй, не буду ее вспоминать, — говорит Андрей, почесывая яйца. Нам по четырнадцать, и нам поебать на окружающую среду. Мы поколение ебланов и аутистов. Я лично типичным себя считаю потому, что я дегенерат. Андрей тоже. Жизнь пиздата. — Да пиздатая идея. Го сейчас возьму чей-то еблет. — Чей? Мой, что ли? — Нет, блять, Чикатило. Хуй знает, найду кого-то. — Лика на тебя дрочить будет. — Не давай надежды, бебра ты ебучая.       Конечно, если есть возможность взять чужое лицо, количество преступников увеличится, но теперь, когда трупы воскресают, всем абсолютно похуй. Их даже ловить легче. Единственный минус, что если ты инвалид, то на тебя будут косо смотреть. Похуй, если ты потерял ногу в аварии или родился без нее — в глазах бабок у подъезда ты маньячина. Правда, мало кто сдает ноги в такой хуйне — чаще всего суют пальцы. Я так и сделаю. Мамке скажу, что отгрызли псы. Бате вообще будет похуй. — Ты вообще знаешь, где она живёт? — спрашивает Андрюха, пиная рандомный камень. — Примерно, — пожимаю плечами я, подходя к автомату. — Только надо придумать предлог, чтоб прийти к ней в сычевальню. — Скажи, типо ты родственник. — Ага, бля, так она и поверит. Хуй там плавал. Ещё думай. — Это ты сдал год на четверки и пятерки, а меня маман дома за тройки пиздила, ты умнее, ты и думай. Ввожу имя и фамилию. Автомату похуй, что в него впишут, поэтому ввожу «Залупотрон Негрович» и нажимаю на зелёную стрелку. Принимает. С хуя ли ему не принять? Выбираю еблеты из ассортимента. Выдает каких-то дедов, поэтому в поле возраста ввожу «13-15». Теперь нормально. Пропускаю азиатов и таджиков. Наконец вижу нормальный фейс, выбираю его. — Бля, ты туда хуй совать не будешь? — спрашивает Андрей. — Какой хуй? Палец, бля. Мизинец. — Расскажи, как это, когда тебе там палец отъебввают, Я тоже потом попробую. — А тебе нахуя? Ты же вроде пока никого не хочешь выебать. — Я не за этим. Хочу спиздить бабки у какого-то пидора, чтоб баб Люда себе глаз подлечила. — Ну, бля, удачи, — вздыхаю я и вставляю палец в маленький отсек. Пластмасса холодит кожу. Нажимаю красную кнопку и сразу же начинаю орать. — Чё, так больно? — встревоженно спрашивает Андрей. — Да не, я прикалываюсь, — угараю я, убирая руку, когда дисплей загорается зелёным. Кровь стекает в поддон внизу автомата. — Кстати, ты замечал, что эта хуйня ни к чему не подключена? — Жека говорит, она на крови работает, — с серьезным еблом отвечает он. — Она инженер, ей знать вернее. — Ага, бля, а ещё она в Сатану верит и приносит ему в жертву крыс, так что не слушай ее. — А больно или нет? — Да не, чешется только нахуй. — Ты регенерацию ставил? — Да, — вяло шевелю пальцевой культей. Поверх места, где был палец, розовая кожа. — Ну как я? Сексуальный? — Да вообще заебись, — показывает палец вверх Андрей. Пока ты тут орал, я придумал схему. — Какую? — Слушай, бля, найди коробку на мусорке, скажи, типо ты доставщик. Позвони в ее хату, отдай эту хуйню, а если она скажет, что такого не заказывала, пусть идёт нахуй. — Да ты мудрец нахуй! — хлопаю этого долбаеба по плечу. — Го искать? — Го.

***

      Судя по часам на телефе, мы десять минут искали коробку и ее наполнение, и ещё двадцать три пиздовали до дома Лики. Осталось тридцать семь минут. В общем, дохуя. — А она точно не просечет, что это я? У меня и так мизинца нет. — Да не ссы. Не говори, как даун, и все заебись будет. Набираю номер в домофоне. Слышу голос консьержки: — Кто там? — Откройте, доставка в тридцать пятую квартиру, — стараюсь звучать уверенно. Домофон пикает, Андрей садится на лавочку с телефоном, чтоб апнуть Поко в бравле, и я захожу в подъезд один. Смотрю на консьержку перед тем, как зайти в лифт. Эта точно дохлая, но умерла не так давно — дня два назад. Запаха пока не чувствую — может, из-за стекла. Нажимаю кнопку этажа, тяжело дышу. Лика. Какой же я тупой. Наконец эта хуйня останавливается (лучше бы застряла) и я встаю возле двери с номером 35. Жму кнопку звонка. Хочется орать. Слышу шаги. Это она, блять, она! Дверь открывается. — Добрый день? — не говорит, а именно спрашивает она, и внутри все трясется. — Вы Елизавета Ван Дер Берг? — блять, что за хуйню я сморозил? Главное, что уверенно. — Нет, — пожимает плечами она, смотря на коробку в моих руках. — Вы адресом ошиблись. — Прошу прощения за беспокойство, — стараюсь звучать уверенно, а потом все, как в ебучих фильмах. Бросаю коробку (в ней, кстати, старый гаечный ключ, грязный плюшевый кот и кусок трубы для веса) на пол и хватаю ее за плечи, притягивая к себе. Прижимаюсь губами — не ебу, как целоваться, так что делаю, что умею — и пытаюсь ее почувствовать. Она вырывается, как ебучий кот из моей хватки. Я съебываю, она орет мне вслед. Вниз по ступенькам, мимо консьержки, во двор к Андриано Челентано. Этот даун сидит на лавочке и доигрывает катку в шд. — Ты ее трахнул? — отстранённо спрашивает он. — Нам пизда! — ору я, убегая. В сердце радостно колотится счастье. Чистое, как родниковая вода. Я и не думал, что кому-то может быть так хорошо и в то же время так страшно. — Беги, еблан! — Подожди, мне до следующего ранга пять кубков осталось, дай доиграть! — орет этот ебаклак. Слышу бег Лики и бегу на дорогу. Не замечаю фуры, и кости сминает в кашу, хоть я и не чувствую боли. Все так быстро, что Андрей охуевает и забывает даже про бравл. Лика выходит из дома с моей коробкой в руках, роняя ее на асфальт при виде моего трупа. Бля, я тоже стал ходячим мертвецом. Но теперь насрать уже. Главное, что у меня ещё чужое лицо. Лика никогда меня не вычислит, только если Дрон не расскажет. Но он чел надёжный. Ору по-китайски, чтоб она не поняла: — 我爱你， 白痴！我爱你！       Мамка дома наорет, что я запачкал футболку.