Бабочка

— Любовь. Глубокий мужской голос нарушил тишину зала. Всадник Голода произнес это слово с едва уловимыми нотками интереса. — Любовь, любовь, любовь. Повторил несколько раз. Он будто пытался распробовать это слово на вкус, познать всю его суть, скрывающуюся за нелепой завесой обыденности, которую придумали люди в своих фильмах. Голод давно наблюдал за смертными. За спиной Всадника была вечность, и за это время он успел неплохо изучить их. О, они этим чувством одержимы. Величайшие человеческие писатели воспевали его в своих произведениях. Они утверждали, что любовь способна на все. Абсолютно на все. В ее руках даже самые жестокие тираны, сеющие разрушение и хаос, становятся с объектом любви нежными, податливыми. Слабыми. Любовь к семье, любовь к детям, любовь к возлюбленному. Люди выделяют много видов любви, однако у них есть общая черта - самоотверженность, готовность отказаться от всего ради объекта любви и во что бы то ни стало идти вместе до конца. Всадник являлся виновником многих человеческих бедствий и несчастий. Вместе со Смертью, Войной и Чумой выполнял свое предназначение. Человеческая еда гнила на глазах, стоило ему приблизиться. Смертные мучительно умирали от сильнейшего истощения. Но даже умирая, влюбленные крепко держались за руки. Неужели это настолько великое чувство? Неужели даже находясь при смерти люди не оставляют любовь? Всадник никак не мог этого понять. За всю его жизнь, тянувшуюся нитью через множество эпох, он едва ли испытывал что-то подобное. Стоило живой душе приблизиться к нему – она сразу же тряпичной куклой падала без сил. Не могло идти и речи о возможности перекинуться парой простых фраз, не то что о возникновении каких-либо чувств. Понятие «родство» у Всадников несколько иное, чем у людей. У Голода были братья и сестра, однако они абсолютно разные и независимые. Их объединяло только сотворение одной Матерью и оказание разрушительного воздействия на мир. Всадники ненавидели друг друга настолько, насколько могли позволять их сердца. Готовы были убить один другого в любой момент без малейшего промедления и угрызения совести, если это необходимо для достижения цели. Чума его раздражала. Она готова на все, лишь бы доказать, что она достойна любви Матери. Сестра жаждет отчаяния других, хотя сама переполнена им. Голод скривился. Слабая, жалкая, Чума вызывала в нем только отвращение. Если с сестрой Голод иногда находил какие-то точки соприкосновения, то с младшим братом дела обстояли иначе. Братья были абсолютными противоположностями. Война любил ощущение крови на руках, Голод же пачкать руки не любил, предпочитая довериться своей смертоносной ауре. Война был импульсивен и решал все проблемы грубой силой, Голод тщательно обдумывал каждое действие на десять шагов вперед. О Смерти и размышлять не хотелось. Потерявший рассудок, лишенный способности испытывать что-то, кроме кровавого безумия, одержимый убийствами и извлечением душ из тел, он едва ли был похож на того, с кем можно завести разговор и сблизиться. Из всех Всадников он больше всех был приближен к образам, придуманными людьми много веков назад. Братьев и сестру он не любил, и это было взаимно. Остальных бессмертных тем более. Ни в чьей любви не нуждался. Одиночество – его единственный спутник в дороге, именуемой вечностью. Так было, так есть и так будет. Голод смог убедить себя в этом. Да, смог. Но почему тогда так плохо? Почему так невыносимо сдавливает в груди? Сможет ли он почувствовать что-то кроме боли? Единственной вещью в мире, способной притупить его боль и тоску были сигареты. Курение приносило удовольствие. Ему нравилось сжимать сигарету между пальцами, нравилось ощущать наполнение легких ментоловым дымом, нравилось наблюдать за легким движением клубов дыма. В помещении, едва освещаемом лунным светом, вспыхнула искра. Голод закурил. Кто-то раскрыл его печать. Освобождение вновь пробудило в нем эти идиотские, ненавистные чувства обреченности и нескончаемый, невыносимый поток мыслей. Никогда ему не приносило удовольствия его предназначение. Ему не нужен Апокалипсис, не нужна глупая и бессмысленная жестокость ради жестокости. Ему не нужно ничего доказывать Матери, в отличии от своей придурковатой сестры. Он хочет, чтобы его оставили в покое. Ему нужны только сигареты и спокойствие. Глубокое, темное спокойствие в Небытии. Бесконечное, такое родное и в то же время приевшееся до тошноты. Потому что только оно способно заглушить боль. Истлевший окурок полетел на землю, очертив слабым огоньком линию в темноте. — Дьявол… Как же это все осточертело!