Жарко. И душно. А ещё мокро.

Миха напряжен. Князь понимает это по нервному постукиванию ног и злым вдохам через зубы (потому что Миха держится, Миха старается не грубить Поручику, который наклоняется в порыве достать до банки с пивом, ощутимо пихая в плечо по пути). Князь видит, как Миха, цепляясь за ручки компьютерного кресла, сверлит взглядом стену напротив. Вряд ли ему интересны старые постеры и календарь, оставшийся от прошлых владельцев репточки. Тот, кажется, датируется годом этаким 98, они совсем недавно перевезли вещи и было лень наводить тут порядок, но Михе плевать. Мутным взглядом он впивается в замызганную бумажку, и тут бы подумать, что снова, гаденыш, пустился, но нет, зрачки реагируют на свет, подрагивая от бликов лампы. Князь замечает мелкую дрожь и пересохшие губы. Миха вовсе не с похмелья, он молодец, он завязал, в прошлый раз, кажется, чуть не пробив лбом дубовую крышку стола в отеле. Пришлось долго извиняться за себя и свое поведение, тушеваться под усталыми взглядами ребят и обещать, что вот это — точно в последний раз. Пока слово свое он держит, но радости от этого больше не становится, пить хочется, смотреть как пьют остальные — нет. Князь криво ухмыляется, но сразу прячет улыбку от тягучей атмосферы репетиции. Миха хочет. Хочет сильно, хочет нетерпеливо и очень зло. Потому что не дают, точнее, не успевают дать. Потому что больница, концерт, а еще интервью какое-то поганое на телике, снова больница, будь она неладна, переезд на новую репточку, а тут еще и альбом не за горами! Времени мало в последнее время чтобы жить, времени на секс не остается совсем. Миха бесится, бесится страшно, до звездочек в глазах и скрипа новеньких зубов, но сделать ничего не может. Дрочить в кулак он находит ниже своего достоинства при живом то Князе! Да и не дрочить хочется, если быть честным, но честным быть впервые не хочется. Балу рядом устало вздыхает, тихонько обмахиваясь сложенной вдвое газеткой, тоже, вроде бы, оставшейся от прежних хозяев. Жарко. И душно. А ещё мокро, пот катится вниз по спине и вискам, тело плавится, уже почти стекая вниз по дивану, а в голове густой вязкий туман. Ну, в чьей-то уж точно. — Я больше не могу, — первым не выдерживает Яша, — мы тут помрем совсем, если кондиционер не поставим. — Согласен, — тяжело вздыхает Балу, — и смысла помирать не вижу. Сорок минут сидим, толку ноль. Пор вон вообще спит. — Я отдыхаю, — тут же отзывается Поручик, вяло потягивая пиво, развалившись в кресле напротив. — Теплое, — с грустью добавляет он, помахав банкой. — Миш, оно нам надо? Позвоню мастеру, пусть установят кондей. А пока притащим вентилятор. Может в расход сегодня? Миха отводит взгляд от стены и вперивается в Князя. Тот слегка улыбается уголком губ, не особо скрываясь, рассматривает длинные взмокшие волосы и отчетливое раздражение на лице. Интересно, он уже на пределе, или гордость не позволит скатиться с кресла к дивану сразу, как парни уйдут? Когда Миха открывает рот, ничего кроме хрипа оттуда не доносится. Неудивительно. За все это время к пиву не притронулся, молча рассматривал страничку календаря с полуголой мулаткой на фоне снега и освежающей надписью «декабрь». Не помогло. По шее и лбу катится град капель, и на пару секунд Князь начинает беспокоиться даже за горшенёвское медвежье здоровье, но его быстро отпускает, когда Миха, прочистив горло, угрюмо выдает: — Если хотите. Я останусь. Хочу… Хочу еще одну мелодию, ну это…доделать в общем. Яша облегченно выдыхает, кажется, он уже не надеялся уйти отсюда хотя бы наполовину сухим и без тяжелой головы. Балу поднимается с дивана, оттягивая футболку, помахивает газеткой над животом. Сидеть остаток дня в душной каморке и наблюдать хмурого Миху желания нет никакого. Поручик, вполне комфортно устроившийся в кресле, кряхтит, но тоже отдирается от насиженного, и допивает залпом остатки пива. Вообще-то, Князь на это и рассчитывал. Ни погода, ни горшенёвский настрой не предвещали удачной репетиции, группа тупо теряла собственное время, доводя Миху до новых вершин раздражения. Не сказать, что Князев был злобным гением и использовал ребят в собственных целях, но Миха, сцепленный по рукам и ногам собственным самообладанием, был чем-то до крайности будоражащим. Балу сгребает со стола оставшиеся горяченные банки с пивом, оборачивается на Князя. — Я тоже еще побуду. Не хочу, чтобы день пропал. Оставь мне одну. Шурик щурится, но кивает, поглаживает единственную «Балтику» на столе и утыкается вопросительным взглядом в Михин затылок. Князев отрицательно мотает головой, наблюдая за чужим упрямством. Балу медлит еще пару секунд, пожимает плечами и, забирая пакет, подходит к двери. — Я посмотрю старый вентилятор у родителей дома, — Яша вытирает лоб тыльной стороной ладони, — Хрен знает, сколько нам в середине июля придется ждать этот кондиционер. Со стула доносится слабое угуканье, которое все расценивают за «спасибо» и, прощаясь, выходят из душного помещения в коридор. — Мелодию доделать? — Князь поднимает бровь, как только захлопывается дверь. Миха что-то буркает в ответ, гитару в руки даже не берет, вновь утыкаясь взглядом в стену. Пару секунд Князев медлит, хмыкает, поверить не может, что Миха будет строить из себя невинность, будто не готов разложиться прямо здесь. Потом встает и подходит к столу. Миха весь подбирается, жмется в сидушку стула, хмурится, но молчит. Упрямый. Хочет ведь. Нуждается. Но говниться будет до последнего, помрет, но не попросит. Чтобы кто-то помирал, Князь не хочет, поэтому тянется за пивом, совсем как Поручик минут двадцать назад, грудью ложась на чужое плечо, давя и дыша прямо над ухом, ловя совсем короткую дрожь тела под собой. На пределе все-таки. От стола отходит, снова плюхается на диван, еще больше грея пиво в большой ладони. — Иди сюда, — он в целомудрие и сдержанность играть не планировал, не артист, да и роль неподходящая. В следующую секунду приходится сдерживать наверняка оскорбительный смех, когда Миха пружиной подрывается со стула, в долю секунды оказываясь возле дивана. Улыбку Князь себе все же позволяет, мягко надавливая на плечо свободной рукой, опуская Миху перед собой на колени. — Козлина ты, — обиженно выдыхает тот, хотя глаза выдают с головой: темные, блестящие, они с восторгом осматривают массивные бедра, обводят изгибы, — позавчера после записи было минут десять. — Не то это, Миш, тебе больше нужно, — хрипло отзывается Князев, поглаживая кожу за ухом. Там влажно, и он скребет ногтями, почесывая, внимательно следя за реакцией. У Михи она всегда быстрая, бурная, но сейчас он ждал действительно долго, чтобы держаться еще хотя бы пару минут. Сдавленно шипя, он утыкается лбом в чужое колено, бодается, трется головой и сползает чуть ниже. — Дюш, мне это… Надо, короче. Ну, как обычно, — все еще стесняется, хотя Князь давно убедил, не себя, но Миху, что все нормально, что вовсе не странно и очень приятно. Он даже не отвечает, лишь расставляет ноги пошире, давая доступ, разрешая. Миха нетерпеливо скулит. Вообще-то, он предпочитает делать это дома, ну или перед концертом там, чтобы снять напряжение, но обычно это затягивается, и Балу сердито долбит в дверь кабинки, старательно игнорируя чужие колени на полу. Но и так сойдет — ждал долго, упорно, не всегда гладко, но точно послушно, заслужил. Он почти чувствует, как толстый князевский член вбивается ему в глотку, лишая любых мыслей о дозе, Анфисе, лишая крупиц кислорода. Андрюша не сделает больно, но будет брать быстро и резко, вцепившись в волосы и шепча всякий пошлый бред на ухо. Будет брать так, как нужно, чтобы не думать ни о чем больше. Сползая к ступням, Миха утыкается губами в лодыжку, нетерпеливо целует косточку. В голове шумит от накатывающего возбуждения, от яркого удовольствия, которого он был лишен не одну неделю. Он широко лижет основание ступни и ведет языком выше, к икрам, присасываясь поцелуями. Обычно он уделяет этим местам больше времени, но не сейчас. Сейчас горит, полыхает за грудиной и ниже, течет горячим потоком вниз к паху, и нестерпимо надо, жизненно необходимо прямо сейчас насадиться ртом на что-нибудь крепкое и толстое. Удерживая себя крупицами военного воспитания, Миха доходит до колена, вылизывая корочки царапин и дует на слюну. Рукой он мнет вторую ногу, ведет пальцами по внутренней части бедра и выше, лижет у самой кромки шорт, губами собирая соленые капли. Кожа там мягкая и влажная, а мышцы перекатываются, стоит Князю немного напрячься. Это приводит в восторг, заставляет внутри дрожать и упираться коленями в жесткий пол, стараясь не думать о собственном унижении. Унижением это, правда, считает только Миха. Князь обнаружив чужую особенность еще в самый первый отсос, разве что слегка удивился. Всякие люди бывают ведь, а от Михи ждешь чего-то пострашнее любви к мужским ногам. Сам Миха думает иначе, после того раза морозится, всячески избегая Князева, в руки совсем не дается, стыдливо отводит глаза и плюхается рядом с Балу в гастрольном автобусе. Князю такой расклад совсем не нравится, он ловит буйную голову в коридоре после концерта, зажимает в подсобке и ощутимо щиплет за нежные места пару раз — для профилактики. Сверху обиженно сопят, пытаются вырваться и совсем не хотят разговаривать. — Ну короче вот так мне нужно, Дюх, ну пидор я, наверное, — наконец прорывается суть проблемы. — Тогда и я пидор. — Но тебе же не ТАК нравится! — Зато мне нравится тебя трахать. Как угодно, — он позволяет себе отзеркалить одну из диких горшеневских улыбок, пуская руки по телу. В тот раз, кажется, он тоже поставил Миху на колени, позволив вылизать себе ноги. Балу потом сучился до утра, что уезжают в гостиницу они такие уставшие и так поздно из-за «кое-кого». Сидел, правда, уже с Поручиком, и Князь посчитал эти жалобы небольшой платой за порядок в горшеневской голове. Руки наконец полноценно накрывают чужие крепкие бедра, мнут и гладят в незатейливой ласке. Миха тычется носом в пах, прижимается лицом и дышит-дышит-дышит. Там влажно и сладко, он обхватывает член сквозь одежду губами и мычит, вдыхая терпкий запах. Терпеть больше совсем не может. — Дюсь, пожалуйста, Дюсь. Князь не язвит, не медлит, у него тоже был долгий перерыв. Стягивает шорты вместе с бельем пониже, выпуская член наружу. Миха стонет, натыкаясь лицом на князевское возбуждение, и сразу тянется губами к яйцам, забирая головку в ладонь. Князь шипит, потому что чужие руки не свои, это сразу очень хорошо. Он цепляет отросшие волосы в кулак, дергает на себя, вжимая чужое лицо между ног. Снизу слышится всхлип, когда Миха, всасывая яйца, скользит между ними языком, распирая собственный рот. Он сипло дышит через нос, и пот градом стекает по лицу, оставляя разводы на князевских бедрах. Жарко. И душно. И Миха почти задыхается от температуры, руками вновь цепляясь за колени, отводит назад локти и хлюпает слюной. Князь, если быть до конца честным, природу Михиного кайфа не совсем понимает. Ему, конечно, тоже нравится иногда возвращать удовольствие в ответ, но все-таки он осознает, что минет не его ласка. Он любит медленно растягивать и быстро трахать, но захлебываться и душить себя членом привлекательным не находит. Миху же кроет каждый раз, стоит только тяжелой головке шлепнуться о язык. Иногда кажется, что вставать на колени у него что-то вроде условного рефлекса, стоит только звякнуть пряжкой ремня. Князь совсем не жалуется. Он гладит спутанные волосы на затылке и хрипит, когда язык кружит уже под яйцами, вылизывая промежность. Миха ведет носом по низу, вдыхает и языком лезет везде, куда только достанет. Ему хорошо. Ему нравится князевский запах и рука на голове, мощные бедра, подрагивающие от каждого поцелуя, и тихие хрипы повыше груди. Он отстраняется, мажет рукой по лицу, пробует смазку на вкус. — Давай уже, — сипит Князь сквозь зубы где-то выше головы. Миха улыбается, резко насаживаясь на член, беря до половины. Он всасывает щеки, трогает языком уздечку и булькает, стараясь взять больше. Рукой спускается к яйцам, теребит пальцами шов, поглаживая и вдавливая внутрь. Он слышит сдавленный стон сверху, и внутри взрывается многотонный фейерверк, разрывая внутренности на части, по бедрам уже неприлично течет, и Миха забирает до корня, утыкаясь носом в лобок, дыша мускусом и влагой, дыша Князем. Он скребется ногтями по бедрам, сужает глотку и мычит, плотнее обхватывая член губами у основания. Глаза слезятся, а в голове долгожданная пустота, белый шум и летящие перья. Сверху слышатся уже отчетливые стоны, они кипящим медом текут по телу, рвут снизу по кускам и Миха отчаянно тянется к собственному члену, потому что если не сейчас, то его раскатает, он разобьется и собраться назад не сможет. — Руки! — гремит сверху. — Убери руки и не касайся себя. Миха дергается и давится, едва не рыдает от обиды. Потрогать себя кажется сейчас вершиной собственных потребностей, что-то навроде последнего кирпичика пирамиды Маслоу, которую он помнит еще со школы. Что там? Потребность в еде и безопасности, любви, а еще чтобы ему вздрочнули прямо сейчас, пока рот таранит крупный венистый член, иначе он просто взорвется. — Подрочишь себе, когда закончишь со мной. Миха всхлипывает, обильнее добавляет слюну, сосет усердно, глубоко, обводя каждую венку языком, пропуская головку до горла. Пот льется градом, застилая глаза, бежит в рот вместе со смазкой, течет вниз к шее. Ему срочно нужно потрогать себя, нужно расстегнуть молнию и провести по члену хотя бы пару раз, иначе он скончается от позора прямо на этой новой репточке. — Блять, лучшая глотка Питера, знаешь об этом, Мишенька? — сдавленно шипит Князь, остервенело трахая чужой рот, разбрызгивая слюну во все стороны. Мокрое теперь все вокруг, течет по его собственным бедрам и груди Михи, по дивану, и, кажется, капает уже на пол. Отмывать это Князев не планирует. Миху шпарит. Ему нестерпимо нужно кончить, нужно кончить немедленно, иначе он просто умрет. Красная линия пульсирует в голове, вышибая на несколько секунд из реальности, отстраняя, размазывая по краешку самосознания, пока крепкие ладони, цепляясь за волосы, бешено насаживают на член. Миха поднимает голову, задушено хрипит и закатывает глаза, выпуская из натертых уголков губ порцию вязкой смазки. Это конечная. Это точка невозврата. Он понимает это уголком рассудка, когда чувствует пальцы на подбородке, растирающие влагу по лицу, и сгибается, отстраняясь, заходится в ломанной судороге. Он утыкается лбом в пыльное дерево, хрипит и елозит зажатым в белье членом по полу, широко расставляя бедра. Тугая пружина внутри разжимается, забирая, кажется, умение дышать, и Миха воет, толчками кончая прямо в штаны. Без позора, видимо, не обойтись. Князь по-настоящему пугается. Он знает чужие пределы, знает, когда нужно остановиться, довести до грани, но не переступить черту. В этот раз контроль подводит, и Миха дрожит, отчаянно всхлипывая, даже не пытаясь встать с пола. Князев аккуратно затаскивает его на потрепанный диванчик, укладывает спиной и разводит ноги. Миха в сознании, и это немного успокаивает, дает надежду, что переборщил он не так сильно, ничего не сломалось и работает, как и прежде. Свободной рукой он расстегивает Михины бриджи. В белье у того сущий кошмар. Князь трогает опавший член, и Миха сучит ногами по дивану в гримасе боли. — Тише, мой хороший, подожди немного, — почему-то шепчет Князь, собирая горячую сперму с одежды. Он растирает ее между пальцев, следя, как вязкие капли текут по запястью. Малодушно хочется засунуть Михе их в рот, но он уже не уверен, насколько это нормально. Тот лишь осоловело моргает и сипит через нос, в себя пришел, но молчит. Князь, рассчитывавший на экзекуцию, молчит в ответ, хотя у него все еще крепко стоит и ноет, просит внимания и долгожданной разрядки. Он тянется к лицу медленно, пытаясь отговорить себя от этой затеи, всматриваясь в мутные глаза напротив, и застывает рукой возле губ, последний раз кидая на весы морали свою идею. Оценить не успевает — Миха накрывает его пальцы губами, вбирает лениво, но глубоко, оглаживая языком костяшки. Слюны снова много, она стремится к локтю, делает все вокруг липким. Миха вылизывает свое семя, прикусывает подушечки пальцев и тепло жмурится. Князева складывает пополам, внизу горит, будто снова пятнадцать, и он впервые открыл для себя мысль дрочить на лучшего друга. Он нервно дергает рукой по члену, а пальцами трахает чужой рот, пропихивая ладонь до горла, зажимает головку и всматривается до интимного цепко, запоминая каждую черточку. Миха податливый и отзывчивый, он здесь и сейчас берет все, что дают, тихонько хныча и смаргивая слезы. Надолго его, конечно, не хватает. Дрожа бедрами, Князь протяжно мычит, выплескиваясь на грудь под собой, пятная рубашку в тонкую полоску. Валится сверху, и только чувство все еще легкой вины заставляет выставить руку вперед, не давая упасть лбом Михе на голову. Внутри сыто и звонко, они молчат какое-то время, загоняя отдышку подальше в горло, пока Миха не нарушает тишину: — Придурок ты, Андрюха, я чуть не умер, — жалуется он. — Да куда тебе, — смеется Князь, и тянет за собой в сидячее положение. Он чувствует пальцами металл банки, и прикладывает к щеке. Не помогает. Банка горячая, а пиво наверняка до противного теплое. Щелкает язычок, пиво неожиданно шипит и вырывается, заливая остатки чистой одежды. Миха надсадно ржет, сипя горлом, и ловит последние капли, присасываясь губами к банке. — Мне ничего не оставил, — строя скорбную мину вздыхает Князь. — Я поделюсь, — хихикает Миха, и тянется к чужим губам. О том, как они пойдут домой в насквозь мокрой и грязной одежде никто задумываться не спешит.