полтора метра от зоны доступа

бор-мо-та-ни-е; пять букв. тус-клы-й-св-е-т; десять букв. e-x-i-t; одна буква. Лилит не любила считать по вечерам. нет, может быть, и любила, но точно не в туманах огней большого города. он горел яркостью Таймс-Сквер; её лёгкие сгорали спёртостью высоток. одна летучая неделя вырезала из внутренностей последние соки жизни. неужели Инне и Фиолету в самом деле так легко жить тут? мы, то есть, Лилит, и тучка недавно названных членов семьи, кое-как волочат истёртые в воображаемую кровь копыта к ресторану. может быть, это был бар, что совсем неважно. но Лилит давно забыла его название. забыла и то, что было на его пороге, не считая гору чёрных, смердящих пакетов и жёлтую машину "Убер", ждущую её у выхода уже где-то ближе к концу посиделок. официанты стаскивают со столика белую табличку с посланием-предупреждением о брони. они садятся, и их много. начинают странно заинтересованно разговаривать о детях, о свадьбах. о всём-всём самом скучном, злом, страшном, раздражающем и напоминающем о неуместности нахождения Лилит за этим столом. и игра в детективную наблюдательность обязательно станет единственным спасением от скуки к концу этого долго-быстрого вечера. она избрала место ближе к углу намеренно и осознанно. в углу не посмотрят на полоски шрамов на непривычно оголенных лямками чёрного топа плечах, (Лилит казалось, что без одежды сейчас было бы меньше чувства наготы.) в углу не посмотрят на заметно округленный живот, так невпопад светящийся изъянами её фигуры всего-то хитростным кроем её длинной юбки. и, вообще-то, до угла не добиралось так же много света, как падало повсюду. это удобно. зона комфорта определена. с левого боку поступила родная угроза. Лилит помнит её слово в слово; "не облокачивайся на спинку стула. хочешь показаться выше других? веди себя прилежно на людях." как же глупо звучит, определенно неудобно и беззначимо. но она отталкивается от удобной спинки. неловко упирается локтями в стол и съёживается, пряча глаза от разговоров. сегодня так не хотелось опозориться, и так не хотелось искать ответы на заведомо не слышимые воображаемой глуховатостью вопросы. поэтому, во имя спасения всего оставшегося в лике святых, телефон Лилит достаётся её вспотевшей рукой из чёрной сумки Кейт. Кейт Спэйд — это имя было написано на неудобно-миниатюрном мешочке для переноски вещей изящных дам, и Лилит стало уже не так весело вспоминать о том, что это бренд. не имя вещи. экран быстро включается. пугающе и оголяюще светит максимальной яркостью прямо в нос и бьёт отсутствием подключения к интернету, потому что если его нет - не будет в ушах любимой музыки, приглушающей мысли какого-нибудь внутреннего недо-Достоевского в сердце. не будет перед глазами параграфов-текстов чьих-то стихотворений, писательств и творчеств. не будет в руке единственного спасения и щита от одиночества и сильнейшего голода, отчаянно прорывавшегося из живота наружу четырнадцатью заостренными кинжалами. но смотреть на лица новых родственников не хотелось ещё больше, чем мириться с кражей выхода в зону безопасности головы. особенно тогда, когда ногами избивается чувство осознания и справедливости; за барной стойкой, в всего-то полуторе метров от её милого и мягкого сидения в углу, кто-то свободно пользовался своим милым маленьким телефоном с выходом к связи. как обидно и до ярости неприятно было Лилит, ведь вина за выбор сидения лежала только на её согнутых плечах. Лилит возненавидела мужчину в голубой кепке за его выгодную позицию, и возненавидела свою обреченность на мысли. она навсегда запомнила внимательностью утомлённого обывателя зелёный свет таблички "exit" у выхода в темнеющую улицу. навсегда запомнила седого инвалида-колясочника, вертящегося возле темнокожей дамы с двухцветными, выпрямленными прядями Мелани Мартинез эры альбома "Cry Baby". и никогда не забыла чуждую одинокость, витающую в надпочечниках рядом с законно ближайшими к ней людьми. Лилит не любила бары, и не любила семьи. не любила разговоры о внуках, о мужчинах, о мужьях, детях, гендер-пати и всем-при-всём, что круговоротом вертелось бесконечно живой темой вокруг прямоугольного, откровенно хреново крашенного стола, обосновавшего свою уродливость стилем. и Лилит, критикующая с воображаемым дьяволом в голове этот злосчастный стол, не знала, что будет так легко привлечь сразу двух человек своим отказом от заказа ужина. первый, кого она вечно будет звать маленьким Инной, уговорил её на розовый коктейль, может быть, с каким-нибудь ромом. или алоэ. или, может быть, пьянящей стружкой пыли с сальной клавиатуры, (может быть, Лилит соврала, упомянув, что напиток пах алкоголем.) другой же, второй, кого она до конца сей повести будет звать Упрёком, упрекнул. и эти слова она снова запомнит точь в точь, как тогда, "закажи хоть что-нибудь. не прилежно сидеть с пустой тарелкой посреди ресторана." да плевать она хотела на ваши вечерние вылазки. в недельном "дома", в холодильнике, не было ничего - это радовало маленькие мечты Лилит. но тут, в этом пищевом аду, запахи дурманяще кружились над головой. шептали, молили откусить от себя хоть кусочек, забывая о вечерней потребности Лилит в щекотке двумя пальцами собачки в глотке среди ночи, прямо над белоснежно-белым толчком. Лилит стала царапать плечо, надеясь разодрать плоть до потери шаткого, танцующего от краткого нет, к точному да, аппетита. убеждая милого Инну в я-просто-не-голодна, и убеждая холодного Упрёка в я-не-хочу-ещё-один-коктейль. а затем, когда мягкие ногти так и не справились с уничтожением кожи вплоть до эпидермиса, её незащищенная правость ощутила тревожащую новость, отвлекшую от настойчивого утоньшения тонкой кожи пальцами. новостной бумажкой стала нежданно подсевшая к столику незнакомка. высокая, определенно тридцатилетняя дама. блондинка с оранжеватым загаром и, кажется, Лилит могла поклясться наличию её голубого цвета глаз. её любили все помимо двух людей за столом - Лилит и Упрёк были двойней тихомирных исключений из семейной толпы. милый Инна уверенно утвердил всем ум и красоту светлой Дамы. Крестьянка с короткими кудрями подтвердила душистость физиономии светлой Дамы. а Крестьянин с унылой сединой кивнул, поддакивая возлюбленной Крестьянке. Пиратка по-матерински возгласила радушные приветствия-знакомствия Блондинке, а сама уж светлая Дама представилась чаем. может быть, чаем. по крайней мере, её имя определенно было созвучно с Чаем для ушей Лилит. а уши Лилит, и то, что находится между ними, всегда бушевали глупыми, ребяческими и болезненными зубо-скрипящими идеями, если уж Лилит не удосужилась в сию же секунду прикрыть их мелодичным звуком ебанного трэш-металла и другого звукового мусора. Лилит возненавидела Чай. её улыбка была слишком фальшива и натянута. голос точно был вызывающе пискляв и не по-взрослому громок. Лилит знала, что Чаю не достаёт большой детальки самооценки. и Лилит осуждающе обсудила это с заботливым Упрёком, упрекая упрёками упречность Чая. но Лилит полюбила Чай. её улыбка была слишком ярка, удобно кладя тень-шторку на уютный уголок Лилит. голос точно был вызывающе пискляв и не по-взрослому громок, заглушив тяжелое дыхание и тремор взглядов Лилит на крошку хлеба в её тарелке, по упрёку Упрёка заполняющую общую пустоту белой посудины. Лилит знала, что Чай - её спасительница. и Лилит умолчала об этом заботливому Упрёку, недостойному знать упрёки Лилит к Лилит. Чай напилась вина и собственным ртом призналась в его ежеутреннем употреблении на замену кофе. пила она не сейчас, не в ресторане - сейчас она радостно таскала губами шампанское из красивого бутона. нет, простите, багета. упс, прошу прощения, бокала. его ножку резко хотелось оторвать и украсить ею неаккуратный, рваный и уязвимый альбом где-то там, дома. дома. дома, дома. там дома, где не её семидневный дом. дом в единственном числе. там, где она сейчас, дома нет. есть только синий диван, пахнущий собакой, и ох, сколько дней подряд Лилит бросала в желудок по три таблетки против аллергии из-за этой миловидной собаки? Лилит её не любила. не любила Ромашку, когда она скакала на неё, царапая плечи увесистыми лапами худобы. не любила Ромашку и тогда, когда она с резкостями вертелась возле неё, больно и неаккуратно виляя хвостом в ожиданиях внимания. нет. все-же не надо причин. Лилит просто не любила Ромашку, как и любую другую собаку, щенка, псину или срань господню, выведенную людской рукой псино-йогуртом из волкомолока. против последнего, стоит отметить, Лилит ничего не имела против. из-за Ромашки ей очень не хотелось идти в домой семи дней. она бы не выспалась на синем диване из-за её ночного сопения. Лилит давно хотела сбросить животное с балкона, и все, что её останавливало - её премного любимые хозяева, милый Инна и умный Фиолет. уже совсем неважно, хозяева они Ромашке или Лилит. может быть, она по-настоящему расслабилась на отдыхе только тогда, когда её вытащили под ручку из ресторана. когда она впервые, уходя из тусклого проклятья, ощутила свободу в длинном платье. забыла о шрамах и новых покраснениях на руках. о неуютно завязывающем с ней разговор официанте средних лет и о своей молодой ненужности в застольном кругу. а сейчас Лилит устало улыбается, потому что знает; сядь она на полуметр ближе к выходу, её телефон словил бы сигнал нужности. полуметр. в полуметре. в полуметре от доступа к щекотке до-фа-ми-но-вой (девятнадцать букв) зависимости. и в полуметре от обрезаний приблизительно двух страниц существования термина "Лилит."