Бессонница

      Основная проблема четвертой, которая постигается всяким новоприбывшим в первые же минуты жизни в называемой — никто и никогда не прекратит свои несомненно важные дела ради желанного каким-либо состайником сна. Сон в четвертой вообще не считался причиной, оправданием, или важной потребностью, он просто был, и восполнять свое желание сна желающий мог как ему заблагорассудится, без участия со стороны других. Ни тебе: «Тш, может будем потише?», «Дадим человеку вздремнуть», «Не трогайте его, пусть отсыпается» и прочего благодушно-прекрасного. Спящие приравнивались к досаждающей своей неподвижностью-нерасторопностью мебели, на спящего складывали вещи, тормошили, едва ли не орали в ухо, но даже если состайники не задевали дремлющего, оставалось радио, что работало круглосуточно, ворона, каркающая по настроению, Толстый, улюлюкающий по тому же настроению. Но ладно птица и ребенок, что им объяснишь. Хуже, когда Табаки нежданно негаданно в голову ударяла очередная кричалка-вопилка, или лучше, отвратительно-навязчивая мелодия, которую тот будет воспевать, перепевать, пробовать, исследовать, сокращать, стонать, орать, рыдать и обязательно теми же сутками круглыми и долгими, прерываясь на хлюпанья поднесенной Македонским воды. Чайник Македонского так же кипятился на постоянной основе: кофе-чай или чего покрепче воспивалось, переливалось, проливалось. При чем не всегда на владельца, оглянуться не успеешь, и окажешься под горячим душем сам, или обнаружишь оставленную вещь в прискорбно мокром состоянии. И делай с этим что хочешь. Со временем все приспосабливаются — захочешь спать — отключишься даже под такую гремящую и зудящую реальность в непосредственной близости, — однако случись нагрянуть противности бессонницы и ужесточившиеся капризы засыпания попросту не дадут тебе возможности отключиться.              День был мерзким с самого начала. Ночь Курильщик провел в метаниях, неспособный устроиться хорошо: жар душил нестерпимо, но наличие комаров не позволяло выпахнуться из одеяла; хлебные крошки, от накануне разгрызаемой Табаки булочки, раздражали кожу; сбитая простынь забивалась под руки и ноги, но поправить ее не было никакой возможности; Лэри приспичило воспроизвести трубные рулады храпа, третируя слух; Лорд ложиться даже и не думал, вдумчиво целуясь с Рыжей, имеющей из одежды одного плюшевого медведя, в непосредственной близости; Толстый страдал от коликов, а вместе с ним страдал Македонский, снующий туда-сюда от безутешно хныкающего ребенка, и это туда-сюда сопровождалось топотком по ушам; от приблудившегося к рассвету Слепого несло так, словно он хорошенько обвалялся в каких-то помоях, и выглядел он примерно так же; остатки же сна добил подвыпивший Сфинкс, зашибив любимого крестника граблей по лбу в каком-то сонном порыве. Потом ему, уже почти упокоившемуся, по великому закону подлости, нестерпимо захотелось в туалет и все продолжилось. Но даже к утру его мучения не закончились. Он сумел проспать всего час, когда его — соню и бездельника, солнце встало, а ты ещё не встал, Курильщик! — заботливо разбудили очередной вопилкой. Затем вскипела деятельность — какой-то разговор о прошлом, в котором были задействованы все, даже улыбчиво-участливо кивающий Македонский, и все это было так громко и раздражающе-весело, что усталость брала пополам с одиночеством. Позднее прибежали девушки и стало еще шумнее. Курильщик не мог отключиться на общей кровати, из-за постоянных ползаний, решений вопросов важных и бытовых, звяканья кружек, чудного угуканья ребенка, рассекающей воздушное пространство птицы, визгливых треньканий гитары, еще более визгливых голосилок Табаки. Стоило ему провалиться в темноту, его будто насильно вырывали из таковой, вынуждая продолжать существование в столь безжалостной реальности в участи молчаливого наблюдателя, бессильного перед творящейся кругом техногенной катастрофы. Табаки запевал, Рыжая пламенно бранилась, Лорд в ответ огрызался (они из мирного периода плавно перешли в скандальный, который тянулся с промежутком в дня два и заканчивался бурным сексом на общей кровати, вне зависимости от наличия-отсутствия на ней многоуважаемых состайников), Слепой валялся где-то под кроватью и кажется не дышал, а когда задышал — сплюнул остатки какого-то животного. На оставленный набросок Курильщика. Для измученного Курильщика это стало последней каплей.              — Пойду подышу, — себе под нос изъяснился он, как будто его кто-то слушал и был таков.              Стоило покинуть комнату, с головы будто сняли железный обруч, давивший на череп и не позволяющий вздохнуть спокойно. Жаль, что прошло то время, когда ощущаемое в стае дружелюбие убивало тоскливость и усталость, сейчас единство разбилось трещинами, так что любое веселое групповое взаимодействие четвертой обращалось для него демонстрацией собственного одиночества. Нет гадостнее одиночества, чем одиночество в толпе. Как-то он упустил момент, когда ему без состайников становилось спокойнее, чем с ними — время переменчиво и никогда, нигде он надолго не задерживался своим.              Курильщик пошатался в коридоре, засыпая уже и сидя — настолько сильно хотелось наконец отдохнуть и отключить гудящий старым телевизором мозг, с противной кучей мыслей-мух, снующих по вибрирующей черепушке. Но всякий логий галоп, девчоночий визг, или крысиный забег, нарушал его планы поскорее отойти в обитель морфеевских провидений. Он, в состоянии близком к сомнамбулизму, разъезжал по домовским просторам, ничего не замечая и ничего не понимая: голова вспухла и налилась кипятком, кровь прилила к вискам, плечи опускались, череп шатался от плеча к плечу, веки отяжелели грузом, словно кто-то невидимой нитью пытался сшить его глаза. Блаженная темнота набегала и отступала как темные воды на пустующий пляж, кажется он коснулся пальцами хвойных веток и запутался в репейнике, мягкими лапками пройдясь по травяному ковру. Больше он не ехал, а перебирал короткими ножками, размахивая хвостом как метрономом, воздух из тяжелого и душного, пропитанного спиртом, чистящими средствами, подростковым потом и еще целым букетом неведомых науке веществ, стал свежим, продуваемым, о, кажется где-то была форточка? Колеса заскрипели и накренились, с выступа он отправился в полет и непременно прорыл бы носом темный грунт, пачкая ладони и колени в одуванчиковом соке да жухлых листьях, как чьи-то крепкие руки придержали его за талию, силками вырвав из накатившего дурмана:              — Куда летим?!              Глаза небесные-небесные, как если смешать холодные тона, такие заснеженные, цепкие, с прищуром. Приятная прохлада после душноты. Руки надежные и так нежно делается от того, что кто-то выцепил его из одиноких скитаний…              — Куда глаза глядят, — ворчливо заметил Курильщик, наконец приходя в себя, отплевываясь остатками сна и накативших фантазирований. — Я это, не специально, просто задремал что-то…              — Задремал? — прикинул Черный сомнительно. — Нелегальный гонщик, как давно ты здесь катаешься?              — Да я только-только с ужина, — сонливо продирал глаза Эрик, протирая отяжелевшие веки. Чувствовал он себя совершенно осоловело, а сонная фрустрация вводила в заторможенный ступор.              — Ужин закончился три часа назад, — обличил Черный, присев перед ним на корточки, доверительно и покровительственно окидывая взглядом:              — Эти, — он так и не высказал вертящееся на языке «сволочи», или выражение погрубее, — выставили тебя за дверь?              Он предвещал ликующе и даже мрачно, словно только подобной выходки от ужасных обитателей логовища четвертой и ожидал.              — Нет, я сам ушел… — мотнул вихрами, заметив, как насторожился Черный. — Проветриться.              Черный выглядел малость разочарованным, будто всерьез обрадовался бы, соберись Курильщик на выход с концами и подайся он на попечение к другу. Однако Курильщик не собирался менять стаю накануне выпуска, не потому что ему так уж хотелось оставаться среди людей, что мысленно распрощались с ним еще с зачисления в Могильник, а скорее из нежелания доставлять Черному неприятностей. Сейчас он пытался собрать в кулак разболтавшихся псов, еще возни с проблемным состайником — приспособь, обеспечь спальным местом, следи чтобы случайно или очень даже неслучайно не прибили за острый язык и нетактичный вопрос, — для полной загруженности ему не хватало. Курильщик ненавидел быть обузой, а обузой он бы стал, как бы Черный не уверял его в обратном.              — Если тебя опять достают, то я сам прибью Сфинкса к чертям, — Черный начинал заводиться, он вообще был скор на страшную расправу, вынуждая Курильщика раз за разом тормозить его на крутых поворотах. Вот и сейчас, стоило Черному дернуться, Курильщик попросту зацепился за край его безрукавки. Не дай бог вломится выяснять отношения, Курильщику с головой и до первых седых волос хватило Самой Длинной. Конечно Черный мог вырваться, однако не дёрнулся — прикосновения Курильщика, вообще не шибко щедрого на телесные контакты и прочую глупую сентиментальщину, — он ценил.              — Нет, нет, я просто… Просто хочу спать, — честно высказался он. — Ты же знаешь, как у нас… У меня шумно, что не день, так мировое бедствие, или страшная лихорадка, или традиционные пляски, или еще черте знает что, хотя не факт что и «черте» знает. До отключения думал повозлежать на перекресточном диване, заодно проветриться. Мне набросок испортили, буду восстанавливать, вот…              — Там тоже не сказать, чтобы организованная звукоизолированная спальня, — нахмурился Черный, ну совершенно по-собачьи наклонив голову в бок, тут же принявшись ломать себе мозг, как решить проблемы друга, хотя Курильщик даже и не просил, даже не думал и не предвещал. Но Черный был Черным — человек дела, ведь сочувствием и пониманием, в его материальном мире, сыт не будешь. Как тогда, в Могильнике, с расспросами Пауков и собственноручно нарезанным салатом.              — Уж всяко тише чем у нас. Не переживай ты так, я не хрустальный. Полежу, порефлексирую с блокнотом…              — А как свет отключат, поцелуешь все косяки и сгинешь в потемках, — мрачно закончил он. — Если раньше тебя не зацепит какая-нибудь крысья грызня. Не всех головорезов Рыжего нашли. А из самообороны у тебя только эта нарисованная фантасмагория. Спору нет, классная штука, но ей же не отобьешься!              Курильщик дунул прядку со лба. Еще в наружности никто не оценил его механизмов, щупалец, зубов, черепов и женских тел в одной удобоваримой куче. Хотя Эрик посчитал себя продолжателем дела Дали, окружающие не долго думая за такие шутки послали его к психологу, затем к психиатру, выявляя депрессию на фоне аварии и потери контроля нижних конечностей. Вся эта история была ужасно неприятной, ведь именно из-за своей глупости — желания высказаться на холсте, — он и попал на этот чудесатый маскарад, как более скептически настроенная и разочарованная от жизни версия Алисы Кэррола. После «древа», он не особо художествовал, но из-за недавних событий настроение держалось наипротивнейшее, оттуда и лезли сюрреалистичные червяки — кошмары находили отражение в альбоме. Черный никогда не осуждал его, но радовался куда больше, когда на день рождение получил свой портрет-обыкновенный, без острых углов, зубастых чудовищ и психоделически-ломаных линий. Хотя в отличие от отца, психологов и учителей, абсолютный желчный консерватор Чёрный, с его строгим взглядом на мир, и полным непониманием различного «высокого», что нельзя разложить на формулы и цифры, слушал крайне внимательно и вдумчиво, искренне пытаясь понять, может поэтому говорилось с ним — таким заинтересованным, — долго и хорошо. Курильщику даже приходилось одергивать себя, когда начинал совсем уж забалтываться, угрожая довести приятного ему слушателя до храпа, или нервного тика. Однако Чёрный не прерывал, не засыпал и не торопил: он будто даже с удовольствием отдыхал, хотя Курильщик — травмированный вздохами-охами, хлопками по лбу, улетающим к небесам взорам, и патетичным всплеском рук дружной, в данном порыве, четвертой, — по началу не верил, что с ним вообще можно разговаривать нормально и приятно проводить время.              — А вот выдам нового «Чужого», посмотрим кто кого, — вернулся он к недавней лекции на тему Гигера в искусстве, нервно улыбнувшись.              — Не сомневаюсь в твоих способностях, но побереги талант от невежд, — Черный утешительно похлопал его по плечу.              Между ними даже в таком незамысловатом обмене репликами устанавливается привычная атмосфера взаимопонимания, что дорого стоит в подобном месте. Фундамент дружбы, даже с переводом Черного, лишь крепчал, и Курильщику искренне хотелось держаться за него. Потому что больше у него ничего не было. По правде, подобного не было и до Дома, просто здесь нехватка дружеского плеча ощущалась острее — дома Циммерман прятался от неприятной реальности в своих альбомах, и так бы издох в них, не сошли его заботливый родитель в этот чертями забытый интернат на восстановление. Жаль что вместо обещанного отцом «успокоения в комфортной среде», получил Курильщик дополнительный пакет травм. Травм и Черного — самое приятное, что случалось с ним до Дома и в нем.              — Я бы предложил библиотеку, или пустой класс, но сам понимаешь — вечер пятницы, от картежников не протолкнешься. В бассейне крыша протекает, я не пущу тебя туда — еще свалится балка на голову и привет, приехали, — рассуждал Черный, раскладывая, какой исход придется Эрику не по душе, комфорту или жизни, с подходом человека, привыкшего нести за все и вся ответственность. Черный как-то само собой привык, что Курильщика нужно беречь от излишнего стресса, а Курильщик ему в этом деле не мешал — кто бы еще так о нем пекся. — Конечно можно было бы попроситься к птицам, тише чем у них только у фазанов и в склепе, но к Стервятнику в его отстойник ты больше не сунешься…!              Курильщика его полноценная, основательная и планомерная забота всегда умиляла. Черный предпочитал скорее делать, чем говорить и за это Эрик его сверх меры обожал, особенно после буйных речевых потоков Табаки, пустословия и маневров Сфинкса, невразумительных комментариев Слепого, надменных выпадов Лорда, глухонемой и какой-то пугающей услужливости Македонского, приукрашенной истерии Лэри и независимых отмашек Горбача. Надёжный, как каменная гора, и такой же внушающий уверенность в устойчивости. Казалось, что даже если весь мир покатится кувырком, один Черный продолжит непоколебимо стоять, взирая со своего пьедестала на царящий кругом абсурд. Смотреть и охранять тех, кого взял на попечение.              — Как скажешь, мамочка, но тогда мне остается забиться на Горбачье древо, понадеявшись, что он воспримет меня за родича Нанетты, — почесал затылок Эрик.              К слову, после разговора с Черным и его ярко выраженной заботы, стало намного легче, так, что теперь ему было не так уж важно разрешить изначальную проблему. Хотелось просто продолжать колесить по длинному, как кишка, коридору, скрипя колесами, ловя на стенах вытянутые тени и свет зажигаемых фонарей. Чтобы Черный и дальше шел рядом и может что-то рационально-скрупулезно рассказывал, в порыве редких эмоций водя накаченными руками в воздухе, и даже хватая напарника за плечо. Только они вдвоем, пляшущие звери на стенах, тени, перетекающие и скользящие, и неровный, желтоватый свет.       — Не зря же белая ворона, еще только не каркаю, а из коляски уже вылетаю.              Вместо ответной улыбки, Черный воззрился на него очень строго и сурово, но с теплотой заступничества, как старший брат на младшего лоботряса. Курильщика несказанно раздражали подобные взгляды от отца, и снисходительно-брезгливая участливость Сфинкса, но со стороны Черного, вместо ожидаемого негодования и неприязни, чувствовалась только приятная теплота, будто кто-то удержал над его головой зонт в ревущий шторм. И как на такое сердиться. Напротив, смирнеешь и хочется выслушать, и послушаться, ведь у самого в голове полный раздрай и путаница, а Черный надежный, Черный знает, как надо, Черному нужно доверять.              — Зачем тебе туда? Я же говорил, что у меня тебе всегда найдется место, — без обиняков заявил Черный. И как припечатал, не дернуться, не взбрыкнуть.              — Э… Я конечно безумно это ценю, спасибо, — Курильщик даже как-то замялся. — Но ваша спальня переполнена и без гостей.              — Моя кровать в твоем распоряжении, — предложил Черный. — Все равно еще планировал почитать.              — А твои будут так уж счастливы, — не поверил скептически настроенный Курильщик. — Брось ты это!              — Мои будут счастливы, иначе несчастлив буду я, когда в следующий раз опять притащат в комнату подружку-другую, — оскалился парень. — Веришь, нет, сил моих больше нет слышать эти любовные страдания, визги, стоны. А эти гении еще и полагают, что если накрыться одеялом, то слышно ничего не будет! Звукоизоляция у них, видите ли, подкроватная, песье племя… Габи у нас практически жила, еле вывел.              Курильщик, Рыжей замученный, послал сочувствующий взор.              — Но я же не твоя подружка. Скажут, что водишь кого попало, проблем не оберешься. Да и не дело, чтобы вожаку…              — Ты-то «кто попало»? Глупый, — Чёрный разбавил поток накручивания и хандры, потрепав его по волосам. Курильщик аж в коляске подпрыгнул. — Поменьше слушай Сфинкса, так и до депрессии недолго. Повторюсь не в последний раз, достали доводить тебя, ты всякий раз сам не свой.              — Послушай Табаки, так это я их довожу. Вопросами, — прозевал Эрик, жмуря глаз ну совершенно по-кошачьи. — Ужа-асными вопросами, от которых у наших старожил икота, понос, сыпь и прочие болячки, вот настолько все недобро и неприятно…!              — Ты не виноват в том, что они физически не способны отключить придурь и дать вразумительные ответы. Сперва требуют от тебя понимания, а когда пытаешься понять начинается пантомима нескольких актеров. А потом еще и удивляются, чего это ты недоволен. Знаю я эту породу, — Черный, с высоты своего опыта, фыркнул. Затем подумал, что-то припоминая, добавив. — Табаки тоже не слушай, тоже мне, нашел себе авторитетов без образования и хоть какого-то жизненного достижения. Да они там заживо плесневеют, в своих «Традиционных ценностях» и «Стайных скрепах», не хватает только платочков, палочек и настенных рисунков во славу местной Слепой власти. А Гигеру современного мира своим эскапизмом голову морочат.              — Так уж Гигеру, — Курильщик посмеялся в кулак, любопытствуя. — А тебя, значит, слушать можно?              — Вполне.              — Как самодовольно, — повеселевший Курильщик пихнул улыбчивого друга локтем.              В спальне у псов было настолько смирно, что становилось тревожно — такой вышколенной воспитанности ожидаешь от фазанов, но уж никак не от разнузданного и бестолкового песьего племени. Вот это сила Черновского влияния — безупречная чистота, какой, казалось, здесь не бывало отродясь. Курильщик не знал, ибо в спальне не бывал, но что-то очень настойчиво к подобным мыслям его подбивало. На него воззрились исступленные два десятка глаз, стало неловко и захотелось уехать от греха подальше, возможно даже на перекресточный диван, даже к ночным тварям и иномирным хтоням. Но Черный, почувствовавший заминку, вдруг взялся за ручки его коляски, как бы намекая, что внезапный визитер находится под его опекой. А когда бывший состайник едва не запутался меж кроватями и ботинками, грозно прикрикнул на псов, чтобы подняли все с полу, и вовсе провез его сам. Курильщик не терпел подобных жестов заботливости от отца, однако Черному, в его покровительственном порыве, отчего-то совсем внезапно мешать не хотелось. Курильщику, стоило ему, очутившемуся в желанной тишине, глянуть на безупречно застеленную, чистейшую, не имеющей в популяции рода крошек и пролитых пятен, и мягчайшую, по консистенции, постель, вдруг стало не до неловкости и мук совести за внедрение на территорию посторонней стаи. Ему от одного взгляда на желанную сердцу красавицу, уже хотелось спать. Он, под приглашающим взглядом Черного, нелепо похлопал пуховую подушку.              — В твоем распоряжении, — Черному только поклониться для комичности не хватало. А также расстелить под ногами ковровую дорожку и коснуться длани губами. Вместо эпатажных жестов он сдернул в сторону покрывало, будто фокусник.              — Тебе не кажется, что это слишком много для…? — подумал Курильщик, когда уже ловко перебрался в теплый кокон, игнорируя попытки подсобить. — Да ты сам не влезешь! Как спать будешь?              — Подвинешься, мне хватит, — бросил Черный, находя очки с книжкой на прикроватной тумбочке, оставив только небольшой светильник. — Все путем, приятель. Отключайся.              Разумеется, Черный не собирался никого сдвигать, Курильщику, с его подглазными мешками и нервозностью, крепкий сон будет только кстати. Расстелет матрас на полу, уж Черный не боялся спартанских условий. Но смущать своим выбором не стал — начнет же возражать, знал он этого Курильщика.              — Спасибо тебе, Черный! Да ты мне жизнь спас… — зевнул Курильщик, благодаря тепло и от сердца. — Растолкай, если буду сильно мешаться. Я перед тобой в долгу, таком долгу…              Он потоптался на перинке, укладывая отяжелевшую голову в убаюкивающую мягкость подушки и завернулся в теплый кокон одеял. Заснул Эрик мгновенно, не прошло и пары минут, а псы все так же ошарашенно пялились на странную, до абсурдности, сценку. Черный никого и никогда не допускал до своего спального места. Даже дышать на простыни не позволял. В бытность его Спортсменом всё могло закончиться дракой, при жизни в четвёртой — тяжелыми взглядами и разборками, а у Псов — крепким подзатыльником за нарушение субординации. Черного обожали и уважали, поэтому постель обходили десятой дорогой. Курильщик же возлежал на сокровенной лежанке, словно наглый, обожравшийся сметаной, кот, на барской перине. И хоть бы что — Черный и ухом не ведет, будто так и надо. Будто Курильщик всегда здесь был, есть и будет, вроде незаменимого предмета интерьера.              — Вот это да, — свистнул ввалившийся Валет. — Что за кошачья спальня в песьем доме?              Черный грозно шикнул, прерывая любые порывы к расспросам, и, прихватив книжку, уселся на край кровати. Погружаясь в мрачные воды любимого Моби Дика, он вдруг поймал себя на рефлекторном жесте — лёгкому и не обязывающему поглаживанию сопящего по растрепанным вихрам. Он почти растерялся от своего жеста. Благо, никто, а в первую очередь сам Курильщик, не видел. И что это вдруг на него нашло? Черный оценил бывшего состайника заново и замер: клубок из Курильщика умиротворенно и жизнеутверждающе сопел, побуждая в груди невиданную нежность — еще немного и порастёт в брюхе цветами. Прелесть невозможная и сущее прекрасие, рука сама тянется потрепать. Курильщик напоминал особо капризного и гордого кота, что остается очаровательнейшим созданием, даже сворачиваясь в независимые клубки — таких треплешь за ушком, даже если они не просят. И лишний раз дернуть боишься, очень уж редко засыпают в близи хозяйского нахождения. Гордый этот Курильщик, самостоятельно удавился бы, а не попросил о помощи, и Черный почти что благодарен клоунам из четвертой за возможность наблюдать за уязвимой и трогательной стороной бывшего состайника — стороной для избранных. Черный грубо потер виски, стараясь скрыть вдруг нахлынувшее смущение и порыв к сентиментальщине, почти насильно отрывая взгляд от умиротворенного лица и мило подложенных под щеку ладоней, возвращаясь к суровым морям и грозным китам.              А сопение, похоже на мурчание. Котенок котенком… Черный настойчиво помотал головой. Ох, это клиника! К черту, к черту странные мысли! Захотелось приложиться головой о стену, чтобы ничего такого странного о своем единственном и драгоценном друге не думать, стыдно же так, да и Курильщик — все что у него есть среди этого филиала зоопарка, уж что не нужно, так это странно о нем размышлять. А размышлять иногда хотелось очень. Возможно ему самому стоит больше спать, раз уже сам начинает видеть котов…