Первого июня, после полудня

За окном висела радуга. Двухметровая полотняная радуга, сотканная на одной из фабрик, принадлежащей, скорее всего, вон той сети универсальных магазинов на углу, где как-то слишком радостно толклись для утра вторника. Радуга эта изо всех сил реяла в каком-то слишком ясном и чересчур голубом небе, подвешенная над улочкой ещё неделю назад с нездоровым даже для людей энтузиазмом… уж поверьте, о нездоровой ерунде он выяснил всё, делая это с завидным, хм, энтузиазмом ещё на заре времён. Увлекающаяся натура, тяжёлое… детство? Кроули вытянулся на кресле ещё сильнее, стараясь незаметно подтянуть джинсы замечательного оттенка припыленного угля, подобранные в тон к рубашке цвета сожженых сибирских лесов, и вздохнул: — И чья это была идея? Вся золотистая, книжная пыль садилась на нос. Подлокотник, вытертый многолетними посиделками, щедро облило горчичным солнцем; крамольная мысль свернуться тут где-нибудь, чудеснув под голову ту плюшевую акулу с просветленным взором и непроизносимым шведским названием, на раскройку которой ушла неделя, а на создание нездорового ажиотажа — всего-то пост в Инстаграм, соблазнительно шуршала над ухом. Порядочные демоны искушают даже сами себя, так-то! — Мне всегда казалось, что твоя, дорогой мой, но поправь меня, если я ошибаюсь, — мелодично отозвался Азирафель. Кроули с ленцой приоткрыл один глаз, посмотрев снизу вверх на ангела, который был весь такой уютный и домашний, всё ещё в пижаме, и ненавязчиво представил, как минутки через две вероломно дёрнет его за полу рубашки на себя, удачно поймав на колени — что он, зря здесь лежит, что ли? Азирафель будто услышал: тряхнул кудрями, в контровом свете удивительным образом образующими встрёпанный нимб вокруг его головы, и улыбнулся. От этого где-то между дальних стеллажей приглушённо взорвалась лампочка, наверное, не выдержав конкуренции. — Давай никуда не пойдём, м? Посмотрим трансляции с Ютуба, разопьем… что-нибудь. Настойка на каннабисе точно в машине лежала! — Кроули задумчиво поскрёб призрак рыжей щетины на подбородке. — Или мы её в кофе вылили? Ангел буднично умостился на подлокотнике, непостижимо извернувшись, театральным взмахом достал из ниоткуда чашку с какао — оглушающе запахло корицей — и впал в задумчивость средней степени серьёзности, разглядывая разномастные корешки книг на ближайшей полке. Кроули зачем-то подумал о домашних котах, неторопливо протянул руку, немножко обмирая от скачущего внутри тахикардийного «можно-можно-можно» — и погладил острые углы лопаток. Он однозначно плохо влиял на Азирафеля, если тот научился сутулиться. Часов в магазинчике не водилось… наверное, никогда, поэтому осуждающе тикать было нечему, и время текло в состоянии полнейшей, замечательной анархии, пока Кроули гладил чужую тёплую спину, потихоньку растекаясь по площади кресла. Азирафель вдумчиво пил какао, изредка поводя плечом. — Ты коварный искуситель и тебя нужно гнушаться! — наконец определился ангел, бесцеремонно выдёргивая Кроули из кресла — когда ему хотелось чудить и претворять в жизнь все свои пункты из списка «что нужно сделать, если нелёгкая на Землю занесла», он становится, пардон, чертовски упрям и настойчив. — А вместо этого ты меня любишь, — сощурился Кроули, показательно отпивая из молниеносно сворованной кружки: какао было, на его вкус, так себе — сильно не хватало доброй ложки коньяка. Ангел только молча прижался губами к его лбу — конечно, любил. А как иначе. Кроули благодарно улыбнулся — противостоять этим банальным сентиментальностям не было никаких демонических сил; земная жизнь, возможно, и сделала его одинаково индифферентным ко многим, когда-то столь милым сердцу грехам, но к этим каждодневным проявлениям выстраданной взаимности он, наверное, никогда не сможет привыкнуть… да и не хотелось что-то. — Ладно. Идём, — на языке откуда-то взялся радостный привкус апельсина: не иначе, ангел снова начал «фонить», заодно излечивая мигрени и простуду в радиусе трёх километров, — но сначала выпьем кофе! Собственно, примерно так они и отправились на прайд-парад.

***

Больше всего это оказалось похоже на нескончаемое лето — даже не потому, что некоторые их соседи по толпе из принципа не стали надевать верхнюю одежду, о, совсем нет. Скорее таков был общий фон, щедро измазанный, как ванильным мороженым, незамутнённым счастьем: редкое для человечества чувство единения и принятия неуловимо напоминало первые дни в Саду, но пахло не яблоками, а одеколоном Азирафеля: он гордо вышагивал рядом, то и дело поправляя радужную бабочку, замечательно-яркую на белых складках воротника. У ангела был такой восторженный вид, что окликать его лишний раз казалось кощунством, поэтому Кроули небрежно запахнул радужный флаг на манер тоги и бросил все силы на фронт сопротивления всеобщей радости. Получалось у него отвратительно, особенно когда с ближайшей платформы в пушистых розовых перьях грохнуло знакомыми гитарными рифами. — Кроули, посмотри, как это замечательно! О, кажется, там кто-то обручился, думаю, будет уместно их поздравить! И ангел спешил-бежал поздравлять, знакомиться, махать руками от избытка чувств, читать чужие плакаты погромче вслух, а потом сетовать, что они не догадались написать свой. Кроули подумал: «Может, в следующий раз…» — и несерьёзно ужаснулся, поняв, что следующему разу — быть. Наверное, поэтому умудрился пропустить момент, когда Азирафель стянул с него очки отработанным жестом и принялся вытряхивать цветные кругляши конфетти из рыжих локонов — хотя больше гладил, конечно же. Кроули не удержался: поймать его руку у виска и тронуть губами тёплые пальцы захотелось слишком сильно. Внутри отозвалось чем-то таким же радужным, как всё вокруг, а ещё не-своей коричной нежностью, коньячной влюблённостью — очень крепкой и такой же настоящей. — Теперь не жалеешь, что мы пришли? — мягко поддразнил ангел, улыбаясь-улыбаясь-улыбаясь так, что желание поцеловать его превратилось в необходимость нестерпимую, до терпкой боли в кончиках дрогнувших пальцев… — Долой содомитов! Да очистятся же души ваши от греха мужеложства волей Божьей!!! — отчаянно заверещало вдалеке, и толпа притормозила как-то сама собой. Идущий рядом веснушчатый парень, в футболке с пухлым единорогом, торопливо почесал татуировку с огромным стилизованным крестом на шее, и со всех сил пытаясь не расхохотаться, зашептал: «Парни, я не с ними, честно!», пока Азирафель смешно таращился поверх голов. — Ангел, перестань, вы с этими ребятами явно по разные стороны религии, — тяжко вздохнул Кроули, запретив себе скучать по ощущению его чутких пальцев в своей ладони, — ну что ты им скажешь? Что Библия как источник устарела за давностью лет? Азирафель, казалось, перестал его слушать — чего никогда не случалось за все шесть тысяч лет знакомства, щедро обсыпанного взаимным, как сейчас говорят, крашем, как пончик сахарной пудрой — он возмущённо моргал, слишком удивлённый, чтобы начать пропаганду всеобщей любви. Хотя, видимо, собирался в ближайшее время… лишь Кроули мешал ему рвануть в гущу дискуссии с религиозными фанатиками и закончить её раздачей благословений по лицу. — Кроули, — внушительно произнёс он, близоруко щурясь непонятно как и зачем… для важности, наверное, — это же… нет, ну это… «Борцы с содомитами» как раз пошли на сближение, с весьма определёнными намерениями, и плакаты у них были, честно говоря, спорные… Но за матчасть обычно отвечал Азирафель, потому что Кроули не дочитал даже Ветхий Завет — его сморил еретический приступ зевоты примерно в середине, и он решил не противиться знаку свы… снизу, поэтому правильность интерпретации древних текстов его волновала меньше всего. А вот возможность навести шороху и остаться безнаказанным прельщала, как никогда. Цепко поймав за плечо ближайшего к ним борца за гетеросексуальность, он сузил-расширил зрачки для внушительности и подмигнул, на периферии осознавая предельно чёткое желание Азирафеля возвести очи горе. «Борец» мигом растерял весь энтузиазм, конечно же шарахнулся, спешно осеняя себя кривоватым крестным знамением, киношно вскрикнула женщина… Кроули ухмыльнулся как можно паскуднее, шустро повернулся к ангелу на каблуках и, шало улыбаясь, наконец-то его поцеловал. Когда спустя минуту или около того здравый смысл мягко напомнил, что они посреди толпы занимаются чёрт пойми чем, и нельзя с улицы перенестись сразу в спальню, активисты всё ещё были тут — наверное, подбирали ответные аргументы. Ангел как-то подозрительно хмыкнул, с неторопливой педантичностью расправляя бабочку на шее, и добавил, не обращаясь ни к кому конкретно, за что Кроули тут же захотел поцеловать его ещё раз: — Ах да, господа… у вас на том плакате, вон том, с кровавой окантовкой, опечатка вышла, — и, буднично взяв демона за руку, гордо прошествовал дальше, поправив на чужом плече сползающий уголок флага. Кроули не придумал ничего лучше, чем обернуться и показать подрагивающий раздвоенный язык.