i wanna see new york in your eyes when i'm leaving with your love

— если бы ты не стал супергероем, то кем бы ты был, а, уэйд? у питера милый, теплый голос. у него мягкий смех, мягкие волосы, чудесная морщинка на носу, и — о, боже. уэйд никогда не думал, что может стать вдруг таким слащавым. из-за сущей мелочи! из-за мальчишки, который, справедливости ради, мог бы заставить любого потерять голову. все его отвратительные копинг-механизмы полетели к чёртовой матери, когда он понял, что паркер не выносит пошлые шуточки на грани. по крайней мере, не выносит их в таком количестве, в котором уэйд привык их производить на свет. в те моменты, что он с питером, ему хочется готовить завтрак на двоих, заправлять кровать — одну, двуспальную, разумеется — самым аккуратным образом и искать школу для их будущих детей. да какой там! паркер лишил его самого главного, самого приятного и самого низшего из всех видов физиологического удовольствия: дрочки на идиотское порно из-за едкого чувства одиночества. теперь, когда одиноко, дрочить на порно не хочется; хочется позвонить питеру, рассказать ему какую-нибудь дурацкую шутку и услышать его смех. — я не супергерой, я уже говорил! паркер хихикает и приподнимает маску с подбородка. сначала они всегда встречаются на крыше — одной и той же, где по чистой случайности (питер точно не выслеживал этого парня из искреннего любопытства о его мотивах, нет) они встретились впервые. паркер ему не доверяет: уэйд не защитник города, но и не злодей, так что понять, какова его цель, остаётся попросту невозможным. они не снимают маски, не называют имена — просто говорят. у уэйда крайне проницательный голос. у уэйда путанные мысли, в которых теряется не только питер, но, похоже, и сам уилсон. у уэйда есть мнение по поводу всего на свете: о больших пушистых собаках, о глобальном потеплении, о донатах в видеоиграх, о сексе до брака, о продолжениях «сумерек», об обездвиживании и асфиксии. — нет, ну реально! я, конечно, не против всяких извращений, скорее даже за, но власти в сексе места нет! власти вообще места нигде нет, сечёшь? нахуй власть, я за анархию! и капитализм нахуй. ёбаные богатеи обворовывают нас самыми законными и незаконными способами, а мы даже нормальную медицину себе позволить не можем. и где чёртово обещанное лекарство от рака, а? просто вытащите чёртовы раковые клетки из организма — и дело сделано, блядские неучи. я тебе клянусь, это всё заговор фармацевтических компаний, я уверен, всё дело в этом. это не так круто, как теория об убийстве принцессы дианы или всё это еврейское мировое господство, но всё же. — у тебя красивый голос. — о, знаешь, он будет ещё лучше, когда я буду выстанывать твоё имя, спайди, честно! обещаю, не пожалеешь. в общем, паркер повёлся. — прикинь, вчера он разорался и отказывался продолжать задание, пока я не убью паучка, которого он увидел у двери в квартиру очередного мудака, — посмеиваясь, паркер тянет через трубочку свою вишнёвую колу. они с гвен видятся минимум раз в неделю, когда у него нет завалов по учёбе, работе или супергеройству, а у неё — проблем с её студентами. оказывается, даже будущие учёные бывают теми ещё придурками. — ауч! и это наверняка разбило тебе сердце? — гвен мягко смеётся, поправляя светлые пряди волос. гвен — она из тех девчонок, которые привлекут далеко не каждого, потому что многие просто-напросто боятся таких, как она, которые кажутся сильнее, умнее и отважнее, чем ты сам. паркер её не боится (хотя, откровенно говоря, этот её взгляд порой действительно пугает до усрачки). — да ладно. пауки же реально стрёмные. — да. особенно те, что кусают глупых невинных мальчишек. питер фыркает. вишнёвая кола почти заканчивается, а это уже вторая за вечер. стоит помнить и о нормальной еде. — я серьёзно, гвен. он ебанутый, но, типа… по-прикольному ебанутый. мне даже нравится слушать весь этот его бред. с ним правда классно. и я, ну, доверяю ему, короче. — может, мне тоже стоит начать нести бред, чтобы тебе было так же «классно»? — девушка прыскает, делает пару глотков своего бананового молочного коктейля и подпирает голову ладонью. она не обижается. у питера не так много людей, о которых он может так говорить: «я ему доверяю». уэйд уилсон — дэдпул, то есть — не самый поражающий сознание вариант по мнению стэйси, но всё же лучше, чем ничего. — если ты счастлив, то и я счастлива, паркер. — мне в какой-то момент показалось, что я начал забывать обо всех этих простых «животных» развлечениях и банальном отдыхе. уэйд говорит, что это потому, что я слишком умный. — так вы что, курите травку, мистер паркер? — нет, конечно нет, — питер тупит взгляд, перебирая собственные пальцы и пряча язык за зубами. чёрт, об этом действительно очень странно говорить с кем-то другим. стейси хмурится, но тут же стискивает свой пластиковый стаканчик с молочным коктейлем так сильно, что его содержимое практически переливается через край. — стоп, что? у вас был секс? — гвен ахает, лишь мгновение глядя на вмиг покрасневшего питера с приоткрытым ртом и почти переваливаясь через стол, преисполнившаяся скепсисом, но тут же откидывается на спинку дивана, определённо толкая находящегося по другую его сторону человека. она шумно втягивает остатки своего напитка, закатывая глаза. — ты что, серьёзно трахнулся с дэдпулом? — с уэйдом, — поправляет её питер, словно это в самом деле имеет какое-то значение. то есть, для него, конечно, имеет. — мне кажется, он так же сильно нуждается в близости, как и я, понимаешь? не вижу в этом ничего такого. — у тебя точно какие-то проблемы, паркер, — гвен смеётся, протягивает паркеру руку, чтобы тот её пожал — «с почином». питер улыбается. может, у него действительно какие-то проблемы, но, по крайней мере, у него хороший секс. паркер думал, что уэйду будет нужен только человек-паук, тот самый: крутой супергерой, парень из народа, которого любят за то, какой он невероятный, смелый и обаятельный. но, как выяснилось, уэйд ещё более странный, чем казалось поначалу; питер ему нравится ещё сильнее, когда тот самый обычный, боязливый и озлобленный на весь мир в самые тяжёлые дни. ну и хер с этим, да? уэйду нравится быть странным. на них оборачиваются на улице, потому что уилсон — урод. он шутит: говорит, что это потому, что они выглядят как геи, когда вот так прилюдно держатся за ручки по его же инициативе, потому что у питера что-то на лице («вот тут, смотри!» — восклицает он под замешательство паркера и звучно касается губами его щеки) или, может, потому что у него классная задница. — да, они просто заглядываются на тебя, чуть ли шеи себе не сворачивают! — уэйд смеётся, уже почти не ощущая смятения от постоянных настороженных взглядов, а питер лишь крепче сжимает его ладонь в своей — тёплой. — и неужели ты ни капельки не ревнуешь? — паркер делает это хитренькое выражение лица, смотрит на уилсона, легко толкая его бедром, пока они идут по пешеходному переходу и ловят ещё парочку взглядов. — не-а. я всё равно лучше каждого из этих раздолбаев, — уилсон фыркает, что очевидно значит, что он заявляет это со всей серьёзностью. — но свернуть им шеи я смогу, если понадобится. если будут заглядываться слишком сильно. питер вообще весь такой, что заглядываться можно просто бесконечно. питер паркер, сидящий в своём обтягивающем красном супергеройском костюмчике на одной из высоток нью-йорка, с удовольствием поедающий хот-дог и запивающий его энергетиком или вишнёвой колой со вкусом ванили, — это отвал башки. у уэйда как-то раз реально отваливалась башка, так вот: ощущения в самом деле схожие. взгляд питера всегда направлен куда-то вдаль, но никогда за пределы нью-йорка, его самого любимого города на всей планете. бывает, уилсон отвлекает его от каких бы то ни было призрачных рассуждений, пристаёт со своими глупостями, заставляет улыбнуться. первый раз паркер улыбается ему, когда уэйд шутит: «знаешь, почему нью-йоркцы плохо играют в шахматы? они уже потеряли одну башню» — паркер прыскает неожиданно, видимо, даже для самого себя, а уэйд улыбается самодовольно. уилсон сходит с ума. питер паркер выглядит в этих своих очках просто охренительно — ужасно сексуально, особенно, когда натягивает их во время подготовки к сессии или вроде того, а те слишком уж настойчиво сползают по переносице всё ниже и ниже, заставляя спайди недовольно хмуриться, поджимать губы и тонкими пальцами поправлять их. уилсон наблюдает с приоткрытым ртом, потому что именно так привык наблюдать за тонкими пальцами питера. уилсон сходит с ума. питер паркер иногда не отлипает от ноутбука ночами, занимаясь то учебными проектами, то редактурой текстов и фотографий для научных статей в журнал; порой он может сесть за работу сразу после секса, не одеваясь и лишь приводя себя в порядок, если какая-то мысль вдруг придёт ему в голову, и в такие моменты уэйд совершенно бесстыдно думает, что хочет трахнуться ещё разок. уилсон сходит по нему с ума. питер слишком легко выгорает, потому что привык работать до звона в ушах и боли в позвоночнике — уэйд это знает, сам питер это знает. этот парень буквально нуждается в том, чтобы его силой, через «не хочу» оттащили от учебников, повалили на диван и укутали в плед, чтобы не мог дёргаться. уилсон укладывает его голову себе на колени, аккуратно стаскивает те самые секси-очки, мягко гладит по волосам и позволяет хотя бы ненадолго задремать. — эта работа до пятницы. я не успею её закончить, уэйд. — я сейчас дам тебе по еблу, и тебя просто отрубит до пятницы, идёт? паркер хмыкает — и проваливается в сон. если бы уэйда уилсона можно было описать вкратце, питер бы сказал: «знаете этих людей, которые курят прямо под знаком «курение запрещено»? так вот, они это делают, потому что им похуй, а уэйд — потому что ему хочется всех на свете позлить. я уже говорил, что курить он собирается с самой гаденькой ухмылочкой на лице?». но чего там греха таить — питер обожает эту ухмылочку. питер, короче, тоже сходит по нему с ума. просто не настолько сумасшедше. так и повелось. питер — человек-паук, уэйд — дэдпул. питер — хороший парень, уэйд — не очень. питер — живой, а уэйд — не очень. умереть от рака — это так по-уебански. умереть от рака, когда ты только-только начал ценить собственную никчёмную жизнь и все её прелести в виде очаровательного задрота, который появился из ниоткуда и доказал, что быть собой — это нормально, любить — это нормально, быть хорошим парнем — это нормально, — это ещё более по-уебански. питеру паркеру очень хочется довериться, будто бы и самому вдруг кажется возможным ухватить шанс на адекватную жизнь, в которой он не страдает, живёт так, как все нормальные люди. как все хорошие парни. чутьё паука — не то же самое, что нюх натренированной собаки: рака в последней, фатальной стадии оно не почувствует и не раскроет, и уэйду от этой мысли хорошо. уэйд врёт бездарно. питер слишком наивен с этой своей любовью, настолько, чтобы та достаточно сильно затуманивала ему глаза. уэйд врёт бездарно, но останавливаться он не собирается. потому что ещё хуже, чем умереть от блядского рака — это умирать от блядского рака. наблюдать за тем, как страдает кто-то другой — вместе с ним, за компанию; знаете, уилсону это нахер не нужно. он лучше будет врать, недоговаривать и разобьёт питеру сердце в итоге, в самом конце, чем будет зверски кромсать его каждый раз, когда паркер будет сталкиваться с ним взглядом и видеть, как из его глаз медленно пропадает жизнь, как слабеет его тело и бледнеет едва справляющаяся с затягиванием ран кожа, как он страдает от предагонии и затем — агонии. питер паркер кажется уэйду стеклянным — он не понимает, как этот мир ещё не успел расколоть того на сотню, тысячу мелких осколков. впрочем, уэйду недостаточно то ли мозгов, то ли эмпатии к самому себе, то ли согласия со всеми напрямую талдычащими ему голосами в голове: он гораздо более хрупкий, чем питер. лучше бы питер хотел, скажем, швырнуть его об острый угол стола, выкинуть из окна или утопить рожей в луже грязи, если не всё сразу. лучше бы это была история о сраном ханахаки, чем «гляньте-ка, а ведь у дэдпула всё-таки прогрессирует его ёбаный рак!» история. лучше бы питер испугался его стрёмного, уродливого лица ещё в тот момент, когда впервые увидел его. (в тот день они снова сидели на крыше — их излюбленном месте, пригретом солнечными лучами оба, словно по команде, вдруг решили, что доверяют друг другу достаточно для того, чтобы в первый раз снять маски не просто до уровня носа, а полностью; уэйд был ошарашен тем, какой всё-таки питер красивый, питер был ошарашен тем, что оказался в самом деле прав насчёт уилсона. все эти шуточки, пошлые и идиотские, — только поверхностное, мнимое, маска, за которой он прячет настоящего себя и лицо, которого до боли в затянувшихся шрамах стыдится. паркер не удержался — поцеловал первым, забив хуй на красные флажки, мертвецки сухие, потрескавшиеся губы и собственную рациональность, долбящую в уши похлеще петард, которые в тот же момент взрывались в и без того перегруженной башке уэйда.) лучше бы питер никогда его не целовал. чёрт, да лучше бы питер вообще никогда не был в него влюблён. лучше бы они никогда друг друга не встречали. — полетели в венецию на выходные? — уилсон практически мурчит, и питер бы никогда не подумал, что жестокий киллер с руками в крови по локти способен быть, ну — вот таким. они лежат перед телевизором, по которому идёт какое-то скучнейшее утреннее субботнее шоу. они уже успели прервать сделку наркоторговцев вдалеке от центра города, позавтракать и разделить одну ванну на двоих. уэйд перебирает мокрые волосы питера, лёжа на его коленях и разглядывая каждую родинку, каждый шрам, каждый синяк на его теле. он расползается в лужу, думая о том, как сильно влюблён в каждую эту маленькую частичку. — почему в венецию? — покатаемся на лодочке, посидим в горячем песочке, поебёмся на соборе святого марка. — это уже перебор. богохульство, — паркер знает, что в этой ситуации не помешало бы нахмуриться, серьёзно взглянуть на уэйда сверху вниз (так, как на него смотрит гвен, если он делает или говорит что-то тупое) и высказать ему что-нибудь нравоучительное, но не может не улыбнуться, поймав его взгляд на себе. — ты придурок. только на выходные. в понедельник у меня дополнительные занятия. ну, что поделать — уэйд не подарок. вряд ли кому-то на рождество захочется попросить себе под ёлочку бойфренда с терминальной стадией рака, уродца и вообще, мягко говоря, придурка. разве что какому-нибудь мазохисту, но спайди точно не из таких. спайди из тех, кто любит тихо, кто гордится своей влюблённостью, кто чувствует себя комфортно только тогда, когда он в самой настоящей безопасности. в детстве паркеру часто казалось, что под его кроватью кто-то живёт. у этого кого-то большие глаза, большой рот и маленькое сердце. тётя всегда говорила ему, что никаких монстров под его кроватью нет. питеру всё равно было безумно страшно. подростком питер притворялся, что спит, когда поздно вечером или среди ночи тётя заглядывала в комнату, чтобы проверить его, хотя он на самом деле просто не мог оторваться от учебника или видеоигры. подростком питер притворялся, что спит, потому что не мог уснуть из-за кошмаров — о родителях или врагах человека-паука. с уэйдом ему не приходится ни бояться, ни притворяться. — как называется, когда два взрослых, осознанных и исключительно по согласию занимающихся сексом человека живут вместе? — сожительство? — сожительство! точно, — уилсон щёлкает пальцами так, словно ему наконец-то подсказали то слово из кроссворда, которое оставалось последним неразгаданным, и продолжает поглощать панкейки с сиропом и листать твиттерскую ленту, просматривая, кажется, фанатские арты по спайдермэну и дэдпулу — любимых у уилсона навалом, и питер тоже вынужден помнить их наизусть. вообще-то, в квартирке паркера уилсон был лишь гостем, но когда появляться там он стал всё чаще и чаще, когда его уже можно было счесть за сожителя, когда уэйд уже пообещал, что в следующий раз, если решит остаться надолго, обязательно будет с пропиской (и ведь он реально припёрся с чёртовой бумажкой, написанной, правда, от собственной руки, кривым почерком), — тогда питер понял, что пора искать совместное жильё. питер был уверен, что жить с уилсоном будет просто невозможно. у уэйда много странных привычек. уэйд — шумный. он громко комментирует происходящее на экране, когда смотрит финальные эпизоды «тетради смерти» или отвратительный новый сезон «чёрного зеркала», плачет над глупыми мелодрамами навзрыд и смеётся над глупыми шутками ведущих вечерних шоу. у уэйда нет ни единого представления о личном пространстве. он врывается в ванную комнату, когда питер принимает душ, потому что хочет поссать или просто поглазеть, пристаёт к нему, когда тот завтракает или занимается (пытается заниматься и не отвлекаться на приставания уилсона), заваливается на него всем телом прямо перед сном. уэйд разбрасывает вещи по всей квартире; для питера это показатель, что он наконец чувствует себя тут как дома. для него их дом полностью пропитался запахом уилсона, его одеколоном, его любимым кофе, его чёртовыми панкейками с чёртовым кленовым сиропом. у уилсона иногда крышак сносит, когда его окружает тишина: уэйд и его сдвг порой невероятно подбешивают, потому что его навязчивые мысли легко превращаются в далеко не навязчивые действия, на что сам уилсон реагирует лишь лёгким смешком, третий раз за неделю, например, со всей силы вдавливая пальцем кнопку пожарной безопасности в их доме. питер, впрочем, не против платить штрафы и стыдливо тупить глазами в пол при арендодателе; главное, что уэйд счастлив рядом с ним. иногда уэйд, не подумав, клеит на порезы и ссадины пластыри. так он хотя бы на мгновение позволяет себе побыть слабым. раны на нём заживают, конечно, как на собаке, но он всё равно упорно по приходе домой после особенно тяжёлых заданий начинает клеить эти сраные пластыри, словно это в той или иной мере могло бы его успокоить. — давай я, — просит однажды питер. он входит в незапертую ванную комнату, заставая уэйда врасплох. тот и не прятался — ему перед паркером уже не так стыдно показаться слабаком. — сними футболку. — ох, вот так сразу? я не уверен, что готов, малыш, — хмыкает уилсон, но в глазах питера читается что-то такое ласковое: «я серьёзно, прекрати справляться один». — я серьёзно, снимай. у уэйда руки в крови, ими он неумело раскрывает пластыри, отчего те липнут друг к другу; он нервничает. паркер перед ним на коленях на холодном кафельном полу, и уилсону до сжимающихся пальцев на ногах хочется пошутить, поддеть, глупо пофлиртовать. но всё, что он может сейчас сделать — смотреть на него по-щенячьи влюблёнными глазками. он очарован. паркер, сам питер паркер — ну, знаете, тот, который человек-паук — клеит ему эти идиотские пластыри с хэллоу-китти на плечи, колени и грудь, ни разу ни выдыхая так, словно это самый бесполезный и идиотский труд во всём мире. уэйду порой не хватает этого чувства, как, может, и любому маскулинному мужчине с хрупким эго в это время — чувства слабости и искренней беспомощности. с питером ему не приходится лишний раз строить из себя неубиваемого и несгибаемого ублюдка, которому не нужно ни капли чужого сострадания. рядом с паркером можно быть собой, и уэйду это пиздец как нравится. да, у уэйда много странных привычек, это точно — но питер никогда не был против. а уэйд продолжает медленно умирать из-за рака — ещё не забыли? — я и ты — мы как ромео и джульетта. «ромео и джульетта» — штука, вообще-то, довольно трагичная, но уэйд не уверен, что джульетта умерла от рака в конце пьесы. — но они же оба умерли, уэйд! — питер мягко смеётся и перехватывает сухие губы уилсона своими. паркер — он из тех, что перед поцелуем всегда проводит по чужим губам языком поперёк, придерживая при этом пальцами чужой подбородок. уэйд от этого в восторге, он сходит с ума, он всегда улыбается в его губы в эти моменты, и думает о том, что ромео и джульетте ни за что бы не позволили целоваться так на глазах у всей знати вероны. — может, лучше как джек и роза? — так один из них утонул! мучиатльно умер! или это не то же самое? — тогда ремус и сириус? они милые. — издеваешься? они как минимум не канон, а как максимум — тоже оба сдохли! не слишком романтично, паркер! — да чего же они помирают все… элио и оливер? — херово закончили ведь. кто из них там плакал в конце, тимоти шаламе? а второй вообще был женат, ага? нездоровые они какие-то… — слушай, а йен и микки? — не-а, я в тюрьму не сяду. — ну а я за тобой туда и не собираюсь. — эй, а почему это я первым должен оказаться в тюрьме? — ну, ты ведь себя знаешь, уэйд…что насчёт тринити и нео? — красный тебе больше к лицу, чем чёрный, детка. — короче, я тебя понял, уилсон. мы — самые идеальные на свете, верно? — верно, детка! питер узнал практически случайно, спустя несколько месяцев после того, как уэйд успел смириться с собственной безысходностью. джек «уизл», знавший паркера ещё со школы, случайно сболтнул ему что-то, когда он и уилсон навещали друга в его баре. кажется, он то ли в шутку, то ли действительно обеспокоенно спросил, не кончилась ли у него партия гидроморфона и морфия, которую он выдал уэйду в прошлый раз (с больницами уэйд отказался взаимодействовать наотрез, да и так было («было») проще скрывать болезнь от питера, поэтому плюс-минус действенные обезболки он заказывал через уизла). паркер не злился, не кричал, не размахивал руками. уилсон даже подумал: ого, он так понимающе отнёсся к этому, пока не понял — не-а, нельзя, мать твою, «понимающе» отнестись к тому, что у твоего бойфренда терминальная стадия рака. питер не мог это просто так проглотить. он и не проглотил — и уэйду было вовсе не до шуток. сначала было длительное, мучительное наказание молчанием. паркер практически не говорил с ним, обменивался только парой слов утром («я ушёл на учёбу, увидимся позже») и вечером («ужин на столе, поешь»). они продолжали засыпать на одной кровати, делить обязанности по дому и носить одежду друг другу — потому что слишком скучали по родному запаху; это происходило до тех пор, пока уилсон не застал питера плачущем на полу их ванной комнаты. «ты идиот, уэйд. просто конченый мудак», — паркер бился в истерике в его руках, истекая слезами и соплями и замерзая на холодной кафельной плитке. уэйд бы сделал что угодно, чтобы никогда больше не видеть своего спайди таким. он был бы рад, если бы это было возможно. он был бы рад, если бы у него не было ёбаного рака. не ради самого себя — ради питера. после этого инцидента разговоры о раке у них всегда были короткими. — я съеду, питер. — даже не мечтай, уилсон. я тебя даже из-под земли вытащу, понял? питер становится злым и раздражённым — злится и раздражается на всё, кроме уэйда. супергеройство идёт из рук вон плохо: нервозность не позволяет нормально служить на благо общества. приходят недосып и недоедание; появляется ощущение, что рак не у уилсона, а у паркера — настолько плохо он выглядит. гвен подсовывает ему многочисленные некрасочные бумажки — что-то о встречах для родственников и близких онкобольных; питер каждую из них сминает и отправляет в мусорное ведро, ближайшее к нему. он продолжает учиться, учиться, ещё учиться, учиться ещё больше — чтобы просто-напросто потеряться в этих заумных словечках и формулах. уэйд продолжает время от времени падать в обмороки. — будешь за меня молиться, спайди? — сам за себя помолись, уэйд. — не могу. я думаю, что тебя господь любит больше. интересно, будет ли человеку-пауку так же больно, как питеру паркеру? будет ли спайди одиноко без дэдпула так же, как будет одиноко питеру без уэйда? уилсон хотел уйти красиво — нет, дэдпул должен был уйти красиво. уилсона никто не спрашивал. он думал, может, подорвать себя вместе со второй башней-близнецом, влететь в новости террористом, вернувшимся двадцать с хером лет спустя, оставить, скажем так, свой след в истории. но питер вряд ли оценил бы такой подход. удивительно, но для уэйда особенно важно выглядеть в глазах паркера хорошим человеком — супергероем — до самого конца, даже после смерти. (на самом деле, что из дэдпула — из уэйда, то есть — выходит отличный супергерой. он успешно раздражает преступность, защищает страждущих и даже практически не страдает от того, что ему приходится жить сразу две жизни. «ты был бы реально классным супергероем, уэйд», — улыбка паркера заседает в его голове слишком глубоко, чтобы эту мысль можно было просто так вытрясти из головы.) паркер совершенно точно не хочет видеть, как жизнь покидает эти красивые, ебейше красивые глаза, как тёплые руки становятся мертвецки холодными, как нередкая теперь кровь из носа пачкает их белые простыни всё чаще. уэйд хрипло смеётся — нужно, говорит, купить красные, по аналогии с его костюмом, где крови просто не видно. смеяться уэйд начинает всё меньше и меньше, но каждый раз, по его мнению — «по делу». — слушай, ты только не забывай, что трахаюсь я теперь так плохо только из-за этой хуйни в печени. и в лёгких. и в мозгах. зато я такой горячий сейчас, что пиздец — буквально горю, честно. лихорадка — это так сексуально, верно? да и вялость можешь списать на то, что рядом с тобой, детка, у меня ноги подкашиваются. короче, я бы с удовольствием с тобой позажигал, но сил нет, малыш, уж прости. уэйд думал, что проще всего будет питера от себя оттолкнуть — но теперь хочется только побыстрее сдохнуть, чтобы больше не мучать парнишку. — так ты что, правда собираешься помирать, уилсон? — ага. вроде того. питер хмыкает. это удивительно. уэйд не отшучивается, не болтает сверх нормы обычного человека, не врёт «во благо». он говорит прямо. питеру становится страшно, он сглатывает ком в горле. — я, блин, ненавижу тебя. — я бы очень хотел, чтобы это было правдой, малыш, но я знаю, что это не так. для дэдпула ничего не меняется: он продолжает наказывать плохих парней, коллекционировать десятки видов оружия чёрт пойми для каких целей и травить шутки о том, что бессмертен. для уэйда тоже ничего не должно меняться: он должен продолжать готовить питеру вкуснейшие чимичанги, ходить с ним за руку по улицам нью-йорка и делать вид, что не он не умирает, лишь иногда честно падая рядом с паркером на диван, приникая к нему так близко, как только возможно, и вообще-то, всё могло быть и хуже. если бы не его «мутачество», ему было бы ещё херовее. уилсон хотел бы сделать всё возможное, чтобы даже без него питер продолжал оставаться милым, солнечным придурком, который влюбился в него потому, что он был таким же придурком, любящим свою работу, вкусную еду и спайдермена — питера паркера, то есть. и, чёрт, это так тупо, но, первый раз за всю свою пустую никчёмную жизнь уэйд в самом деле надеется, что после смерти он возродится снова, как и всегда — и у него всё будет хорошо. снова.