red tears

– Черт! – снова несколько чертежей летят на пол. – Кавех, ты не мог бы не разбрасываться своими бумажками, если они тебе важны?! – Не мог бы! Это творческий беспорядок, отстань! – Твой так называемый «творческий беспорядок» скоро перерастет в прозаическую свалку! Ладно бы еще только у себя в комнате, так нет же, тебе нужно везде свои листочки раскидать! – ядовито шипит аль-Хайтам, сверля соседа взглядом. Тот не менее враждебно пялится на секретаря, параллельно собирая рассыпавшиеся чертежи. – Но это ты их роняешь постоянно, а не я! Они лежат себе тихонько, никому не мешают, а ты приходишь и, все «само» падает! – Ты их собирай в своей спальне, тогда ничего падать и не будет. – Когда у меня вдохновение, я-… – Да-да, забываешь буквально все, даже помыть посуду. И обычно после таких вот «озарений» наступает фаза якобы «выгорания», и ты ходишь и ноешь, что ничего не можешь придумать. Но мне кажется, что никакого «выгорания» и в помине нет, просто кое-кто – бездарность. – Бездарность? – тихо переспрашивает Кавех, опуская голову. Хайтам не замечает резко переменившегося тона архитектора и продолжает все тем же язвительным голосом: – Именно так, слух тебя не подвел, как ни странно. – он хватает книгу со стола и решительно шагает к лестнице, в свою комнату, с триумфальным выражением победы на лице. Но оно угасает, когда что-то на задворках разума шепчет, что на этот раз ученый все-таки перегнул палку. Аль-Хайтам отмахивается от этой мысли, ведь это же Кавех! Через пару дней он об этом забудет, и снова начнутся привычные перепалки, крики и ссоры. Что может пойти не так? Вот именно, что ничего. Секретарь хмыкает и углубляется в чтение, стараясь игнорировать слабое, но жгучее чувство вины, сверлящее душу. «Я не сказал ничего такого, он пообижается и отойдет, как и всегда. Причин для беспокойства нет».

***

Кавех собрал чертежи в стопку и медленно поднялся к себе, прижимая бумаги к груди. Захлопнув за собой дверь, он бросил схемы проектов на кровать, но те разлетелись по комнате и, шурша, опустились на пол. Архитектор прислонился спиной к двери и съехал по ней, закрывая лицо руками. Слишком много оскорблений на этот раз, слишком много незаслуженных подколок и желчных комментариев. Слишком часто он стал это слышать, даже на случай самого пустякового повода у Хайтама всегда находился ворох претензий и обидных фраз, от которых щемило сердце. Но сегодня он достиг точки невозврата. В Кавехе что-то с треском сломалось, те ничтожные остатки оптимизма, которые помогали хоть как-то держаться, растаяли под напором реальности, рассыпавшись в красных лучах заходящего солнца. Архитектор опускает голову в колени и всхлипывает. Раз, другой, третий… Слезы оставляют мокрые пятнышки на брюках, глаза невыносимо жжет, легкие сжимаются, сдавленно выпуская воздух. Вдруг Кавех вскидывает голову и проводит пальцами по щеке. Кожу что-то нещадно царапает, на подушечках остаются капельки крови. Моргать становится невыносимо, но слезы все текут и текут, причиняя адскую боль. Блондин сквозь пелену, застилающую зрение, рассматривает мелкие сверкающие кристаллики, смешавшиеся с солеными каплями, у себя на ладони. «Как… звезды?..» - думает Кавех, чувствуя, как слезы щиплют ранки на щеках. Смешно… До чего же нелепо… Он плачет, а из его глаз текут звезды, что за абсурд! Он читал об этом. Наткнулся как-то в библиотеке на старинный томик, забитый странными описаниями якобы болезней невзаимной любви. Архитектор подумал тогда, что это все чей-то бред, ну не может же человек плакать звездами, в самом деле… «Видимо, ошибся. Ничего удивительного, я всегда ошибаюсь» - Кавех горько усмехнулся и сморгнул вновь навернувшиеся слезы. Как же больно… Острые кристаллики раздирали глаза, оставляли на бледных щеках мелкие царапины, которые сразу же начинало жечь от соленой влаги, попадавшей в ранки. «Будь ты проклят, аль-Хайтам…» - беззвучно шепчет архитектор, яростно вытирая глаза рукой. Их тут же пронзило резью, на скулах остались новые краснеющие полоски, но Кавех лишь тихо шипит, мелко подрагивая. «Бывало и похуже» - проскальзывает в голове, когда трясущиеся пальцы вновь и вновь касаются влажных ресниц, пытаясь убрать режущие глазные яблоки кристаллы.

***

«Больно» - первая мысль Кавеха, когда он проснулся. В глаза будто насыпали стеклянной пыли, хотя… все было куда хуже. С трудом встав на ноги, архитектор пошел в ванную, слегка пошатываясь. Заглянув в зеркало, он издал почти что истерический смешок: на щеках алели яркие царапины, и лицо на контрасте казалось практически белым. Под покрасневшими глазами красовались синяки, бледные искусанные губы покрывали трещины, скулы все еще блестели прозрачными кристалликами, оставшимися с ночи. Кавех практически не помнил, как добрался до кровати вчера, как упал на жестковатый матрас, как снова утирал звезды вперемешку со слезами с щек. Помнил только боль, моральную и физическую одновременно. Помнил только сосущую пустоту в груди, и то, как тряслись оцарапанные острыми гранями руки. Архитектор отвернулся от зеркала и вернулся в свою комнату. «Хорошо бы скрыть все это дерьмо от чужих глаз» - устало подумал Кавех и, достав из тумбочки бинты, наспех замотал ими руки. «Теперь щеки…» - с этим было труднее. Тональным кремом здесь не обойтись, следы будут видны все равно. «Оставить, как есть и придумать отмазку. Пока что это наилучший вариант из придуманных» - губы искривились в горькой улыбке, и блондин заплел себе небрежный пучок, опустив несколько прядей на лицо. Получилось не так уж и плохо, но ранки практически не прикрывало. Да и ладно. Все равно это была лишь предосторожность на случай, если кто-то внезапно зайдет в спальню. Кавех не собирается сегодня выходить из комнаты – аппетит нулевой, а бутылка с водой всегда стоит на столе, так что от жажды не умрет. Всего себя можно посвятить работе и зарыться в чертежи на ближайшие пару дней. «Неплохой план!» - чуть улыбнулся архитектор, отгоняя навязчивый образ аль-Хайтама, маячивший в его голове с момента пробуждения. Ему плевать. На все плевать, и Кавех тому не исключение.

***

Аль-Хайтам со вчерашнего дня чувствовал смутную тревогу. Сегодня она усилилась, когда Кавех не вышел ни утром, ни днем, ни даже к вечеру. Конечно, такое уже бывало, однако сосед хотя бы один раз, но выползал из своей спальни за чашкой кофе или едой. Вина все еще шептала что-то, остро покалываясь коготками, и все же секретарь старался игнорировать это новое, но такое неприятное ощущение. Он же не сказал ничего такого, верно? Такое было уже сотни раз, сценарий заучен наизусть. Ссора, пара дней молчаливого безразличия, все возвращается на круги своя. И опять по новой… Так почему сейчас что-то чувствуется иначе? Бред. Все в порядке, Хайтам просто накручивает себя.

***

Этим вечером секретарь засиделся в гостиной за очередной книгой, но он никому бы не признался, что втайне надеялся на то, что Кавех все же покажется из комнаты. Надежды оправдались, как ни странно, и около одиннадцати часов вечера послышались тихие шаги, и в дверном проеме показалась знакомая фигура. Архитектор нетвердо прошел до буфета и открыл один из шкафчиков, поднявшись на носочки. Аль-Хайтам незаметно поднял глаза на соседа и изумленно вскинул брови. Сквозь светлые пряди, падавшие на лицо Кавеха, можно было разглядеть тонкие царапины на щеках. – Что с твоим лицом? – вопрос вырвался прежде, чем ученый осознал это. – Ничего. – флегматично ответил блондин. Придумывать отговорку сейчас было слишком трудно. – Оно и видно. Решил наконец вылезти из зоны комфорта, или опять «выгорание», м? – Кавех дернулся, но тут же взял себя в руки. Зона комфорта, ага, как же… Глаза снова защипало, а ведь он держался весь день. – Занимайся своим делом, я не хочу разговаривать с тобой. – тихо пробормотал архитектор дрогнувшим голосом. – Думаешь, мне слышно, что ты там пищишь? – ехидно поинтересовался аль-Хайтам. Язвительные подколы сами слетали с языка, хотя секретарь уже смутно подозревал, что уже стоит остановиться. – Я не хочу с тобой разговаривать! – на этот раз голос сорвался, и Кавех выбежал из гостиной, еле сдерживая наступающие слезы. Увидел бы его сейчас Хайтам, обозвал бы девчонкой и снова уткнулся в свою идиотскую книжку. «Так сложно просто не трогать меня?.. Я устал…» Дверь в спальню захлопывается с такой силой, что эхо еще с минуту отдавалось в ушах, прерываясь лишь сдавленным хрипом архитектора. Он просто устал. Устал от бессонницы. Устал от боли. Устал от одиночества. Устал от жизни. Отдых был нужен, необходим, но кто разрешит Кавеху расслабиться? Заказчики и горящие дедлайны? Аль-Хайтам, у которого эмпатия уровня «ноль»? Он старался, исправно надевал веселую маску день за днем, стараясь не показывать, насколько ему на самом деле плохо. Глупая влюбленность, не дающая спать по ночам, выгорания и апатия – все это копилось внутри годами. Маленькая-огромная тайна, медленно душащая архитектора, начала вырываться наружу, и последняя ссора послужила тем самым щелчком, необходимым для освобождения внутреннего демона. Кавеху просто была нужна поддержка, капелька тепла в этом холодном океане. Получил ли он ее? Пф, разумеется, нет. «Я справлюсь» - всегда твердил себе он. И справлялся долгое время. Но теперь все иначе. «Нельзя плакать, будет еще больнее, нельзя…» - архитектор издает задушенный всхлип и все-таки плачет. Слезы оставляют на полу блестящие звездами лужицы, а на щеках появляются новые царапины. Глаза разрывает болью, Кавех закрывает рот руками, чтобы не закричать. Угораздило же его влюбиться в черствого сухаря, который считает своего соседа не более, чем надоедливой помехой… *** Прошло три дня. И ни один из них не обходился без ссор, криков, подколок и слез. Кавех все еще пытается сдерживаться, но с каждым разом это получается все хуже и хуже. Также, он понял, что начинает слепнуть. Звезды, проклятые мелкие кристаллы, они раздирали его глаза, рубиновая радужка побледнела и стала тусклой, словно выцветший бархат. Вскоре архитектор не мог различить своего отражения в зеркале, а о чертежах даже говорить глупо. Кавех не мог заставить себя собраться, ему было слишком плохо. Слишком даже для него. Часто появлялись мысли о смерти. Какие еще были варианты? Если он полностью потеряет зрение, то даже малейшего отголоска смысла в этой жизни не останется. Глупо и нелепо. Как и он сам.

***

Аль-Хайтам волновался. Он видел, что с Кавехом что-то происходит, но не мог понять, что. Он пытался вывести архитектора хоть на какой-то диалог, надеясь, что, если прозвучит очередная подколка, к нему вернется прежний Кавех. Но все было тщетно: сосед продолжал увядать прямо на глазах секретаря. В последние дни блондин стал реже выходить из комнаты, он как будто избегал ученого, шарахаясь от него каждый раз, когда они встречались на кухне или в коридоре. От внимательных глаз Хайтама не могли укрыться алеющие на щеках царапины и потускневшие глаза. Он не мог не заметить ужасное состояние того, с кем жил под одной крышей столь долгое время, того, кого знал лучше, чем всех других. По крайней мере, так казалось. Кавех стал замкнутым, молчаливым, его еле держали ноги. По ночам из его спальни доносились странные тихие звуки, и, когда секретарь понял, что это за звуки, его уверенность в себе пошатнулась. Ему и в голову не могло прийти, что Кавех способен плакать. Теперь вину нельзя было просто затолкать поглубже и забыть о ней. Теперь она душила, скручивала легкие, заставляла дыхание прерываться. Аль-Хайтам никогда не был эмоциональным человеком. Он не придавал своим, зачастую грубым, словам значения, считая, что так же делают и остальные. Не задумывался, когда очередные обидные слова слетали с языка. Не задумывался над тем, что после долгого потока оскорблений Кавех затихал и молча уходил к себе, даже не пытаясь больше возражать. Не думал, что соседу может быть настолько плохо, ведь через пару дней тот уже вновь нес чушь, смеялся и лез со своими чертежами к секретарю, доставая его вопросами по типу: «Вот тут надо колонны убрать, что думаешь?» или «Смотри, я над этим планом всю неделю сидел, как тебе?». В лучшем случае Хайтам кивал головой, не поднимая взгляда от книги, в худшем – безразлично отзывался, что план никудышный, да и сам Кавех – так себе архитектор. Он говорил это только для того, чтобы посидеть в тишине часик-другой, пока сосед запирался у себя в комнате, и в доме восстанавливалось безмолвие. Но теперь… теперь это безмолвие давило на уши, было неестественным, неправильным… – Что я наделал? – шепчет ученый, сжимая пальцы в кулаки. Надо все исправить. На коленях вымаливать прощения, если потребуется. Вдруг наверху слышится грохот. Аль-Хайтам срывается с места и молнией взлетает по лестнице. Дверь в комнату Кавеха распахнута, а сам архитектор сидит на полу, рядом с выходом в коридор, и закрывает лицо ладонями. Все выглядит так, будто блондин не вписался в проем и упал на пол, ударившись головой. – Ты… в порядке? – спрашивает Хайтам, но ответа не следует по трем причинам. Во-первых, Кавех не может заставить себя говорить с бездушным соседом, во-вторых, от слез голос может просто сорваться, и в-третьих… в-третьих, он просто не хочет признавать, что не увидел этот дверной косяк. В последнее время все стало еще хуже. Звездные слезы вперемешку с кровью текли по дрожащим пальцам, которые были изрезаны острыми кристаллами. Кавех не мог разглядеть даже свои руки, они расплывались бесформенными цветными пятнами. Чертежи уже несколько дней пылились на столе, архитектор даже не прикасался к ним с того самого дня, когда первые сверкающие слезинки скатились из его глаз. Жизнь теперь напоминала ежесекундную пытку, не хотевшую прекращаться. Каждый новый день приносил лишь муки, но никак не воодушевление. Кавех больше не строил планы – у него даже не было сил, чтобы подняться. Он хотел просто умереть в своей спальне, неважно от чего. Голод, жажда, боль. Это все больше не имело значения. Он никому не нужен. Сегодня в голове что-то щелкнуло и архитектор с трудом поднялся с кровати. Ноги практически не держали, пришлось ухватиться за тумбочку. На ощупь Кавех добрался до двери, но ударился о стенку головой и рухнул на пол, как подкошенный. Встать больше не получалось – слишком обессилел. Оставалось только закрыть лицо руками, когда по лестнице прозвучали торопливые шаги. «Только не он…»

***

Аль-Хайтам аккуратно отвел руки Кавеха от его лица. Слова застряли в горле, когда он увидел, как выглядит его сосед. – Что… что с твоими глазами? – некогда рубиновые радужки обесцветились, стали почти что белыми. По разодранным в кровь щекам струились слезы. Но что-то не так было с этими слезами. Секретарь аккуратно провел пальцами по скуле архитектора и взглянул на подушечки, что обожгло слабой болью. – Зв-… звезды?.. – переспрашивает секретарь, ошарашенно подняв глаза на безразличное лицо Кавеха. – Это из-за меня? Кавех, я… прости. Прости меня, умоляю. Я вел себя как последняя сволочь, и я понимаю, что не заслуживаю твоего прощения, в любом случае… Но все же… Прости меня. Я не должен был… не имел права так говорить, так обращаться с тобой, я… Прости, - голос упал до обессиленного шепота, и аль-Хайтам уронил голову на плечо блондину, который даже не вздрогнул. – Я люблю тебя. – почти беззвучно сказал ученый, уже теряя надежу. Он потерял его. Потерял Кавеха. Но вдруг тот дернулся и рвано выдохнул. Хайтам отодвинулся и изумленно посмотрел на сожильца. Архитектор быстро моргал, а к алым глазам вернулся их до невозможности яркий цвет. Царапины на щеках затягивались, оставляя лишь едва заметные полосочки после себя. Лицо Кавеха все еще блестело от оставшихся на нем звезд, но и те почти мгновенно растаяли. Архитектор внезапно перевел взгляд на аль-Хайтама и приподнял руку. Секретарь не успел предпринять ничего, когда его вдруг с силой ударили по лицу. И еще раз. И третий… Щеки горели, но ученый не обращал на это внимания. Его сейчас интересовал только Кавех, губы которого подрагивали. – Я не смогу простить тебя сразу за все, Хайтам. – голос еле слышный и до ужаса хриплый. Сколько же слез пролили эти прекрасные глаза?.. – Мне было так плохо… – И все из-за меня. Я знаю. Прости. – Если ты сможешь заслужить мое доверие вновь. – глубокий гранатовый цвет под пшеничными ресницами сводил с ума, архитектор смотрел с непонятной надеждой. – Я заслужу. Не сомневайся. – и аль-Хайтам мягко поцеловал блондина в приоткрытые сухие губы. Тот несмело поднял руки и обвил шею соседа. Когда они отстранились, Кавех чуть приподнял уголки губ. Как же не хватало секретарю этой светлой улыбки… Мы начинаем ценить что-то, лишь когда потеряли. Да, это печальная, но неопровержимая правда. – Я буду делать все, чтобы твоя улыбка больше не сходила с лица. – прошептал сероволосый, прижимая вновь обретенное сокровище к себе. Кавех же утыкается носом в чужое плечо и почти сразу засыпает – впервые за все эти дни. Аль-Хайтам осторожно гладит спутанные золотистые пряди и прислушивается к размеренному, чуть слышному дыханию. Первый шаг сделан.