Национальное сокровище

Когда Айен заходит в качалку, он на самом деле ждёт чего угодно. И что его узнают сходу, несмотря на типичную шапку «я-айдол-я-прячусь», защелкают фотоаппаратами, включат камеры, спросят, чем Айена не устроил предыдущий фитнес-клуб, в котором он занимался несколько лет… Что столкнется с кучей знакомых, потому что клуб вообще-то ему посоветовал Сынмин из Day6, и всё равно неминуемо пойдут слухи, и вопросы начнут задавать уже не фанаты, а друзья. Как объяснить друзьям, что Айен больше не может ходить в тот клуб, чтобы не видеть там кое-кого слишком радостного, довольного, щебечущего со своей новой девушкой — дьявол забери в ад их обоих, чтобы они мучились вечно — и не вспоминать… Нет, не как они были счастливы. А как они расставались — мучительно, со скандалами, с истериками, угрозами слить личные данные в диспатч, и остальные их проблемы. От любви не осталось ни следа. Айен пытался разговаривать ртом, правда, но, казалось, его не слышали. Не хотели слышать. Видели в нём — изначально, если задуматься — пустое место, поющую картинку, очередное достижение в духе «я крут настолько, что этот красавчик на меня клюнул». Чего хотел сам красавчик, видимо, не интересовало никого. Айен просто не может с ним пересекаться — но при этом не готов отказываться от привычной нагрузки, и его спасает советом Сынмин. У него сюда кто-то ходит — не то Вонпиль, не то ещё кто-то из мемберов, и даже вроде хвалит хозяина так, что Сынмин, оценивающе прищурившись, смотрит Айену в глаза и кивает: «Он тебе понравится». Чем понравится? Как? Как вообще понять, кто тут хозяин? На входе только доска с фотографиями тренеров, и всё. Айен скользит по ним взглядом: внушают. Особенно тот, что справа. «О, ты его узнаешь», — улыбается Сынмин. В общем, Айен ждёт чего-то особенного — но фитнес-клуб как фитнес-клуб, разве что цены зашкаливают. Но, учитывая, что сюда спокойно ходит Вонпиль, неудивительно, это явная элиточка. Народу мало, тренажеров много, залов тоже — никто никому не мешает. Айен регистрируется на входе, получает браслет и идёт в раздевалку. Пикает замком шкафчика и неторопливо переодевается, смотря по сторонам. Неплохо, ему нравится. Просторно, чисто, функционально. Много зеркал, есть место для переодевания, весы в углу, две двери — сауна и хамам. Третья — туалет. Четвертая — душ. Пятая и шестая — выход в фойе и основной зал. Кулер, кондиционер, большие, с матовыми стеклами окна, много зелени, причем живой, а не искусственной, скамьи из дерева, а не пластика. Все выглядит настолько солидно, насколько возможно. Дорого, но не вульгарно. Айену нравится. Он закрывает шкафчик, наливает в спортивную бутылку воды и, на ходу вдеваясь в наушники, идёт на поиск дорожек — кардио для разминки никто не отменял. Дорожек много, и все они дорогие, из тех, что меряют пульс поручнями и специальной прищепкой удерживают от падения, и Айен впервые видит не проёбанные и не оторванные пластиковые фиксаторы на этих прищепках. Удивительно. Ещё более удивительно, что в зале кто-то есть. Глухо бухают чьи-то размеренные шаги; Айен сначала запускает программу и аккуратно ступает на полотно, а затем косится в сторону. Разочарованно отводит глаза. Это тренер — один из тех, с доски. Как раз самый правый. Дорожка, которую занимает Айен, располагается во втором ряду, тренер ходит по той, что в первом. Взгляд возвращается к нему словно сам собой. Это фигура человека, который не просто следит за собой — это фигура профессионала. Тонкая талия, не слишком большой рост и достаточно мелкая задница подсказывают Айену, что изначальная комплекция у тренера-то была не ахти. Однако мускулистые плечи чуть ли не вдвое больше Айеновых, мощные бедра и перекатывающиеся на предплечьях сухие мышцы прямо указывают, что их хозяин проводит за тренажёрами уйму времени. В ушах у него наушники, черные, мелкие, еле заметные за волосами, прячущими аккуратные ушные раковины, и Айен сам не понимает, для чего их так внимательно разглядывает. Телефон, стоящий на подставке перед тренером, загорается экраном, и тот раздражённо хлопает по кнопке «пауза», после чего дорожка быстро останавливается. Тренер встаёт тоже, отвечает на звонок, и Айен даже не слышит, о чем тот говорит — кстати, он забыл запустить музыку, все, ситуация sos, — он просто пристально смотрит на ямочки на заднице, непроизвольно ускоряя шаг так, словно хочет до них добраться. И, разумеется, спотыкается о передний край дорожки, чуть было не падает. Огромным усилием воли заставив себя отвернуться, Айен под уже свою музыку, а не играющую в этом зале в колонках под потолком — на удивление, кстати, не бесячую — добивает разминку и, не оборачиваясь, уходит обратно в основной зал к тренажёрам. Тоже пустой, но, наверное, восемь утра в воскресенье — это не самое подходящее время для толпы народу. Впрочем, Айен с годами научился выбирать самое безопасное время для выхода на улицу. Когда тебя узнает если не каждый первый, то каждый второй — поневоле научишься прятаться. Он навешивает десятки на жим ногами, ложится и, ещё даже не успев включить музыку, только-только тянется было к фиксатору безопасности, как дверь хлопает, и в зал заходит тот самый тренер. Встрепанный, с мокрыми волосами, он как раз вытирает лицо полотенцем, и потому Айен безнаказанно может целых две секунды попялиться на его грудь. Грудь, кстати, достойна внимания. Грудь достойна поклонения, решает Айен. С таких мышц нужно лепить скульптуры и выставлять их исключительно в музее эротического искусства. Такая грудь должна принадлежать богу, не меньше. Айен ловит на себе внимательный взгляд тренера и замирает — буквально, как был, только-только выпрямив ноги. Тренер оказывается ещё и симпатичным. Или нет, или даже больше. Типичный кореец по внешности, он красив не привычной Айену по сцене кукольной идеальностью, а настоящей мужской красотой — грубой, вызывающей и заявляющей о себе на каком-то первобытном уровне, кто здесь главный. Сила — вот о чём кричит лицо тренера. Сила и уверенность в себе. Тренер бросается к Айену, и от удивления тот резко сгибает ноги. Веса на тренажёре столько, что он не успевает напрячься, как полагается, и если бы не тренер, чудом ловящий платформу за ручку, Айену бы, наверное, сломало бы колени. Вот так. Нечего заглядываться на красивых мужиков. То чуть не упал, то сейчас — хорош был бы он на инвалидном кресле на сцене! Тренер вцепляется в ручку двумя руками, напрягается, рельеф бицепсов проступает даже через чёрную, в обтяг, кофту с рукавами в три четверти. — Ну! — рявкает он. — Чего смотришь? Вылазь! С перепугу Айен выкатывается с тренажера на пол за считанные мгновения, как в армии — не думай, а делай, промедление может стоит тебе жизни, — и замирает, трусливо лёжа на полу. Тренер аккуратно опускает ручку вниз, давая платформе с весами лечь на упоры, и обеспокоенно разворачивается к нему: — Ты как, парень? Как колени? Не повредил? Айен ошеломленно мотает головой. Такое переключение с суровой грубости на беспокойство и заботу, да ещё и от человека, которого он себе придумал, которого нарисовал в своей голове совершенно другим, для него в новинку. — К-кажется, да… — заикается он, но тренера это не устраивает, и он приседает перед ним на корточки, кладёт ему свои неожиданно небольшие и мягкие ладони на колени и начинает трогать. Кажется, Айен должен думать о том, испытывает ли он боль, а не про то, как ещё минута — и у него встанет. — Давай вторую, — приказывает тренер, получает требуемое и общупывает ему второе колено, причем в какой-то момент Айену начинает казаться, что тот делает это слишком долго и пристально. Не то чтобы он против, если честно, но ещё чуть-чуть — и у него встанет вообще без вариантов, причем так, что тренер заметит обязательно. И тогда Айена выгонят отсюда с позором и стыдом, и потом он не сможет смотреть в глаза Сынмину. Он стыдливо отводит взгляд, но, видимо, именно в этот момент тренер решает, что удовлетворён его ногами, и поднимает голову. — Что ж ты так неаккуратно-то… — начинает он. Айен всё ждёт, что тот его узнает, спросит, не он ли известный певец, которого форсят по всем каналам и который мелькает своей рожей на каждом втором билборде, однако тренер разрушивает все его ожидания одним-единственным вопросом: — Тебя как зовут, парень? — Чонин, — с перепугу представляется Айен настоящим именем и только потом спохватывается, что это вообще-то информация не для широкой публики. Даже фанаты так-то его имя не знают. А тут он сам не сдержался, как в первый день на сцене, ну боже ж ты правый! — Так вот, Чонин-сси, — говорит тренер, — когда ты под подобной нагрузкой выпрямляешь ноги слишком сильно, колени могут не выдержать и сложиться в обратную сторону. И потом, когда резко ноги сгибаешь, если ты недостаточно гибкий, коленям может тоже достаться. Пожалей их, они у тебя такие красивые. — Что? — ошеломленно переспрашивает Айен, потому что не верит тому, что услышал. — Что? — все с тем же выражением переспрашивает тренер, как будто только что не сделал Айену самый странный комплимент в его жизни просто так, ничего не ожидая взамен, и поднимается, когда понимает, что не услышит ответа. Протягивает руку: — Давай, хватит валяться. Мгновение Айен не решается протянуть свою, но тренер намекающе встряхивает кистью, и Айен цепляется за нее чисто рефлекторно. Его тянут на себя, словно он ничего не весит, и спустя секунду Айен оказывается на ногах. — Аккуратнее, Чонин-сси, — хлопает его тренер по плечу, улыбается и отходит в сторону. Подбирает брошенное на лежак полотенце, бутылку с пола и идёт к баттерфляю. Помотав головой, Айен пересаживается на гравитрон, цепляет палку и принимается имитировать подтягивания. Спина, конечно, вспоминает, что существует, после первой же двадцатки, и он выпускает турник, отдыхает пока между подходами. Между подходами же он вновь косится на тренера. Тот где-то по уши в своем мире — кажется, в музыке, — сводит руки с закрытыми глазами, ритмично, опять так, словно усилие на сведение установить забыл. А Айену видно — длинная металлическая палка, фиксирующая это усилие, торчит куда ниже, чем обычно ее втыкает сам Айен. А ещё ноги. Раздвинутые ноги вокруг лежака как раз таки напрягаются с каждым движением, внутренняя сторона бедра, куда падает взгляд Айена, тоже выделяется рельефом, играют портняжная и тонкая мышца… Тренер открывает глаза. Почему-то он глядит прямиком на Айена, а Айен глядит прямиком ему между ног. Неловкая ситуация. Второй раз уже. Но разве Айен может сделать что-то с тем, какой тот привлекательный? И, кажется, не узнает его вообще. Или очень хорошо делает вид. Нужно будет отблагодарить Сынмина за этот совет. Если Айена каждый раз будет встречать такое зрелище, то он готов поселиться в этом фитнес-клубе и уходить отсюда только на сцену. Иногда. Когда менеджер совсем уже достанет. А спать в раздевалке. На этот раз тренер первым отводит взгляд, и на его щеках проступают красные пятна. Решая это принять за разрешение, Айен смотрит дальше, на этот раз на лицо. Чего тот смущается? Ведь и правда красивый. Может быть, купить серию занятий с ним? Так он хотя бы сможет увидеть его совсем рядом, потрогать, может быть, безнаказанно попялиться на эти нереальные ямочки на заднице. Красивые задницы у Айена — это бзик. То ли Минхо, лучший друг, повлиял, то ли ещё что, но факт остаётся фактом. Минхо, правда, важны задницы в принципе, трогать их, щупать, а вот Айен придирчив. Зачем нужна задница, если она расплывшаяся и плоская? Такую и трогать неудобно, и вообще. Айен откровенно не понимает, что такого Минхо находит в заднице Джисона, но это тот случай, видимо, когда всё идёт в комплекте к самому Джисону — и его тупые шутки, и детская придурь, и вечные страдания, как у десятилетки. Айен бы не смог, в общем, хотя дружить с Джисоном хорошо. Благо большего ему никто и не предлагает. Но тренер прекрасен, да. Статный, как европейские древние скульптуры, любоваться и не отводить взгляд никогда. Что ж он так краснеет-то только? Айену, правда, и это нравится, хотя он всё равно недоумевает: учитывая то, как этот тренер выглядит, его должны заваливать комплиментами и признаниями в любви на постоянной основе, а в зале вовсе проходу не давать. Подумаешь, посмотрел на тебя айдол, что так реагировать-то сразу? Но тренер реагирует так, как будто взгляд Айена важен, взгляд Айена имеет значение, и Айен испытывает при этой мысли чистый, ничем не замутненный восторг. Затем в восторг всё-таки вмешивается капля яда, и Айен сдувается, возвращается к очередному подходу. Приглашать-то куда-то всё равно смысла нет, конечно, этот тренер радостно согласится пообедать с красавчиком-айдолом, а потом потрахаться, и будет ходить ещё более гордый — урвал такую победу, насадил на член… кхм. В общем, не хочется Айену опять наткнуться на то же, откуда он только что с трудом выплыл, ой как не хочется — и всё, он расстроенно больше не смотрит в сторону тренера совсем. Добив гравитон, он пересаживается на пресс, ложится задницей вверх и ритмично, в такт музыке, опускается-поднимается всем телом, скручиваясь на последних сантиметрах, чтобы задействовать косые мышцы. Тяжело, но и на сцене поначалу танцевать тяжело было. Чем больше вкалывать сейчас — тем легче будет потом. Очевидный и неоспоримый закон. После пресса идёт штанга. Айен навешивает веса — забирает те с жима для ног, потому что забыл его разгрузить, если честно, и берет ещё пару десятков килограмм со стойки. Стелет полотенце и ложится — и тут наушники дохнут, вырубаются напрочь, потому что кто-то идиот и забыл их зарядить с ночи. Недовольно хмурясь, Айен выкладывает их в кейс и возвращается к штанге, чувствуя себя всё равно что голым. Нет больше иллюзии, что он здесь один и на него не обращают внимания. Играет музыка из колонок, тренер что-то там шебуршится… Айен ёрзает, устраивается поудобнее и снимает штангу с упоров. Тяжело. Гриф, что ли, слишком большой? В качестве компенсации Айен решает сделать на несколько жимов поменьше, но до этого «поменьше» нужно ещё хотя бы минимальную норму осилить. Раз. Громкий выдох, руки распрямляются усилием воли. Два. Снова выдох. — Подстраховать, Чонин-сси? — спрашивает откуда-то сверху тренер, и, задрав голову, Айен может видеть его обеспокоенное лицо. Руки, конечно же, немедленно начинают трястись. — Да, пожалуйста, — соглашается он, потому что он всё-таки не враг своему здоровью, а большие веса в одиночку брать вообще-то запрещено, придавит штангой грудь — и пиздец рёбрам. Проверено кучей народу. Тренер подходит ближе, от него пышет жаром, чуть-чуть, на границе нюха — потом, смешанным с запахом дезодоранта, вкусно, кстати, — и Айен затылком фантомно чувствует его бедра, хотя до них там ещё чуть ли не полметра. Если бы на затылке мог расти член — у Айена бы встал. Между ног, правда, тоже какое-то нездоровое оживление, особенно когда на гриф ложатся мягкие пальцы, обхватывают его, и Айен видит аккуратный маникюр. Он любит мужчин, которые следят за своими руками в целом и ногтями в частности, потому что если потом эти руки окажутся в его собственной заднице, то задница же первая и пострадает, если что будет не так. А тут — почти идеал. Ногти острижены, под ними чисто, и даже пластырь, заклеивающий костяшки — Айен только-только замечает — чистый, свежий и аккуратный. Приятно, в общем. — Давай, — разрешает тренер, и Айен поднимает штангу, уже со страховкой. Раз. Выдох. Вдох. Два. Три. Четыре. — В первый раз здесь? — спрашивает тренер, разбивая напряжённую атмосферу. Айен ему за это благодарен, честно. — Да, друг посоветовал, — отвечает он в паузе между вдохами. Пять. — Занимался уже раньше? — Да, конечно, — усмехается Айен. Ещё бы он не. — Тот зал был неплохой, просто больше не хочется там появляться по некоторым причинам. Шесть. Тренер окидывает его взглядом. — Ты хорошо выглядишь, — неожиданно хвалит он. Опять просто так, без каких-либо дальнейших целей. — Сколько раз в неделю занимаешься? Айен колеблется. Семь. — Да как получается, — признаётся он. — У меня дурацкий график, иногда и один раз приезжаю, иногда раз пять получается выбраться, но всё в основном в такое дурацкое время. Восемь. — В такое время тут хорошо, — смеётся тренер. — Народу почти нет, тишина, все тренажеры свободны… Вот после обеда и часов в восемь вечера столпотворение, лучше даже и не заезжай, банально шкафчиков не хватает временами. Про сауну можно и не мечтать. — Спасибо за совет, тренер-ним, — улыбается Айен, действительно помечая себе, что это, оказывается, популярное место и днём сюда лучше не соваться. Или так, как сейчас, в будние дни с утра, или, видимо, совсем уже вечером. А то и правда ещё узнают, тьфу. — Да ну брось, — смущается тренер, — Тебе сколько? Тем более я у тебя никакие занятия не веду. Называй меня «хён», и всё. — Двадцать пять, — со вздохом признаётся Айен. На сцене он с шестнадцати. Девять. — Ну вот, мне двадцать семь, — кивает тот. — Так что «хён» будет нормально. Не загоняйся, Чонин-а, мы здесь все свои, и капелька неуважения кое-кому зазнавшемуся не повредит. Здесь есть, например, Чан, он из Австралии, он вообще игнорирует инса, то есть этикет. И обращения путает, и стили — и почему-то к нему очередь на индивидуальные занятия, представляешь! Правда, из девочек, в основном, но он просто красивый, и всё. Десять. — Ты тоже красивый, — говорит Айен, прежде чем успевает включить мозг. Одиннадцать. Он изо всех сил делает вид, что всё в порядке, смотрит только на гриф, хотя глаза упрямо съезжают на пальцы тренера. Ну как так-то, а? Что ему, и сюда больше не ходить теперь? Выгонит же сейчас, как есть выгонит! Двенадцать. — Спасибо, Чонин-а, — неожиданно отвечает тренер. — Я знаю, что ты это из вежливости, не стоит, правда. Из вежливости? Айен от возмущения аж штангу вместо тринадцатого раза на упоры вешает и задирает голову: — Хён, ты чего, ты себя видел вообще? Какая вообще вежливость? На щеках тренера вновь алыми пятнами цветут цветы смущения. — Ладно, я такой, — неожиданно соглашается он и смеётся. — Разбиваю тучу сердец ежедневно, а вокруг меня скапливаются очереди, чтобы признаться в любви. Он широким жестом обводит абсолютно пустой зал и хихикает так заразительно, что Айен тоже непроизвольно улыбается, хотя это и самую малость оскорбительно, если спросить его мнение. — Но вообще я серьезно, — надувается Айен и вновь снимает штангу. Тренер тут же возвращает руки в позиции для подстраховки. — Оглянись по сторонам как-нибудь, хён, на тебя же по-любому смотрят абсолютно все! Четырнадцать. — И что с того? — хмыкает тренер. — Все равно ж только смотрят. И боятся. Айен аж снова штангу вешает. Последние минут пять тренера он воспринимает исключительно как плюшевого мишку — большой, но не страшный. — В смысле «боятся»? — ошеломленно переспрашивает он и даже выпрямляется, садится и разворачивается, чтобы ничего не пропустить. — Кто тебя боится, хён? — Люди, — пожимает тот плечами и отводит взгляд. — Мне уже говорили, что я выгляжу пугающе. Честно говоря, в эти мгновения Айен совершенно не помнит про то, что в первые мгновения испугался сам. И вообще, это было оттого, что на него наорали и согнали с тренажера, а завис он потому, что засмотрелся! И всё! — «Пугающе»? — неверяще повторяет Айен. — Серьёзно? Тренер извиняющимся жестом поджимает губы и разводит руками, мол, что есть то есть, и Айен вновь окидывает его взглядом с ног до головы. Ну ведь слюни текут же, ну! — Если они к тебе не подходят, — уверяет он, — то это потому, что они гетеро. И идиоты. А потом он замолкает и хлопает себя по лбу, идиота, потому что даже ориентацию не спросил, а вдруг тренеру женщины нравятся и утешать его надо вообще в другую сторону? Про то, что в таком случае ему самому ничего и не светит, Айен даже не думает в этот момент. — Извини, хён, — поднимает он руки, — я даже не спросил, нормально ли, что я вот так говорю про мужчин, я просто сразу сделал предположение, и… — Ну я, честно говоря, этого не афиширую, — вздыхает тренер и с жаром жестикулирует: — но мужчины, да. Знаешь, учитывая, как я выгляжу, ничего удивительного, что люди не видят во мне гея. Или видят, но какого-то доминанта-садиста, не меньше! — А ты нет? — хихикает Айен, но ловит брошенный на него взгляд и качает головой: — Дурная шутка, хён, извини. Я правда не думаю, что ты пугающий, только если кричишь, но ты же по делу тогда кричал, да? — Я испугался, что ещё секунда — и у тебя колени в обратную сторону сложатся, — задирает брови жалобным домиком тренер. Ещё и извиняется: — Я постараюсь не повышать голос, если это не экстренная ситуация. Ну что за чудо, думает Айен. Ну что за прелесть. — Всё хорошо, хён, честное слово, — уверяет он и фыркает: — Кричи, сколько хочешь, я уже знаю, что ты на самом деле в душе панда. — Ага, задавлю объятиями насмерть, — тут же подхватывает тот и стоит, ржет над шуткой Айена так, словно ему действительно смешно. Айен его в золото готов закатать — вот прямо тут же — и унести как статую к себе домой, чтобы вечность смотреть. Подсознание голосом Минхо, правда, тут же подсказывает, что тело внутри скульптуры быстро разложится и вонять будет на весь дом, но Айен затыкает его усилием воли и снова улыбается тренеру: — Ну да, национальная безопасность, национальное сокровище. — И тут же спохватывается: поймёт тот шутку или нет? Ханча сейчас знают не все, и вообще это Айен нахватался во время последнего тура в Китай — что «пандой» ещё называют спецслужбы, потому что иероглифы «национальная безопасность» на китайском читаются как и «национальное сокровище», а национальное сокровище Китая — и есть панда. Но тренер контекст ловит и снова ржет, заливается, играет ямочками на щеках, и Айен не может оторвать от него глаз — настолько тот классный. Настолько классный, что фильтр Айену между мозгом и языком отрубает окончательно, потому что мало сокровища — он ещё и дальше идёт. — Я вообще не могу представить, что тебя боятся, — делится он и, желая быть убедительнее, добавляет: — Я бы тебе прямо здесь отсосал, ничего страшного же! Выражение лица тренера неописуемо настолько, что Айен тут же даёт заднюю: — Я это вслух сказал, да? — Теперь точно выгонят, думает он про себя, потому что легче после этой фразы не становится вовсе. И что он сдаёт назад, тоже как-то не кажется, да?.. Он принимается извиняться уже полноценно, вздыхает: — Прости, хён, я вообще разучился держать язык за зубами, просто ты на самом деле такой… Тренер окидывает его нечитаемым взглядом и задерживает его на мгновение на коленях, переводит вновь на лицо. — Какой? — требует ответа он неожиданно властно. Словно ему нужно это знать. Словно ему нужно, чтобы это сказал именно Айен. Под его взглядом Айен впервые за последний год не чувствует себя пустым местом. Ну. Вне сцены, по крайней мере. Что фанаты на него смотрят так, как будто он боженька — прости, Господи, за упоминание имени Твоего всуе, — он уже привык, но то фанаты. В личной жизни тоже бы хотелось, честно говоря, иметь хоть какое-то значение. После того, как Минхо лекцией и подзатыльниками вставил ему мозги на место и заставил поверить в то, что его отношения неправильные и нездоровые, что мнение Айена должно иметь значение для того, кто говорит, что его любит, Айен несколько чувствителен к таким вещам. Возможно, слишком чувствителен. Но он правда отсосал бы тренеру. Слишком уж тот охуенный. Может быть, не прямо здесь всё-таки — но в глобальном плане вообще без проблем. — Ты красивый, — повторяет он, удерживая его взгляд почти силой. Кстати об этом. — Сильный. На тебя невозможно не смотреть. Ты привлекаешь внимание, даже ничего не делая. Тобой хочется восхищаться. И ты, — Айен лукаво улыбается, зная, что именно эта улыбка обычно выносит всех фанаток на максимальный уровень восторженного визга, — не какой-то садист, а милая, мягкая, плюшевая панда, которую на самом деле хочется обнять и прижать к себе. Он нагло повторяет слова самого тренера, и тот смотрит на него так, словно видит перед собой нечто невозможное, вроде говорящего тренажера. И снова краснеет, хватается за висящее рядом полотенце и нервно крутит его в руках. Прелесть же, умиляется Айен и поднимается. Пора всё-таки брать ситуацию в свои руки, видимо, как бы он ни боялся это делать несколько минут назад. Но сам накосячил — сам виноват, сам и разбирайся. Сколько ему раз менеджеры говорили контролировать свою речь? То-то и оно. Тем более что «разобраться» в данном случае значит совместить очень приятное с очень полезным. Убедить тренера, что он привлекательный — если тот, конечно, не притворяется в своём непонимании этого факта (а Айену кажется, что не притворяется), — и облизать это сногсшибательное тело если уж не с ног до головы, то в некоторых, имеющих стратегически важное значение, местах. И задницу потрогать, задницу. Ну пожалуйста. — Тут есть где-то места без видеонаблюдения, где нас никто не увидит? — спрашивает Айен, подхватывая полотенце и бутылку с водой. Делает несколько глотков, чтобы промочить заранее пересохшее горло, и почти пропускает, как брови тренера взмывают чуть ли не к линии роста волос. — Кабинет, — торопливо говорит тот, всё ещё комкая в руках полотенце. На лице — неверящее выражение. — Веди, — пожимает плечами Айен. Тренер бросает на него ещё один взгляд и разворачивается в дальний конец зала, в котором Айен ещё не был, и Айен следует за ним мимо всех этих тренажеров, игнорируя их целеустремлённые отражения в зеркале и собственный легко различимый стояк. Нет, ну а кто бы не возбудился от этой мысли, спрашивается? Тренер звенит ключами, распахивает дверь — перед носом Айена мелькает табличка, но он не успевает разобрать написанное — и пропускает Айена внутрь. Тут выдержан тот же стиль, что и во всём клубе, только, возможно, даже более строгий: темное дерево, темная обивка мебели, шкафы с документацией, невзрачная дверь в углу. — Туалет, — поясняет тренер, поймав его взгляд. Айен кивает, бессознательно и нервно потирая рукой бедро, и спохватывается, когда понимает, что на руках всё ещё спортивные перчатки. Нейлон и пенополиуретан откровенно плохи в том смысле, что не впитывают пот — но и не дают пачкать им тренажёры — и под ними ладони наверняка липкие. — Я помою руки?.. — неловко спрашивает Айен, и тренер кивает, закрывает дверь и замирает рядом с ней, как будто тоже не знает, куда податься. Включая свет в туалете, Айен фыркает вслух: — На замок закрой, чтобы никто не ворвался, мало ли. Он стаскивает перчатки, кладёт их на край раковины и сквозь шум воды слышит звон ключей. Ухмыляется себе в зеркало: могло ли тебе повезти сегодня сильнее, Ян Чонин? Ну не могло же. Невозможно. Рядом с раковиной висит белоснежное полотенце; Айен вытирает руки и выходит из туалета на отчего-то подгибающихся ногах. То ли от нервов, то ли от нетерпения, сказать сложно. Тренер так и стоит посреди кабинета, мнётся, бросает на него быстрый взгляд и тут же отводит в сторону. Айен снова улыбается. На этот раз точно — от предвкушения. Тренер такой послушный и податливый, когда Айен кладёт ему руку на грудь и подталкивает назад, к тяжёлому, практически пустому столу, заставляет упереться в него задницей и замереть, словно испуганному кролику. Только носом что не дёргает, мысленно усмехается Айен. Сегодня он чувствует себя охотником. Коленям тяжело на деревянном полу, но он потерпит ради такого. Айен опускается вниз и всё, больше не смотрит тренеру в лицо, только ему в пах, где явный стояк показывает, что кое-кто тут тоже уже предвкушает его действия. Сверху доносится тяжёлый выдох, стоит Айену коснуться эластичного пояса спортивных, плотных штанов и неторопливо потянуть его вниз. Трусы — обычные брифы — черные, без рисунка, однако на резинке кевинкляйновским шрифтом красуется гордое «no control». Айен ведёт по ней носом, спускается ниже, трогает губами мокрое пятно на натянутой ткани и вдыхает резкий мускусный запах. Ему нравится. Главный тест пройден. Айен достаточно придирчив к запаху — но запах пота тренера чуть раньше ему очень даже понравился, как и выбор дезодоранта: океан и соль. Айен, родившийся в Пусане, океан обожает, хотя там не океан, конечно, а так, море. Но тренер пахнет именно им, как дом, как детство на пляже; а сейчас, когда Айен лижет мокрую ткань, в нос ударяет запахом теплой кожи, снова мускуса, и рот вновь наполняется слюной. Он тянет вниз и трусы. Лобок выбрит; член — не очень длинный, толстый, темный, обрезанный, с темно-красной, почти бордовой головкой, выпадает наружу, чуть покачивается и замирает у губ Айена. Оттягивая последние, самые сладкие мгновения, Айен задирает голову, чтобы попросить кое-что, и спохватывается: — Как тебя зовут? Выражение лица тренера меняется с удивленно-восхищённого на пораженное, он хлопает глазами несколько мгновений, переваривая этот вопрос и выпаливает: — Ты правда не знаешь? Айен хмурится. — Почему я должен знать? — риторически спрашивает он. — Нет-нет, — явственно останавливает себя тот. — Чанбин. Меня зовут Чанбин. — Хорошо. — Айен снова улыбается — хитро, провокационно, опять из арсенала улыбок для фанаток, — просяще смотрит на него снизу вверх: — Трахни меня в рот, Чанбин. Он надевается губами на головку, прячет зубы и сразу не стесняется, лижет языком и двигается глубже, выбивая сверху очень жалобный вздох. Айен знает, что умеет это делать не слишком хорошо — не так много практики — но компенсирует это своим энтузиазмом, сразу же сочетая это с изучением реакций этого невозможного человека. Что будет, если лизнуть так? А вот здесь? Если прижать язык ложечкой, упираясь кончиком в основание головки? Оказывается, что тогда Чанбин, не сдерживаясь, застонет вслух, лаская слух Айена лучшей музыкой из всех слышанных за сегодня мелодий. Он держит руки в стороне, вцепляется в столешницу так, что белеют костяшки, и Айену из-за этого почему-то вдруг так обидно, как будто к нему даже прикоснуться противно. Но это не та ситуация, когда стоит предъявлять претензии, тем более что у него занят рот, поэтому Айен намекает как умеет. Нашаривает чуть ли не на ощупь руку Чанбина своей и укладывает себе на затылок. Чуть нажимает. — Чонин-а… — изумлённо выдыхает сверху Чанбин, и, чтобы лишить того дара речи, Айен насаживается чуть глубже, но отстраняется пока, когда головка утыкается в миндалины. Чуть позже, когда Чанбин не выдержит. Чанбин явно пока не собирается не выдерживать; хоть тот и сладко стонет, пальцы его пока всего лишь перебирают Айену волосы, но не сжимаются, не тянут и никак иначе не дают знать, чего бы Чанбину от него хотелось. Поэтому Айену приходится решать самому. Для усиления эффекта он, согревая во рту головку, тянет трусы ниже, к коленям, высвобождая эти прекрасные, восхитительные, сильные бедра, и проводит по ним ладонями, стискивает пальцы на мгновение и снова гладит; коротко сглатывает. Сверху снова слышен стон. Ему почему-то кажется, что каждый сантиметр тела Чанбина требует внимания, что ему нужно дотронуться, вонзить пальцы, оставить следы — хотя бы фантомные — абсолютно везде, и он пытается успеть хоть что-то, водит руками, поднимается выше переходит к основанию члена. На ощупь оказывается, что выбрит у Чанбина не только лобок, но и вся промежность, включая мошонку. Короткие, еле заметные волоски щекочут пальцы, и почему-то это страшно возбуждает, так, что Айен чувствует, как собственные уже трусы швом болезненно врезаются в стояк, и свободной рукой поправляет их. Но один раз потрогав, отказаться от этого сложно, и он сжимает собственный член сквозь одежду, нажимает большим пальцем на головку и, спохватываясь, то же самое делает языком с членом Чанбина. Предэякулят на языке соленый и чуть сладкий, как будто тот ананасы килограммами ел; Айен перекатывает в ладони яйца, нежно сжимает их и оттягивает, одновременно снова натягивается глубже. Это всё ещё не предел, но он хочет сегодня найти предел Чанбина, а не свой собственный. Пальцы на затылке чуть твердеют, и, повинуясь даже малейшему намеку, Айен движется ещё ближе, расслабляет горло и дышит носом, когда внутрь скользит головка — и утыкается носом в лобок. — Ты меня с ума сведешь, Чонин-а, — вырывается у Чанбина вместе со стоном; пальцы в волосах сжимаются на мгновение. Собственной реакцией, собственными звуками Айен пытается дать ему понять, как хорошо это ощущается, и, кажется, Чанбин наконец понимает намёк. — Тебе правда нравится? — недоверчиво спрашивает он. Айен вскидывает взгляд — вот так, как он есть, с членом на максимум, — смаргивает неизвестно когда выступившие слёзы и ощущает, как по подбородку сбегает слюна. Выглядит он, скорее всего, сейчас отвратительно. Но на лице Чанбина ни следа отвращения, только встревоженно-выжидательное выражение. Вместо ответа Айен сглатывает. Неизвестно, насколько провокационно у него получается выглядеть в этот момент, но он снова гладит яйца, ведёт пальцем между ними и сфинктером, и Чанбин тут же жмурится. — Я понял, — выдыхает он. — Я понял, Чонин-а. Можно, я… Пожалуйста? Айен согласно опускает и снова поднимает веки. Вторая рука Чанбина, до сего мгновения, все ещё цеплявшаяся за столешницу, исчезает из поля зрения Айена, и через секунду тот чувствует, как подушечки пальцев нежно проходят по уже ноющим от растяжки губам, собирают слюну и застывают на подбородке. — Расслабься, Чонин-а, — просит Чанбин. И начинает двигаться. Фиксирует его голову и использует ее, словно игрушку, как нечто для своего удовольствия. От ощущения его сильных рук Айен кайфует почти вполовину так же, как от скользящего по языку горячего члена. Он вновь распахивает глаза и смотрит на Чанбина снизу вверх, сильнее выталкивает изо рта язык — и больше не двигается никак. Отдает власть ему, всю, даже не дрочит себе больше — ну, почти, по крайней мере, сознательно — и неизвестно, что именно из этого, но что-то точно Чанбину нравится так, что с его губ начинают срываться стоны вперемешку с оборванными ласковыми фразами, каждая из которых заставляет Айена стараться ещё сильнее. — Умница, Чонин-а… — выдавливает Чанбин. — Вот так, малыш, давай… — И, ещё через несколько секунд, вбиваясь глубже: — Вот так, помоги своему хёну… Ты такой горячий… Айен мычит от удовольствия, зная, как это должно ощущаться Чанбином, снова сглатывает точно в тот момент, когда через горло проходит головка — и пальцы Чанбина на затылке вдруг хватают его за волосы и старательно оттягивают в сторону. — Я сейчас… — со всхлипом бормочет Чанбин, выпускает его подбородок и обхватывает свой член по всей длине. Айен зло облизывается. — Мне в рот, хён, — приказывает он и снова раскрывает его, высовывает язык. Ни капли в рот, ни сантиметра в жо… Ой, то есть строго наоборот. Он намекающе сжимает бедро Чанбина — чуть сильнее, чем раньше, — в знаке, что всё ещё ждёт, и тот неверяще качает головой, но принимается надрачивать себе с удвоенной скоростью; Айен послушно ждёт и жадно принимает первые капли. Нет, Чанбин точно ананасы ел. До сегодняшнего дня Айен думал, что это шутка такая. Но — нет. По подбородку снова стекает капля, на этот раз спермы, не уместившаяся на языке. Дождавшись, когда поток закончится, Айен, помедлив ещё мгновение, напоказ сглатывает и облизывается. Не обращая на самого Чанбина внимания, он тянется к головке губами, обхватывает ее и вылизывает — приводит в порядок. Собственный член, кажется, вот-вот порвет штаны, выберется наружу и затопит весь мир. Как Айен держится — он сам не знает. Когда сильная рука снова заставляет его отодвинуться прочь, он, честно говоря, готов к чему угодно, включая то, что его всё-таки выгонят — но нет, ни разу. Чанбин тащит его вверх, заставляет подняться на ноги — вот когда колени-то ноют — и, как только лицо Айена оказывается рядом с его собственным, глубоко и грязно целует, вылизывает его рот изнутри, собирая собственный вкус. Если бы не рука Чанбина, обхватившая талию, Айен бы сполз обратно на пол, честное слово. Он и так уже позорно стонет из-за уверенных, жадных действий Чанбина, подаётся его прикосновениям, и, отрываясь, в голос матерится, когда эта самая рука, что только что обхватывала член Чанбина, накрывает поверх одежды его собственный. Это почти больно; не сводя глаз с его лица, Чанбин сжимает пальцы, обводит на ощупь головку и немилосердно трёт ее, потом убирает руку. От такого предательства Айен закрывает глаза и жалко, жалобно скулит; но оказывается, что у Чанбина есть план получше. Он просто берёт и суёт ему в штаны руку. В первое мгновение, ощущая на головке все те же аккуратные пальцы, Айен вскрикивает. — Тщ, Чонинни, — шепчет ему Чанбин и вновь притягивает к себе полубоком, ловит губы и кусает за слишком юркий язык. Но Айен себя в эти мгновения не контролирует, честно. Ни звуки, ни действия. Они вновь жадно и мокро целуются, пока Айен толкается со всей дури в кулак, гонясь за наслаждением. Это так хорошо, так странно и замечательно — чувствовать всем собой это сильное тело, что одно только это ощущение подводит Айена к краю всё ближе. И то, как Чанбин вздыхает в ответ на каждый его стон, как явно пытается действовать так, как приятнее самому Айену, повторяет все действия, что заметно приносят тому удовольствие, что тот вообще стремится доставить ему это удовольствие — это и рука, переползшая с талии на задницу, уверенно сжавшая одну из ягодиц — окончательно сталкивает Айена на ту сторону. Он вновь скулит в рот Чанбину и вжимается в него всем телом от интенсивности ощущений. Удовольствие, растекающееся по всему телу, невозможно описать словами — это нечто несравнимое ни с чем, включая ранее пережитые Чонином сексуальные опыты. Это многое говорит о его жизни, да, но здесь и сейчас почему-то это интенсивно настолько, что «маленькая смерть» резко перестает для Айена быть французской метафорой. Чанбин ласково сцеловывает с его губ стоны и вытаскивает руку, бесцеремонно вытирает ее о какие-то бумаги, лежащие на столе. — Как ты, Чонинни? — спрашивает он наконец. Смотрит так, будто держит в своих руках нечто драгоценное, и пусть идёт нахер тот, кто скажет, что Айен не имеет права купаться в этом ощущении, словно в золоте. — Хорошо, — выдыхает Айен. Глядит на Чанбина в ответ, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Ему всё ещё хочется поклоняться этому прекрасному человеку, посвятить ему стихи и всю свою жизнь — а вместо этого Чанбин заботливо поправляет ему челку. Только потому, что он смущённый идиот без фильтра между языком и мозгом, Айен отводит глаза куда-то вниз, снова натыкается взглядом на бумаги, испачканные в сперме, и торопливо, меняя тему, спрашивает: — А тебе не влетит? Документы, за то, что в чужом кабинете закрылся, за это вот всё? Чанбин хихикает. Его пальцы скользят вдоль челюсти Айена, гладят шею и ямку ключицы. — Я должен был заподозрить раньше, — признаётся он. — Чонинни, милый, это мой кабинет. И мой клуб. И сеть клубов, если уж на то пошло. С отвисшим ртом Айен поворачивается к нему и подозрительно сдвигает брови, когда до него доходит. — Это про тебя Сынмин сказал мне, что ты мне обязательно понравишься, что ли? — выпаливает он, не задумываясь ни на мгновение. Ну да, фильтра нет и не появилось, спасибо за беспокойство. — Ты не согласен? — хмурит брови Чанбин, и Айен рефлекторно принимается разглаживать морщинки на его переносице пальцем. — Согласен, — сварливо возражает он. — Просто откуда Сынмин знал? — Погоди, это какой Сынмин? — настораживается вдруг Чанбин. — Не из Day6 который? Откуда ты его знаешь вообще? — Да пели вместе когда-то, — не заморачиваясь, поясняет Айен, и прямо-таки в прямом эфире наблюдает, как глаза Чанбина задумчиво стекленеют. — Я знаком с Сынмином много лет, — медленно начинает Чанбин ещё до того, как отвисает окончательно; похоже, что он рассуждает вслух. — И видел все его выступления. Последние годы он поёт только со своей группой, никаких дуэтов. Но если это было раньше, то… — «Stray kids», — заканчивает за него очевидное Айен и чуть ли не всем телом чувствует, как мгновением спустя Чанбин сглатывает. — Айен? — тихо проверяет свою догадку тот. — Да? — отвечает Айен, и почему-то звучит как вопрос. Но ему тут же в голову приходит с десяток вариантов, почему то, что он — это он, может быть плохо, и он сразу же это уточняет: — Это плохо? — Нет, — тут же смеётся Чанбин. — Нет! Как ты мог подумать вообще? Я просто удивляюсь, как мог тебя не узнать. — Он горделиво пыжится: — Я твоим фанатом был, между прочим! Знаешь, как классно Сынмин с этого бесился? — Представляю, — соглашается Айен и тут же озвучивает следующий вопрос: — То есть сейчас ты… Не давая ему договорить, Чанбин поворачивает голову и затыкает ему рот поцелуем. — Не знаю, что пришло тебе в голову, — задыхаясь, заявляет он, когда они оба вновь обретают возможность говорить, — но я хотел этого. Хочу. И буду хотеть. Давай попробуем? Руки Чанбина лежат на его талии и все ещё заднице, пахом Айен вжимается в Чанбина, чувствуя, как застывает сперма; остаётся гадать, какие ощущения тот испытывает, со сдернутыми-то до сих пор штанами до колен. Но вместо этого Чанбин заботливо вглядывается в его лицо, ищет ответ на свой вопрос и не отступает, когда его не находит. Айен почему-то медлит. Только сейчас ему приходит в голову, что он Чанбина не знает, хотя рекомендация Сынмина, конечно, стоит многого; зная об истории отношений Айена не меньше, чем Минхо, а то и даже больше, Сынмин ни за что не посоветовал бы ему пообщаться с каким-то зацикленным на себе мудаком. Но он всё равно его не знает. Зато о нем Чанбин наверняка знает слишком много, как и любой фанат. — Давай медленно? — предлагает Чанбин — Встретимся вечером, посидим где-нибудь, поговорим о музыке, я расскажу тебе, как чуть было не стал петь с вами в одной группе, как ушел в спорт потом, как до сих пор общаюсь с вашей «табаско»? Чан, про которого я тебе тут говорил, вообще здесь и работает, он управляющий этим клубом, он же тоже ваш. — Бан Чан? — заламывает брови Айен, и, словно в дурацкой комедии из Боливуда, со стороны двери доносится громкий стук. — Бин-а! — орёт кто-то смутно знакомым Айену голосом. — Хватит дрыхнуть, беговая дорожка ждёт! — Блядь, — панически шепчет Чанбин. Мгновение они с Айеном смотрят друг на друга, а потом, чуть ли не стукаясь лбами, сгибаются пополам и утыкаются друг другу в плечи, ржут так, как будто приступ какой-то. Чан снаружи бушует, что он Чанбина слышит и пусть тот не придуривается. Чувствуя себя в полнейшей безопасности, счастливым, довольным и в кои-то веки уверенным в завтрашнем дне, ощущая прижимающееся к нему теплое, сильное тело, Айен смеётся ещё сильнее и прячет лицо в шее Чанбина. Нелепо. Смешно. Но он счастлив. *** Спустя час с лишним, увозя в своем телефоне два новых номера (и втык от Чана за пропажу с радаров) и одну устную договоренность на ужин вечером в одном замечательном ресторанчике, Айен вспоминает кое-что и обиженно воет на всю машину. Он так и не потрогал эту идеальную задницу. Блядь.