Heartelss

Боль. Оглушающая. Сердце из груди словно кто-то вырезал и зашил следы своего преступления криво, оставляя кровь теперь сочиться сквозь швы. Она больше не имеет своего конечного органа, безостановочно растекаясь вокруг лежащего тела. Человеком такие остатки назвать нельзя. У человека есть два жизненно важных органа — мозг и сердце. Пока работает одно — работает второе. Если нет чего-то одного — человек перестает существовать. Его больше нет. Ни человека, ни личности. Был убит ошибкой природы, лицом так схожей с Альбедо. Его место почти что занявшей, под ногами путающейся до бесконечности. Да что просто схожей? Они ведь почти полностью идентичны. Ни одна живая душа бы не догадалась. Мертвая бы тоже. Просто не успела бы заметить хоть какую-то разницу поплывшим, умирающим сознанием. Алая жидкость медленно стекает с меча, обжигая будто бы холодную сталь. На лице исказившемся — жадная, безумная улыбка, требующая ещё и ещё жертв. Больше крови, словно она смыслом жизни его собственной была. Истиной мира настоящей, наполняющей все и вся смыслом. И тот второй, идентичная самодовольная копия, смехом захлебывается, проходясь по ещё теплому телу ботинком, нещадно те в крови марая. Горячей, но уже не обжигающей. Остывающей с каждой прошедшей секундой. Капля за каплей с меча. Минуту назад их было трое. Две минуты назад казалось, что показать возлюбленному своего собственного клона — затея хорошая. Светловолосый юноша улыбался, руку капитана в своей сжимая невероятно крепко, чтобы согреть. Вел со смехом все глубже и глубже, дальше в горы, в свою лабораторию среди снегов. В место отдаленное, одинокое, казалось бы. Только их там уже давно ждали. И вот он здесь уже один. Как говорят — в одном моменте. Между счастливым прошлым и одиноким будущим. Дрожащими руками Альбедо теперь сжимает лежащее на холодном снегу тело, стараясь навсегда запомнить последние объятия, последнюю улыбку. Окровавленный меч одиноко покоится неподалеку, блеском редким напоминая о себе, пока снегом пушистым его не замело. Снежинки опадающие же скроют все. Его любовь улыбается и сейчас, до сих пор, медленно остывая на руках юного алхимика. Словно издевается. Шепчет что-то, понимающее и успокаивающее, но юноша слов разобрать не может — лишь голос жадно запоминает, прильнуть как можно ближе пытаясь. Вся его одежда в чужой крови испачкана, мерзко прилипая к телу. Это ощущение навсегда в его мыслях останется, сопровождая запахом металла и воздуха свежего. Дальше — в будущем — абсолютная пустота. Минута, десять, тридцать, час. Он не помнит, сколько прошло. Не помнит, кто нашел их в таком состоянии, крепко прижавшихся друг к другу — уже не живому и изнутри мертвому. Крики, звучащие сквозь толщу воды — или крови — толпы людей, чьи лица размазаны, только очертания их и видно. Чьи-то сильные руки оттаскивают его, а тот рыдает и отбивается, прося не трогать, не прикасаться, не лишать его последнего контакта с холодной кожей, будто бы изо льда сделанной. Он умоляет дать ему возможность просто уйти следом. Ко всем богам обращается, в истерике заходясь снова, только-только утихнувшей, мечтая будущего одинокого не видеть. А потом дает показания скомканные, слова растягивая с дрожью в голосе. Рассказывает про двойника, что словно отражение из зеркала, взглядов снисходительных не замечая. Испуганных. Неверящих. Похороны Альбериха, при всем почете исполненные — Альбедо не решился на них идти. Слишком живо утекающее тепло помнил, реки крови и разорванную, обезображенную из-за меча грудную клетку. Пустую. На Хребет он еще долго не возвращается. Место это уверенно игнорирует, боясь не то двойника своего, копию сумасшедшую — убийцу — встретить, не то на место, где все случилось, пустым взглядом посмотреть и снова картину застывшую во времени воспроизвести. Было страшно, особенно в одиночестве оставаться. Но Альбедо оставался, заперевшись от всего мира в собственной комнате. Потому что больно было до ужаса, словно его собственное сердце сейчас в гробу вместе с трупом гнило, медленно разлагаясь под землей. Он в мире живых оставался и вместе с этим — рядом лежал, бледными руками кости сжимая. Как романтично — позволить организмам низшим их тела, в объятиях крепких сцепленные, медленно обгладывать, лишая оболочек необходимых постепенно. Но Кэйя там. А Альбедо остался здесь. И гниет морально, стараясь от боли и отчаяния не выть на весь дом, слезы бесконечные уже не смаргивая. Позволял им на ткань подушки стекать, капля за каплей. Как кровь теплая еще с меча медленно капала. Альбедо в кошмарах во время сна быстрого в эту ситуацию бесконечно возвращался, проигрывая одно и тоже. Сценка, конца не имеющая. Череда событий, в которых умирал только один. Его страдания бесконечно, кажется, длятся. Днем и ночью, в которых юноша с постели не поднимается, затхлый воздух сквозь свои легкие пропуская. Неизвестно точно, сколько времени проходит, прежде чем Альбедо что-то хорошее снится. Мозг устает одну и ту же картинку воспроизводить, отправляя ее на жизненное обеспечение. Он не забудет в итоге, просто еще один день своего бесполезного существования проведет, рассматривая в воздухе замершем пыль чудом летающую. Алхимик улыбается неловко, будто бы и правда в прошлое возвращаясь. Грудную клетку от накатившей нежности распирает, да любви бесконечной. Бабочки самые настоящие в животе летают, когда юноша щеку смуглую большим пальцем оглаживает. Живой и любимый. Теплый до дрожи где-то на уровне диафрагмы. — Тот самый двойник? Про него еще Путешественник рассказывал. — Кэйя заинтересовано взгляд понимает под чужим предложением увидеть того, кто выглядит точь-в-точь как его возлюбленный. И улыбается на прикосновение чужое к щеке собственной, ярко-ярко так, счастливо. Поцелуй кроткий и быстрый в середине ладони оставляет, внимания не обращая на ткань перчатки. Знает, что от действия этого сердце юноши тает еще больше, невольно в бешеном темпе заходясь. — Ага. Сам вернулся, раскаивался за содеянное и всё такое. Даже извинился, не поверишь. — Альбедо кажется непривычно нервным, пока поцелуй неожиданный, конечно же, не получает. И буря внутри него успокаивается, улыбкой искренней, влюбленной, на губах расцветая. В такие моменты он невероятно красивым, чарующим кажется. В этот раз он не в страхе и душащей его панике просыпается. Нехотя глаза раскрывает, прищурившись опухшими глазами от солнца слепящего. Оно лучами своими ласково по щекам бледным проводит, будто бы гладит успокаивающе. И прикосновениями своими согревает, словно сам Кэйя его сейчас коснулся, прося не плакать больше. Не скорбить. Пытаться жить дальше, выбираясь из рук крепких апатии, боли и ненависти к самому себе. Раньше другие руки его обнимали. И Альбедо глаза закрывает, чувствуя, как по щекам новые дорожки слез текут. Он колени к груди прижимает, на бок перевернувшись. Тело затекло от долгого статичного положения, но на физическую боль юноша внимания не обращает. В бесконечной пустоте душевной утопает, когда губу прикусывает, дрожащим запястьем касаясь собственного бедра молочно-белого. Кэйе они нравились. Кажется, до безумия — сколько поцелуев только на них было оставлено. Алхимик усмехается сквозь слезы, губы в ломанную линию поджимая. Приятное воспоминание отдается вибрацией по всему телу, когда он одну ногу выпрямляет, разминая пальцы на ногах. Все затекло и ныло — физическое под стать моральному, не иначе. Или сколько же он времени пролежал, не в силах даже себя по кусочкам собрать? Слезы продолжают течь, когда Альбедо дрожащей рукой белье собственное вниз стягивает, чувствуя себя невероятно грязным. Не из-за пыли на нем скопившейся, в буквальном смысле — из-за действий собственных, почему-то сейчас желанных. Последний раз лишь руки капитана касались его, до истомы доводя движениями ловкими. А сейчас он сам себя касается, по груди, от рубашки открытой, кончиками пальцев проводя. Юноша собственные соски медленно оглаживает, по ореолам со вздрогом невесомым проводя. Ладони — холодные, в них тепла не хватает живого. Человеческого. Но он колени на автомате поджимает, чувствуя, как смазка естественная, скупая на количества, бедра пачкает движением неловким. И шумный вздох на автомате вырывается, более на всхлип похожий. Конечно, рыдания ведь его до сих пор не останавливались. Ему противно от самого себя. Тошнота к горлу подходит, когда одной рукой Альбедо сжимает между пальцев один из сосков, потирая и оттягивая до боли отрезвляющей, а другую на собственный, еще вялый член укладывает, большим пальцем оглаживая головку. Он крайнюю плоть в сторону отодвигает, новый вздох — позора — не сдерживая. Его точно подслушивать не будут, слишком давно окружающих от себя оттолкнул. И чем он тут занимается — никто не узнает. Ткань наволочки прикусывая, голову наклонив, светловолосый алхимик глаз не открывает. Стыдно — и самому себе признаться и в происходящее поверить. Поэтому он лишь на ощущения и слух надеется, когда рукой, сжатой крепко, по всей длине немного резко проводит, тут же на шипение болезненное срываясь. Немудрено, что конечности поддаваться контролю не будут сразу, но думать об этом уже поздно. На спину перевернувшись, юноша на кровати раскидывается, одеяла тонкого с тела почти обнаженного не снимая. Хотя бы так создается мнимая стена защиты, словно ткань сохранить его грязный секрет сможет. От бесконечных мыслей возбуждение на уставший организм, вымотанный, не сразу находит. Он скучает — и снова большим пальцем по головке проводит, постепенно выдохи в скулеж жалобный превращая. Брови домиком складываются на лице, придавая лицу покрасневшему некоторой невинности — Кэйя всегда в такие моменты выдоха восхищенного сдержать не мог, тут же пяткой по собственному бедру получая под смешки редкие. Ни в коем случае не насмешки. И Альбедо сейчас голос чужой слышит, по-настоящему будто, мошонку перебирая прикосновениями неловкими. Отвращение постепенно стыдом сменяется, всепоглощающим, но резко оборвать все не выходит — рука собственная по животу впалому проводит, вызывая непроизвольный заряд изнутри. Возбуждение новым рваным вдохом в теле в тугой узел сворачивается, застилая картинку перед до сих пор сомкнутыми крепко глазами. Юноша снова руку перемещает на чуть напряженный от возбуждения член, по всей длине сомкнутой ладонью проводя. Первый его стон — негромкий и зажатый. Конечно, это совершенно не те ощущения. Да и сам себе он дрочил последний раз… Только в начале их отношений. Очень давно, в общем, потому что после все его тело таяло во власти смуглых рук и горячих, мягких губ. Это все не то. Ощущения приятные, но привыкать к ним не хочется — и других рук на себе чувствовать тоже. А ведь были когда-то претенденты. Алхимик тяжело воздух вдыхает, пылью, поднявшейся от его движений на кровати, наполняя свои, судя по ощущениям, застоявшиеся легкие. Ему приходится губу собственную прикусить, чтобы стоны следующие были больше похожи на скулеж жалостный — так было не настолько больно и стыдно. Как будто бы это помогало, если бы ему не приходилось самого себя обманывать. С каждым движением он все больше жалеет о своем решении — перед глазами предстает чужое обнаженное тело, еще теплое. Живое. Каждая его мышца дрожит от фантомных прикосновений, пока Альбедо на месте собственной ладони все еще представляет чужую — та ласково гладит головку из раза в раз, растирая большим пальцем предэякулят. Бедра непроизвольно сводятся и разводятся, до жути напряженные — сказывалось больше желание поддаться выдуманной страсти, чем неудобная поза. Юноша по кровати растекается, пока темп руки ускоряет сначала, а потом замедляет резко, движения капитана повторяя. Более громкий стон из груди вырывается, пока голова откинутой назад отказывается — он чувствовал всем своим существом, что вот-вот кончить может, но момент этот противно оттягивает, тихим шепотом имя уже покойного возлюбленного выдыхая. Хочется ответный голос услышать, но вместо него — тишина на самом деле оглушающая. Болезненная до того, что тот чуть ли собственный оргазм не пропускает. Мысли его голову заполоняют, одна хуже другой, а пальцы новые узоры выводят на выступающих венах. Альбедо сначала липкую жидкость на относительно чистых пальцах сначала чувствует, но, в реальность вернувшись слишком резко, стон громкий сдержать просто не успевает. Тот, вместе с накрывшими еще более сильной дрожью и наконец-то желаемым оргазмом, вырывается из его горла вполне самостоятельно, не предупредив об этом. Смущение по шее и щекам яркими алыми пятнами расползается, когда юноша свою руку останавливает, остаточное возбуждение под пальцами еле ощутимо сминая. Его дыхание сбитое и тяжелое, когда алхимик медленно на кровати садится, рассматривая собственную склизкую ладонь, покрытую светлым семенем местами. Некоторую часть он все-таки размазал, чувства и ощущения тела собственного успешно игнорируя. Из-за долгого нахождения с зажмуренными глазами, он как наяву видит, как горячий и влажный язык Кэйи его сперму с растопыренных пальцев слизывает, пережав бешено бьющуюся венку на запястье. Резко глаза раскрывая, юноша смотрит на руку вновь, тяжело дыша. Всего лишь привиделось воспаленному от воспоминаний мозгу — только на кончиков пальцев до сих пор обжигающее прикосновение чувствуется. Тело свинцовое будто, когда Альбедо с кровати окончательно поднимается, чистой и сухой рукой рубашку запахивая. Идти до душа ему недалеко, да и не перед кем прикрываться и стесняться собственной наготы — только действия на автоматизме выработаны с годами, чтобы скрываться от взгляда жадного. На него сейчас не смотрят — а хочется, чтобы смотрели. Хочется вновь и вновь чувствовать, наслаждаться, ругаться и смеяться. Живым быть, а не существовать какой-то сломанной пародией на самого себя. Он и воды в душе тратит много. Стоит под струями холодными, думая и думая. Бесконечно перебирая масляные и тяжелые мысли, надеясь отмыть не только следы собственного позора, но голову изнутри. Получалось банально… Плохо. До экспериментов над самим собой — чтобы голову вскрыть и мозг заново перегрузить, с чистого лица — алхимик пока не доходит. На более мирное решение проблемы надеется, отказываясь принимать, что его просто не существует. Что ему смириться и жить научиться заново нужно — забыть и играть привычную роль. Альбедо так не может. И во внимание свое принимает лишь одну цель — самостоятельно с клоном вновь встретиться, существование одного из них сокращая. Старые конфликты поднять на свободу гораздо проще, чем новые — внутри себя — попытаться решить. Значит, так тому и быть. Собирается он в несколько раз быстрее, чем передвигался до этого. Словно торопится куда-то, волосы собирая в растрепанный хвост, да облачаясь в одежду собственную без задней мысли о том, что стоило выглядеть более прилично. Все равно ему до места необходимо добраться как можно быстрее, стоило ли для этого приводить себя в более качественный вид? Делать вид, будто бы он не гнил морально столько времени, отказываясь на людях появляться. Шутка выпившего сумасшедшего, кажется, не более. Альбедо так просто не может и притворяться, будто бы ничего не случилось, больше не собирается. Спустя время — слишком знакомые ощущения. Алхимик ежится, чувствуя гуляющий по коже привычный — родной — холод. Как же давно он здесь не был. Как же давно он снега на своих руках не чувствовал. Всего несколько шагов — перед глазами пока не возникали кровавые картинки, но неприятные ощущения уже скребли изнутри, заставляя сердце собственное болезненно сжиматься. Какой же бесполезный, кажется, орган. В особенности — для него. Но, к сожалению, без него человек существовать не может. Как и без мозга. Остальные органы? Для тех, кто искусственно создан это не проблема. А значит, людьми они считаться полноценно не могут. Альбедо головой встряхивает, сбрасывая наваждение и мысли. Дорожки, по которым давно никто не ходил. Деревья, покрытые толстым слоем вечного снега. Завывающий ветер, треплющий растрепанные волосы. Какое-то ощущение… Полного одиночества. И быть так не должно. Он хмурится, осматриваясь. Тихо. Спокойно. Птицы изредка перекидываются своими кроткими мелодиями, где-то в отдалении ревут хиличурлы, проводя свои ритуалы, тихо скрипит под ногами снег. Так не должно быть в этом месте. Слишком правильно. Будто бы тут никого не было с тех самых пор. И ощущение ведь настоящее, настойчивое. Не должно быть так. Он в свою лабораторию медленно поднимается, не переставая осматриваться. Покосившиеся шкафы от тяжести и влаги, лежащие сугробы снега на всех горизонтальных поверхностях, в некоторых местах кровавый снег. Альбедо чувствует, как у него тошнота к горлу подкатывает, но сдерживается уверенно, проходясь шагом медленным по поляне заметенной. Тут и правда давно никого не было. Почему же? Неужели после очередного убийства его двойник почувствовал облегчение? Неужели перестал за ним самим охотиться, уверенный в том, что сломал его? Конечно, решения это были бы правильные, но сомнительные. Алхимик просто поверить не может в то, что его клон сдался так быстро. Ведь он строил раньше небывалой сложности планы, вынашивал месть свою, чтобы сделать как можно больнее. И так просто от цели истинной отошел, уступая место свое? Глупость. Лучшее решение — осмотреться. Получше изучить выученную еще несколько лет назад последовательность книг, инструментов, реагентов. Все было по-старому, только слой снега был нежелательным гостем, но избавиться от него, в таком количестве, было занятием долгим. Альбедо до сих пор осматривается, заледеневших страниц подрагивающими пальцами касаясь — ему не холодно, просто больно. Такими тупыми, неприятно отдающими импульсами проходилась она от собственного сердца по всему телу. Взгляд неожиданно привлекает шкатулка, хорошо спрятанная в дали одного из шкафов. Об ее существовании юноша совершенно не помнил. Разве она должна быть здесь? Откуда она появилась? Вопросы медленно плыли в мыслях, пока он не открывает ее, содержимое представляя миру. И осознание тошной вырывается, вместе с правдой — рвота выходит быстрее, чем алхимик подумать об этом успевает. Его колени подкашиваются и на них опасть приходится, чтобы сознание не потерять — прозрачная жидкость с желтоватым оттенком желудочного сока на белоснежном снегу оказывается, меж расставленных ладоней. А рядом — сердце вырванное с сосудами, покрытое тонким слоем инея. Оно даже красным уже не было, посиневшее и сероватое, но покрытое еле заметными следами зловещей энергии. Альбедо узнает сразу же, кому оно принадлежит. Понимает, из чьей груди его вырвал своими же руками. Вспоминает, как безостановочно смеялся… …сверху вниз на задыхающегося в предсмертных муках клона смотря. Точно. Он же убил его своими руками. Не только его. Всех их. Слезы на глазах появляются, взор застилая, пока желудочный сок продолжал из тела его, казалось, безостановочно изрыгаться. Какая безумная глупость — Альбедо сам все убийства совершил, с ума сходя от жажды крови. И первое сердце, как трофей, у себя сохранил, забыв о нем после порыва безумия. Сначала клона, потом — заблудившихся путников, а следом… Любовь своей жизни, желая его еще ближе к себе сделать. Верно, ему ведь хотелось им всем обладать — от головы до пят. И желание это рамки здравого смысла переросло, когда меч в грудь вонзился, ребра разворачивая. Кости хрустели, пока Кэйя хрипел — на крик не хватало то ли сил, то ли здравой реакции. Не каждый день же возлюбленный меч вонзает со спины, заливаясь хохотом. И предательством это было — и пониманием. Он тогда смотрел на него, в себя, кажется, пришедшего, с улыбкой нежной и ласковой. И с сердцем вырванным, чудом поддерживая свое существование без жизненно важного органа. Улыбался, будто бы ничего не было — простил убийство собственное, желая только хорошего. Для Альбедо важнее оказалось получить искусно вырезанное сердце, чем любовь в их короткой вечности. И Кэйя это понимал, почему-то, принимая в свои объятия теперь не его, а смерть костлявую. Она хотя бы ран таких не оставляла, обещая заботиться о трупе его остывшем. Юноша крик не сдерживает, отчаяния и страха полный, к себе ладони покрасневшие прижимая. Стоило на выпавшее из шкатулки сокровище посмотреть — и сразу вспомнить все. Осознать, что придуманного им монстра не существовало вне его тела. Что умереть, на самом деле, ему стоило, а не двойнику своему — тот на деле ведь никого не убивал. Лишь мелкие неудобства причинял, да угрозами рассыпался. На самом деле первый на примирение пошел — и получил то же, что и капитан. Нож в спину и вырванное сердце. Позорную смерть. Как же Альбедо хочется такую же получить сейчас, наконец-то осознавая степень своего положения. Выслушать заслуженное наказание и в последний раз глаза закрыть, надеясь встретиться с тем, кого больше жизни любил. Но никто такой участи ему не предоставит — о его путешествии на Хребет никому известно не было, да и соваться сюда не собирался, а руки собственные дрожали и промахивались с настоящим позором, оставляя после себя лишь кровоточащие ранки — лезвие меча, что всегда под шкафом хранилось, на случай дополнительной защиты, только кожу царапало, не собираясь ранить сильно оболочку. Сил и уверенности не хватало, чтобы себя от существования избавить. Только капли багровые и прозрачные — кровь и слезы — ронять оставалось, в вое протяжном заливаясь.

«Мне жаль, что я для тебя важнее мира так и не стал. Но я, честно сказать, и ожидал этого. Я на самом деле люблю тебя, золото. И пусть мое сердце теперь тебя согревать будет. Настолько желанное.»