Tutto muore

            Умеет ли Кафка любить?       Странный вопрос, ведь любовь, как и все другие чувства – это не больше, чем хитрая игра веществ в твоём мозгу, услужливо поднимающих к небесам, чтобы потом – бум! – заставить рухнуть на самое дно. Стремительно. Больно. Беспощадно. Когда осознаешь всю банальность воспеваемого веками, чувствуешь горький привкус разочарования. Ах, и я столько лет верил в сказки? В эту пустышку? Как глупо! Общеизвестно – люди подвержены эмоциям, холодный разум всегда проигрывает горячему сердцу, и принять это – значит стать на шаг ближе к познанию многогранной природы человеческой. Или же самого себя.       Впрочем, кажется, ей уже давно это стало чуждо. Жить волею судьбы, следовать великому сценарию, зная, что всё обратится в пепел, и попытки противостоять этому – не более, чем жалкое трепыхание лягушки в предсмертных конвульсиях под скальпелем, зажатым неопытной дрожащей рукой. Кафка забыла, что такое чувствовать, когда её родной мир погиб.       Следом за ним суждено было погибнуть и самой Вселенной.       О, нет, не подумайте, она вовсе не была привязана к своему прошлому. В бытие фаталистом есть свои ощутимые преимущества: подобно реке, твоя жизнь иной раз стремительным потоком, иной раз – стоячей водой обволакивает тебя, давая во всей полноте осмыслить момент, поддаться мимолётной вспышке, чтобы затем сгореть и возродиться для нового цикла. Взболтать. Не смешивать.       Но было ли всё так просто, как она привыкла думать?       Очевидно, нет, но легче сбежать от сложных вопросов, правда? Правда, можно ли сбежать от себя самой? – и здесь ответ ей тоже известен. Он лежит на поверхности горькой, но отрезвляющей пилюлей, заставляя признать, что объявить себя знатоком природы человеческой значит быть великолепным лжецом, ведь для того, чтобы познать других, необходимо познать самого себя. Впрочем, Кафка ведь никогда не говорила о себе так, правда? — Кто ты?       Хриплый голос нарушает слаженный поток мыслей, как фальшивая нота или порванная струна единым мгновением рушат выверенный строй. С губ женщины срывается тихий вздох. Если она забыла как чувствовать, то почему сейчас так саднит в груди от этих болезненно-потерянных звуков? — Не задавай лишних вопросов, Блейди. Позволь себе восстановиться, — Её голос звучит обыкновенно мягко и томно, обволакивая разум и усмиряя любой спонтанный порыв. Блейд лежит головой у неё на бёдрах, и на бледном лице не отражается абсолютно ничего, лишь глаза выдают испытываемую муку. Её бедный, бедный мальчик, бесконечно страдающий; больше – от невозможности прервать своё существование. — Я спросил, кто ты.       Вопрос звучит резко, и Кафка предупредительно давит на грудную клетку прямо у кромки белоснежных оков бинта, не давая встать. Мышцы в чужом теле напряжены, как оно обыкновенно и происходило. Блейд никогда не был расслаблен. Даже во сне, пусть, бывало, на публике он производил впечатление вальяжного, равнодушного ко всему кота. Впрочем, разве обмануть внешним ту, что вдоль и поперёк изучила тело, по кусочку собирая ту часть души, что ей дозволили увидеть? — Посмотри на меня, Блейди, — Шепчет она, и голос её сплетается с шепотком тысячи душ, осколками сохранённых в чужом сознании. Пурпурный взгляд ловит в сети полубессознательные тёмные омуты, чтобы... Впрочем, нет. Для него она никогда не раскроет жвала, яд – сцедит заранее, чтобы не причинить лишней боли, деликатно заставляя прийти в себя, обрести воспоминания, что раз за разом теряют смысл, чёткость формы, ясность содержания, — Ты помнишь, кто я?       Она обязана задать этот вопрос. — Ты... — Тянет Блейд хрипло и надрывно, а затем – скидывает женскую руку, рывком садясь на скрипучей кровати дешёвой гостиницы на краю света [чем не любовное гнëздышко из паршивого романа?], обхватывая ладонями голову. — Воспоминания приносят тебе боль? — Кафка склоняется к нему, опуская руки на колени, но не получает ответа. Знает, что не получит, лишь смотрит, позволяя Блейду прийти в себя. Если она давно ничего не чувствует, почему на губах так горько, почему ноет грудь от тревоги? Однажды он забудет её в череде страданий и боли, оставив место в расколотом разуме лишь для своей мести – и именно от мыслей о том, что произойдёт тогда Кафка предпочитала скрываться в череде бесконечных забот.       Блейд молчит долго, пока за окном плывёт к искажённой домами линии горизонта блеклое солнце этой планеты. Лишь когда комната погружается в сумерки, он приходит в себя, поднимая глаза на женщину, жадно всматриваясь в её лицо. — Моё существование причиняет мне боль, — Роняет он, криво ухмыляясь на миг, и Кафка прекрасно понимает, что это признание означает вернувшиеся воспоминания в той полноте, в коей это возможно, ведь иначе он бы никогда не признал свою слабость, не открыл бы болезненный надлом, терзающий всё его естество. — Ну-ну, Блейди. Мы ведь всегда можем это исправить, — Мягко шепчет Кафка очевидную для них двоих ложь. Можно покрыть следы разлома фарфора позолотой, разрушение обернуть искусством, но единожды склеив разбитое, ты уже не вернëшь ему былую форму. Блейд разрушался всё больше, и новый слой позолоты стирался от малейшего дуновения ветра, открывая безобразное нутро. — Врëшь. — Грубовато припечатывает Блейд. — Конечно. Я рада, что ты пришёл в себя, раз мои речи не могут обмануть твой разум, — Довольно цинично отвечает Кафка, пожимая плечами. Губы шевелятся против её воли, но она довольно хорошо научилась скрываться не только от корпоратов, желающих её – живой или мёртвой. Следующие её слова звучат почти легкомысленно: — Отправимся на борт или насладимся третьесортной романтикой этого места? Ох, знаешь, иногда мне кажется, что Серебряный Волк специально выбирает такие места. В них есть что-то, что я так и не могу понять. — Не обманывай меня и дальше. Что тебя беспокоит? — Обрывает поток томного щебетания Блейд, хмуря брови и протягивая руки к её рубашке, чтобы щёлкнуть застёжками портупеи, освобождая грудь от кожаных оков. Кафка лишь качает головой, слегка щуря глаза и склоняя голову. — Ты проницателен, Блейди, но я не желаю это озвучивать. Можешь считать это женским секретиком или чем-то другим – мне, в общем-то, наплевать, — Её голос становится более уверенным, на грани холодного равнодушия, но Кафка не позволяет себе придерживаться этого тона слишком долго, сменяя его слегка утомлëнным: — Я не готова об этом говорить сейчас. — И даже не скажешь, что это из-за моего состояния? — С губ Блейда срывается смешок, — Элио любит троицу. Ты лгала мне всего дважды за этот вечер. — Брось, я не такая эгоистка, — Отмахивается Кафка, замечая, как покрытые шрамами руки снимают с неë слой за слоем ткань, пропитанную перепитиями нескольких дней. Да, прежде чем прибыть в эту обшарпанную гостиницу, им пришлось изрядно постараться, выполняя очередное пророчество. Кафка не была удивлена, что состояние Блейда ухудшилось вновь. Судьбу не волнуют её переменные, и привести в исполнение план – необходимо, чтобы не запустить непоправимую цепочку событий. Впрочем, зачем, если конец давно известен? Ох, судить здесь – не ей, возможно, и к лучшему.       Когда последний элемент одежды слетает с её тела, Блейд не слишком уверенно поднимается на ноги, обнажая кожу. Кафка откидывается назад, наблюдая, как с тела исчезает всё, вплоть до последней повязки. Предлагать помощь – не думает, ведь с ним нельзя быть слишком заботливой. Он попросит сам, если это действительно окажется выше его сил, а пока – можно позволить ему раздеться, взять себя на руки и донести до крошечной ванной. Поставить на пол, позволить снять очки, оставив их на щербатой полке у зеркала, – главное, не забыть, когда они уйдут завтра, с рассветом, перед тем, как в номер заявится корпораты – распустить волосы. К крану тянется она сама, долго настраивая воду. — Лучше не используй, — Качает головой Кафка, замечая, как Блейд тянется к серовато-жëлтому куску мыла, и мужская ладонь меняет направление, чтобы опуститься на её бок. Развернувшись под мимолëтным давлением, Кафка опускает руки на плечи Блейда, всматриваясь в его лицо. Карие глаза с алыми искрами горят едва различимым смутным сомнением, прежде чем он закрывает их, склоняясь и целуя женщину. Сперва – неуверенно, на что она лишь тихо смеётся в губы. Блейд отвечает едва слышным рыком, сминая чужую мнимую податливость напором.       Одна его рука всё так же покоится на талии, пока вторая опускается на пышные груди, мягко сминая по очереди в ладони. Шершавые пальцы щекочат соски, потирая подушечками, и Кафка выдыхает, смазывая поцелуй, чтобы откинуть голову назад. Обнажённая шея заслуживает куда больше внимания, и пока руки мнут то бёдра, то грудь, то и дело задевая в грубоватой ласке ягодицы, Блейд жадно терзает бледную кожу: сперва целует, чтобы затем пройтись языком, втянуть зубами, оставляя яркий след. Сантиметр за сантиметром, метка за меткой, он оставляет дорожку следов, наконец, носом елозя промеж ключиц. Кафке приходится упереться спиной о расколовшуюся в паре мест плитку, чтобы он мог уткнуться промеж её грудей, прихватив их руками. Всё это время её руки покоятся за его затылком, притягивая Блейда ближе. Она зарывается пальцами во влажные волосы, слегка царапая загривок и перекидывает ногу через его бедро. Теперь они ощущают максимальную близость – кожа к коже, и редкие тяжёлые и шумные вздохи разбавляют мерное журчание воды. Они оба привыкли не выражать свои чувства слишком бурно, впрочем, как лениво отмечает про себя Кафка, здесь можно было бы и не сдерживаться. — Не медли, Блейди, — Подсказывает она, потираясь всем телом о покрытый шрамами и полузажившими ранами торс. Её рука скользит ниже, чтобы обхватить его член, легонько сжимая у головки, чтобы затем большим пальцем надавить на неё. Блейд стискивает зубы, поднимая голову и упираясь ей прямо в живот. — Ты... Позволишь мне? — С трудом проговаривает он, и Кафка, не сдерживая себя, заливается тихим хрипловатым смехом. — Обычно ты куда менее сдержан, — Дразнит она, смотря в глаза всё с той же насмешкой. Блейда, очевидно, это раззадоривает, но разве она добивалась иного?       Он разворачивает её к стене, помогая устроиться удобнее, и член его оказывается промеж её ягодиц, вызывая удивлённый вздох. — Решил позабавиться, Блейди? — Кафка вскидывает бровь и разворачивается к нему, ожидая объяснений, пока что крепко сжимая ягодицами стояк. — Молчи. — Обрывает её Блейд, и его рука ложится ей на шею лишь ради того, чтобы она откинулась на его плечо, выгнувшись в спине.       Затем он делает осторожный толчок, проезжаясь выше и вторую руку опуская на лобок, чтобы медленно, потирая раскрыть половые губы. Собирает естественную смазку, проникая предельно аккуратно и вызывая первый тихий стон. Внутренне это даже умиляет Кафку – он так заботится о ней даже когда сам возбуждëн до предела, испытывая острое желание разрядки. Пальцы его второй руки с шеи в ласке опускаются на головку клитора, потирая, чтобы она получила больше удовольствия. И это происходит – теперь нет нужды сдерживаться, когда её так беззастенчиво ласкают, что ей остаётся лишь упереться ладонями в стену, вытянув руки. Блейд склоняется к ней и ловит губы. Попытка неторопливого поцелуя срывается в нечто смазанное и грубоватое, почти кусачее, и Кафка цокает языком, отворачивая голову. Блейд издает нечто схожее со скулежом обиженного щенка, и женщина не может сдержать лукавой улыбки, прежде чем отстранить чужие руки, расслабив ягодицы и, заведя руку назад и обхватив чужой член, приставить его ко входу. Удивительно, но теперь Блейд не сопротивляется, бёдрами подаваясь вперёд. — Хороший мальчик, — Удовлетворённо выдыхает она, чужую ладонь укладывая на низ живота, почти сразу же ощущая приятное давление. — Я не похож на пса, — Стиснув зубы, отвечает Блейд, прежде чем взять уверенный, быстрый темп, сильными толчками проникая до упора и заставляя ощутить приятное трение. "Оставь свою гордость, ты же знаешь, со мной она ни к чему", — Ответила бы ему Кафка, не будь она слишком увлечена ощущениями и собственными стонами. В порыве особенно острого наслаждения её ногти царапнули плитку с отвратительным скрежетом и, сжавшись, она кончила, спустя пару мгновений чувствуя, как внутри разливается тепло чужого семени.       Покинув её тело, Блейд развернул её к себе лицом, привлекая в объятия, и Кафка поддалась с охотой, обвивая руками чужую шею. Она видела, как линия чужих губ сжалась и вытянулась. Плечи под её руками напряглись вновь. — Ты что-то хочешь сказать? — Осведомилась она почти лениво, чувствуя, как после разрядки наваливается усталость последних дней. — Нет. — Отвечает Блейд. Что же, в третий раз за этот вечер солгала не она.       Пожалуй, они оба знают, что стоит за этим молчанием, и на губах женщины появляется привкус горечи, пока сердце бьётся в груди, подобно опутанной паучьими сетями мухе, силясь выбраться.       Блейд отворачивает голову, а затем – утыкается ей в макушку, устало наваливаясь сверху. Шепотки подсказывают – его раны болят сильнее, чем прежде, растревоженные водой и трением тел. Её бедный, бедный мальчик, как бы она хотела... Ох, какая слащавая глупость, неужели она стареет и становится более сентиментальной? Этот мальчик скоро забудет её, окончательно сойдя с ума от своего всеобъемлющего желания мести.       Кафка утыкается носом в его шею, позволяя времени замереть вокруг.       Умеет ли Кафка любить?       Ответ очевиден.