Самый тëмный час – перед рассветом

      В последующие дни никому не смешно.       Рубен видит случайную улыбку Вовы то здесь, то там, но он не слепой. Да и не тупой.       На сокрытие своих отношений от их аудиторий у них были свои причины — у Вовы, собственно, их было намного больше, чем у самого Рубена, — и если объяснить, какого хуя он забыл в Андорре, русский ещё мог, то оправданий их поведению «типичной парочки» на той злополучной трансляции у него не нашлось. Хоть трансляция была быстро удалена — интернет, как известно, помнит всё.       Реакция была ожидаемая, но боли причиняла не меньше. Немалая часть фолловеров Вовы отвалилась напрочь (мужская, конечно, по большей части). Были и те, кто явно поддержал — к счастью, и их, как Рубен успел заметить, было достаточно. Радовался он и тем, кто оставался в нейтральной позиции. По крайней мере игнорирование их отношений со стороны зрителей было лучше, чем то, что начало происходить на последующем стриме его партнёра.       Донаты и сообщения в чате с запретными словами летели пачками, лавиной накрывая пространство экрана. Модерация физически не успевала удалять все слова на «п». Будто ветхую плотину наконец прорвало, а они пытались вычерпать воду вёдрами с продырявленными доньями — всё было без толку.       Вова старательно слал всех нахуй, пытался вменить ненавистникам, что это его выбор и его жизнь, что он уже взрослый мужчина, что ничего не «пропагандирует», и им следовало бы отъебаться от него. Что его отношения никаким боком не касаются его стримов или тем более его зрителей. Его не хотели слушать.       Стоит ли говорить, что Вове пришлось отключиться меньше чем через час после начала трансляции?       Это был провал. Un puto desastre.       Вова был зол. Даже в ярости. Закрылся в своей комнате на несколько часов — испанец почти ощущал, как от двери исходила зловещая аура «не подходи — убью». И Рубен обходил её стороной. Вова очень трепетно относился к своему личному пространству, плюсом к тому был вспыльчив и несдержан (особенно в состоянии стресса), и вполне мог бы сказать или сделать что-то, о чём бы позже обязательно пожалел. Таким уж был его характер — по мере взросления углы сглаживались, но никуда не исчезали.       Господи, спаси его душу, он был влюблён в мальчишку.       Он знал, что когда он будет нужен своему партнёру, то ему обязательно дадут об этом знать. И ему приходилось ждать. Только вселенная знает, как он ненавидел ждать, но всё равно делал это.       Они оба были темпераментными мужчинами, в начале отношений часто сталкивались лбами и только чуть реже делают это на сегодняшний день. Без этого никуда — несмотря на то, насколько до смешного они похожи, они так сильно отличаются друг от друга. Они до сих пор притираются своими колючками, ищут положение, в котором им обоим будет максимально комфортно — и в процессе, конечно, причиняют друг другу боль. Непреднамеренно, но ранят. Они ссорятся, ругаются, препираются — и всё равно возвращаются обратно друг к другу. Не потому что вынуждены, но потому что выбирают друг друга каждый раз. О, они были отвратительными, не так ли?       Поздно ночью Вова сам приходит к нему. Рубен не спит — как он может, в самом деле? Он смотрит в любимые глаза — они красные и еле поблёскивают от тусклого света монитора. Рубен знает это лицо так хорошо, но каждый раз будто видит впервые. Ну а иначе вот как, скажите на милость, можно не уставая смотреть на него?       Рубен сразу обращает на него внимание, поворачиваясь всем телом. Как чёртова собака, ей-богу. Он не находит слов — его глаза, он надеется, скажут всё за него.       Вова стоит в проёме, не переступая порог комнаты, и молчит. Ему нечего сказать. Рубен почти может почувствовать тянущее, царапающее ощущение камня в гортани. Это разбивает ему сердце. И в тот момент, стоя вот так потерянно, будто земля разверзнется под его ногами с секунды на секунду, Вова кажется ему таким маленьким. Незащищённым. Уязвимым.       Рубен ловит его в объятия. Отводит в их спальню, укладывает его, укрывает их обоим одеялом. Вова, как заколдованный, повинуется всему, но «маленькой ложкой» быть отказывается наотрез, а Рубену не нужно повторять дважды. Когда рука русского обвивает его талию со спины, он накрывает её своей.       Сзади, у самого основания шеи, мокро. Рубен ненавидит это ощущение.       К его сожалению, всё не проходит в ближайший день. Да и через три дня ничего не меняется. Через неделю поток негативных комментариев в Telegram-канале ослабевает, но не прерывается. Рубен не может вспомнить, чтобы когда-нибудь так сильно и искренне желал людям страданий.       Вова не пытается запустить стрим, берёт отпуск на неопределённое время, естественно, сообщая об этом подписчикам, и старательно не читает сообщения под постом. Под любыми постами вообще. Он редко заходит в соцсети — как правило, только для того, чтобы поговорить со своими друзьями или увидеть сообщение о приостановке сотрудничества с рекламодателями.       Рубена почти тошнит от этого.       Ему и самому становится тяжело вести собственные трансляции, кто бы мог подумать! Его зрители не дураки, они видят это. Мучает его и иррациональное чувство вины от того, какое количество поддержки он получает от своего чата— негатив просто теряется на фоне той любви, что его аудитория выкатывает на него. И это съедает его мозг, как едкая щёлочь. Почему его партнёр должен страдать от нападок стервятников, а он — купаться в обожании толпы?       Он уже не так уверен, что их тактика игнорирования и замалчивания проблемы поможет их ситуации. Но он и не знает, что мог бы сделать, и это убивает его. — I'm so sorry, sweetheart. So sorry, — шепчет он на ухо Вове, стискивая в объятиях. Парень смотрит на него непонимающе. — It's not your fault. Don't say such stupid things.       Рубен ничего не может поделать — он почти ненавидит себя. Но он не может позволить и капли жалости к себе — он должен быть сильным. Ради Вовы. Ради них обоих. — I wish I could take your pain. — он даже не успевает договорить, когда резкие слова на непонятном ему языке прерывают его: — Ру, не смей. Не надо. Ты не виноват, что эти школяры ёбанные с какого-то хуя решили, что я их собственность, карманная развлекаловка. — Вова отшатывается и отходит на несколько шагов. Рубен не уверен, что ему делать. — Vova?.. — он тянется к нему, и Вова улыбается в ответ. Слабо, одними уголками губ. — It's okay. I can handle it.       Рубен внутренне кричит. И кивает Вове.       Он ведёт очередную трансляцию — она проходит на удивление хорошо для него. Возможно, он уже и сам устал грызть себя. На какое-то время он вообще забывает о последних неделях и чувствует себя самым свободным человеком на земле.       От энтузиазма и бесконечного говорения в горле пересыхает, он ищет рукой газировку, но находит лишь пустую банку. И незамедлительно кричит: — Vova, my love, bring me a drink please!       Грудь прошибает холодом. Какого чёрта он делает? Готов ли Вова сейчас появиться перед камерой? Прошло не так много времени с его разочаровывающего последнего стрима, да и голоса ненавистиков только начали затухать. Блять-блять-блять.       Не успевает он придумать, как выкрутиться — Вова заходит с банкой чего-то нового, только достанной из холодильника. Конденсат скапливается на металлической поверхности, но руки Рубена мокрые совершенно не от этого. Ему такой пиздец… — Are you on live? — Вова спрашивает. Его лица не видно, максимум — подбородок и ниже, но Рубен не думает, что это спасёт его. Он кивает.       Вова смотрит на него мгновение, а затем… чуть нагибается и смотрит в камеру? — Hello, guys. — он машет рукой в камеру и уходит. Рубен не может поверить своим глазам. Он уверен, что выглядит как самый глупый человек на свете, но его щёки болят от того, насколько широко он улыбается. — Bueno, ¿no es lindo?       Чат взрывается восторженным согласием. Рубен смеётся, когда видит «Ustedes son asquerosamente lindos», и дарит этому человеку подписку.       Что ж, на секунду он думает, что их дела идут на поправку. Он так, так ошибается.       Вова улыбается чаще. Рубен наконец-то слышит его смех, и его сердце сжимается от безграничной нежности к этому созданию. Они гуляют по улочкам вечернего города, заказывают еду в доставке, смотрят сериалы (испанские — с русскими субтитрами, а русские — с английскими, как правило), играют вместе вне стрима. Вова безжалостно дразнит его, намеренно заманивая в ловушки, а Рубен, блять, позволяет. Ну, большую часть времени? Ему хочется в это верить.       А потом его что-то отрезвляет — почти озарение снисходит — что Вова избегает трансляций. Избегает свою аудиторию. Отмалчивается, прячется в углу, что для него совершенно не свойственно. Чувство тревоги снова появляется в груди испанца.       Что ж, он позволял Вове обманывать его, но самое страшное — позволял ему обманывать себя. Рубен больше не собирается молчать.       Конечно, они ругаются. — Why don't you talk to me? Why do you keep quiet? — Рубен взывает к своему партнёру и не может скрыть отчаяние в голосе. Он старается не обращать внимание, как сжимается его сердце от беспокойства в глазах напротив. — You are one of the loudest people I know! Don't try to hide your pain. I see everything. Damn, it hurts me too!       Все скопившиеся за последнее время тревога, непонимание, вина от того, что он не может помочь своему любимому человеку, наконец вырываются из его тела потоком слов. Он не может этого сдержать, даже если и хочет. — Maybe I need it! Maybe I'm tired of talking while no one is listening to me! — Вова защищается, хоть и сам не понимает, от кого. — I want to listen to you. I want to hear you. I want to know how you feel. — Каждая фраза ломает решимость в глазах Вовы. Рубен подходит ближе, не нависая, пытаясь всем видом показать, что он неопасен. Что он хочет помочь. — Will you let me?       Вова молчит. Вздыхает, кидает взгляд на пейзаж за окном. — Wait a little longer. I'll tell you everything. I promise.       Рубен хочет ему верить. И он верит.       Они возвращаются к своей рутине. Гуляют — атмосфера чуть более неловкая, чем обычно. Вова всеми силами делает вид, что ничего не происходит. Болтает о какой-то чепухе, рассказывает новости от мамы, строит из себя образ «Со мной всё хорошо, вы чего?», тянется за поцелуями и объятиями, почти как кот, заскучавший по хозяйской ласке. Рубен улыбается ему любяще. Треплет слегка отросшие волосы, целует в лоб, приобнимает за плечи и просто заботится о нём. Однажды, когда Вова решит, что готов, он обязательно ему расскажет. Сейчас ему этого достаточно.       Из зеркала на него пытливо смотрят его тёмные глаза. Он не может удерживать взгляд своего отражения, зная, что увидит там только «Трус!» и «Кого ты пытаешься обмануть?»       Он так устал.       Однажды Рубен находит его плачущим в ванной. В руках русского бритва. Что-то щëлкает в нём от этого зрелища, и он не удерживает свою злость. Он кричит из всей силы своих лёгких — Вова не понимает ни слова из его тирады, это видно по его лицу. Бритва выпадает из его рук в раковину. А Рубену так, блять, страшно. У него трясутся руки, и он сам уже не понимает, что происходит. Ему не хватает воздуха. Он пытается вдохнуть — его блядские лёгкие отказываются расширяться.       Теперь уже Вова держит его в объятиях, сквернословит на русском, и повторяет «Дыши, дыши, дыши, Ру, ты чë удумал» и Рубен заебался не понимать, что он слышит. — You thought I was gonna cut myself? Боже, ну ты и придурок. Ты такой дурак, Ру. Боже мой… — Вова удерживает его затылок, утыкается носом в шею, и безостановочно повторяет, словно мантру: «Прости, прости, прости. Мне так жаль».       Они лежат на диване, переплетясь конечностями. Вова на ломаном английском объясняет, что это просто приступ плача пришёл к нему, когда он собирался сбрить щетину. Что он не собирался делать с собой ничего такого. Рубен укладывает голову ему на грудную клетку, стук чужого сердца успокаивает его. Он засыпает, чувствуя, как пальцы зарываются в его волосы, и слыша шёпот «Я так люблю тебя», и может поклясться, что знает значение этих слов.       Когда он просыпается, на улице уже сгущаются сумерки. Вова всё ещё лежит под ним, как живая подушка, переписываясь с кем-то в телефоне. Боже, он всё время был тут? Сколько вообще Рубен спал? — If you're awake, let me get up already? Ссать хочется пиздец. — Рубен приподнимается, и Вова бежит. Испанец смеётся.       Рубен потягивает ватные после сна мышцы, сглатывает слюну — ему ужасно хочется пить. В голову возвращаются воспоминания о случившемся ранее, и он закрывает лицо ладонями, вздыхая. Господи, блять, боже, как он мог так сорваться? Вова бы никогда такое не сделал с собой, он никогда бы не поступил так с ним. Как же он… — Still tired?       Рубен поднимает голову — Вова стоит в паре шагов, смотря на него грустными глазами. Ну один в один побитый щенок. — Nah. It's okay.       Вова садится с ним рядом, их ноги соприкасаются. Думает пару секунд, кладёт голову Рубену на плечо и говорит. Оказывается, в Андорру собирается наведаться его фотограф и предлагает ему встретиться. И… Рубену кажется, или Вова хочет его участия тоже?       Конечно, он идёт.       Фотосет не затрагивает тематику их отношений: никаких тебе поцелуев или нежных переглядок. Вообще совместных фотографий они сделали немного — и то, скорее всего, только для личной галереи. По крайней мере, на ближайшее время.       Рубен наблюдает за своим партнёром, пока тот работает — любуется. Возможно, он предвзят, но ему кажется, что и навыки позирования Вовы не так уж плохи. Вполне себе недурны.       Вову затягивает процесс, и он даже не замечает, как оживляется. Невидимый глазу груз падает с его плеч, и он даже будто дышит свободнее. Полной грудью, со всей жаждой жизни. Преобразуется из тени самого себя в человека, которым когда-то был.       Рубен видит человека, в которого влюбился, и не может отвести взгляда.       Когда фотограф уходит, Рубен не может сдержать себя. И целует-целует-целует.       Вова улыбается, и для Рубена вновь загорается солнце.       На одной из следующих трансляций после того, как фотограф присылает им результат, он не может ничего с собой поделать — он показывает фотографии Вовы на стриме, нахально улыбаясь.       Выкусили, сучки? Его парень горяч, и он хочет рассказать об этом всему блядскому миру.       Он видит много разных сообщений, — негативные сразу банятся без права на восстановление — но его внимание особенно привлекают сообщения на русском. Он отписывает модераторам тщательно следить за ними и как можно скорее по возможности передать ему их перевод — ему не хочется выставлять это на всеобщее обозрение. А пока модераторы сдирают с себя кожу от усердия, он развлекает толпу, как умеет — играет в одну, другую, третью игру. Отвлекая других, отвлекает и себя от мрачных мыслей.       Он чувствует себя ребёнком в канун Рождества, когда видит сообщения, переданные ему модератором. Фолловеры его партнёра радуются появлению их шефа хоть где-то и слёзно просят Вову появляться чаще. Эти милые слова вселяет в него надежду.       Конечно, его самовольные действия играют против него. Вова оказывается не слишком довольным. — Какого хуя? You had to ask me first! Why are you doing this? — Вова шагает по комнате, как загнанный зверь, и не зная куда податься, в итоге приземляется на диван, берётся руками за волосы и ругается в пустоту. — Блять!       Рубен действует очень осторожно. Он присаживается на расстоянии, протягивая телефон Вове. Парень игнорирует — испанец чувствует, как тот закипает. — Да иди ты наху… — Read it, blyat'! — Рубен уже заебался, да сколько же можно наматывать сопли на кулак?       Вова замолкает. Его пыл медленно затухает, и Рубен облегчённо вздыхает — взрыва они минули. Его партнёр нехотя берёт телефон в руки и читает. Он пропадает на минуту, две. Три. Испанец пугается, когда Вова вбирает воздух полной грудью, всхлипывая, но расслабляется, когда видит его лицо — он улыбается. Криво, но улыбается. — My followers wrote this? — когда Рубен кивает, Вова смеётся, — Ну и черти! Даже к тебе пришли, нихуя себе.       И Вова думает. Рубен почти видит, как работают механизмы в его голове, кажется, даже слышит скрип шестерëнок. — I'll tell you.       Сердце Рубена пропускает удар.       Этот день идёт как любой другой. Рубен не проводит трансляцию — не всё же ему жить виртуальной жизнью. Они выбираются в какую-то кафешку. Сидят на скамейке в парке, созерцая красоту природы. Слушают через одну пару наушников какой-то из их общих плейлистов и просто наслаждаются обществом друг друга. На улице снуют люди, но мужчины не видят их, находясь в своём собственном пузыре.       Рубен так соскучился по таким моментам. Соскучился по ощущению тяжести ладони любимого человека в его руке, ощущению тепла от их переплетëнных пальцев, биению пульса на чужом запястье. В этот момент он ощущает так ясно: ему охренительно похуй на всё остальное. Пусть люди говорят, пусть давятся ядом, главное — это рука Вовы в его. И они обязательно со всем справятся.       Он наклоняется и целует Вову в щёку. Вова смущается, но отворачиваться не пытается — общество в Андорре видело вещи и хуже.       Вечером они готовятся ко сну. Рубен уже лежит в их постели, залипая в соцсетях, когда Вова приходит и ложится рядом. С мокрых волос капает вода — Рубен не может понять, раздражает его это или умиляет. Этот человек преступно похож на щенка, за это вообще предусмотрен арест? Куда смотрят власти, цк.       И тут Вова говорит.       Рубен слушает. — I didn’t know I like men before you. I didn’t understand that feeling. I was scared. All my life I lived in a country where being not straight could be dangerous for life. And I didn’t care at all until it affected me. — Вова потирает руки, перебирает каждый палец, пряча глаза и смотря куда угодно, кроме как на Рубена. Он думает какое-то время. Может, вспоминает. Он действительно готовился к этому разговору? — My community is all I have, — он на секунду осекается и поправляет себя, — all I had. When people started to cancel me, I thought it was the end. I’ve been streaming since I was 16, — Парень наконец-то поднимает свои прекрасные глаза на Рубена, и его взгляд впивается ему прямо в душу, — Translations are my life. And I had no idea how I was going to deal with the situation. At first I thought I just needed time. I thought one day homophobes would leave me alone, but they never did. And now i think they will never leave. — Он качает головой, зажмуриваясь, его голос ослабевает. — I already had 22 channel blocks, the next may be final. And who am I without Twitch? Nobody. Zero. Emptiness.       Рубен с трудом дослушивает до конца, сидя на месте и пытаясь всеми силами не тянуться к своему партнёру. Но когда Вова замолкает, то руки испанца моментально захватывают его, заставляя откинуться назад, и парень падает спиной на мягкое одеяло. Рубен нависает над ним.       Никто, значит? Ноль? Пустота? Так Вова о себе думает, как о человеке? Думает, что ничего из себя не представляет? Что ж, как хороший парень, Рубен здесь для того, чтобы переубедить его.       Карие глаза встречаются со светлыми — и зрачок Вовы расширяется, оставляя тонкое кольцо радужки по периферии. От жадного взгляда Рубена щëки Вовы окрашиваются красным. Какого чёрта он так смотрит?       А Рубен смотрит-смотрит-смотрит, и ему так чертовски мало. Он наклоняется, чувствуя, как у мужчины под ним сбивается дыхание, и усмехается. Призрак поцелуя касается пространства лба между бровей, почти щекоча, Вова стыдливо прикрывает глаза. Чужая рука медленно проводит от сердца до шеи, не давя, но ощутимо поглаживая.       Рубен целует каждую щëку по очереди, дразняще выцеловывает уголки губ, и отстраняется. Вова издаёт недовольный звук, пытается приподняться — и ладонь на груди внезапно с силой давит, опуская его обратно. — No, sweetheart. Now I'm taking care of you.       Вова не признаëтся себе, но он хнычет на это заявление. Чтоб его. Этот испанец станет его гибелью.       Рубен тем временем осматривает всю предстоящую работу — а её немало — и, прицелившись, припадает губами к шее. Вова, конечно, этому бесконечно рад и без промедления предоставляет ему больше пространства. Рубен хмыкает.       Его губы проводят по шее сбоку, ощущая пульс сонной артерии, слегка прикусывая и вырывая из чужих губ стон.       Звуки человека под ним делают с ним что-то прекрасно-ужасное, жар вспыхивает внизу живота. Языком он проводит по ярëмной ямке, оставляет гирлянду поцелуев на ключицах. Вова, кажется, умоляет его уже сделать что-то существенное — Рубен ощущает твёрдость, впивающуюся ему в бедро — но ничего не предпринимает. Дразнит, трëтся о его нижнюю половину тела своей, но не опускается ниже. Вова готов взвыть. — My love, hey. I got you. Listen. Repeat after me, and I’ll give you everything you want. Got it? — Вова почти не соображает, но кое-как собравшись с силами, кивает. Рубен говорит: — I matter. I am loved. I am important.       Вова механически повторяет и извивается под ним. — No, baby. Say it like you mean it.       Ох, блять, это тяжело. Вова ничего так сильно не хотел в данную секунду, как разрядки, и он скоро блять взорвётся от давления внизу!       Он фокусируется взглядом на карих глазах. Боже, как он любит эти глаза. Как он любит их обладателя, этого человека над ним. Рубен принял его таким, какой он есть, отдавал всё, что имел, без намерения брать что-то взамен, позволил ему почувствовать себя по-настоящему любимым. Так ли тяжело ему повторить три коротких предложения, даже если сейчас он в них не особо верит?       И он повторяет, заставляя себя поверить в то, что говорит.       Рубен смотрит ему в глаза долго, внимательно, и, видимо, находит то, что искал, потому что он приподнимает чужую футболку, а его губы ловят выпуклость соска. Руки спускаются вниз к кромке штанов, влажный рот следует за ними.       Вова задыхается.

***

      Свой первый после двухмесячного перерыва стрим Вова запускает с гулко колотящимся сердцем. Его грудь распирает, голову начинает стискивать по бокам. Боже, он что, падает в обморок?       Где-то сбоку, вне радиуса камеры, Рубен улыбается ему и показывает пальцы вверх. Это придаёт ему сил. — Ну что, чат, рад снова видеть вас.       Он включает вебку — и чат взрывается от изображения его, сидящего с маленьким значком в виде флага триколора розовый-фиолетовый-синий, приколотым к однотонной чёрной футболке.