Солнечная улыбка убийцы

Тем же вечером Хосок всё думает над игрушкой для дочери Намджуна. Идея с кроликом ему нравится, но когда он пытается нарисовать кролика, получается вообще что-то почти неприличное. Намджун не оценит. Стоило бы попросить его и кролика нарисовать, с тигром же отлично справился, но Хосоку очень хочется сделать соседу сюрприз, порадовать его неожиданным подарком. Шить его придётся долго, выкраивая минуты, пока соседа нет в камере. И хорошенько прятать все свои недоделки под койку. Когда в камерах гаснет свет после отбоя, Хосок со вздохом откладывает свою тетрадь — с фонариком особенно не порисуешь, глаза и так видят гораздо хуже, чем пару лет назад — и громко вздыхает. — Тэхён хочет меня навестить, — признаётся он соседу вполголоса. Вздыхал громче, чем говорил. — Ты рад или переживаешь? — уточняет Намджун в темноте. Если спросить его самого — он рад; ему кажется, что встреча, если она пройдёт хорошо, будет полезна соседу. Но — если пройдёт хорошо. Намджун не знает подробностей их переписки, не знает, зачем этот мальчик переписывается с заключённым, что ему в этом? Жалость? Любопытство? Забава? Люди непредсказуемы, трудно судить, не зная. — Переживаю, не знаю, радоваться ли, — Хосок укладывается на свою тонкую подушку и пытается подбить в ней наполнитель поближе к голове. Никогда не любил тонкие подушки, спина и так постоянно ноет. — Я на себя в зеркало без злости и отвращения смотреть не могу. Он говорит, что ничего страшного, сам плохо выглядит, но почему-то я уверен в том, что если бы мы устроили соревнование, кто выглядит хуже, я бы вышел из него абсолютным победителем. И ладно внешне, чёрт-то с ним с внешностью, но я такой дёрганный стал, шугаюсь от каждого шороха, вдруг он решит, что я какой-нибудь псих? Вдруг нам сложно будет разговаривать, глядя друг другу в лицо? Мы за этот год так привыкли к совершенно другому формату общения. А тут — глаза в глаза. Вообще не представляю, что ждать от этой встречи, как она пройдёт, что будет после неё… Неопределённость, неизвестность и неуверенность — так зовут моих лучших подруг на ближайшее время… Хоуп хотел попросить соседа подстричь его жёсткие отросшие волосы, ему он может довериться. Но ножницы он бережёт для ткани, они и так еле живые, да и, в конце-то концов, волосы можно убрать в хвост. Тэхён вряд ли попросит их распустить и не будет просить их потрогать. — Для тебя самого важно, как он будет выглядеть? — рассудительно спрашивает Намджун. — Есть ли особая разница, как выглядит друг? Если у него вдруг родимое пятно в пол-лица, шесть пальцев на руке или кривые ноги, ты будешь относиться к нему иначе? Вы подружились, не видя друг друга, больше года обменивались письмами и подарками, разве внешность для вас что-то изменит? Или он так наивен, раз считает, что в заключении ты будешь ухоженным холёным парнем? Ты так же волновался перед первым звонком, но можешь ли сейчас не звонить ему хотя бы неделю? Конечно, встреча — это волнительно. Но если вы открыты друг с другом, вряд ли что-то станет для него совсем уж неожиданностью. Это только мое мнение, конечно. Он редко высказывается столь обстоятельно. Но за Хосока всерьёз волнуется. — Я понимаю всё, что ты говоришь и признаю — ты прав, но это всегда было важно для меня самого — моя внешность. Когда-то, уже точно в прошлой жизни, ещё в детстве меня часто дразнили за слишком длинные руки, длинное лицо, курносый нос и маленькие глазки. Знаешь, как про меня говорили? Тело жеребёнка, башка поросёнка. Я из-за этого много плакал, никогда не умел огрызаться и не давал обидчикам сдачи ни словом, ни делом. Просто терпел. Что-то и по сей день не изменилось, конечно. — Вообще не любил конфликты, — продолжает Хосок вполголоса. — Но и свою внешность, сам понимаешь, любить долго не получалось. К старшей школе стало получаться подбирать себе интересную одежду. Лицо осталось длинным, руки тоже, нос, слава богу, вырос и поменял форму… Но с кожей начались проблемы. Я столько всяких средств перепробовал, чтобы их нейтрализовать! Мама часто надо мной смеялась, мол, в ванной у меня больше всяких лосьонов и кремов, чем у неё самой, когда ж ты уже вырастешь и съедешь, а? К моменту поступления в университет я как раз съехал. Работал всё лето, чтобы накопить на небольшое жильё неподалёку от главного корпуса, долгосрочная аренда, родители тоже помогли… А там уже меня совсем понесло, большую часть этой конуры занимали мои шмотки и цацки, господи, да как я вообще разговариваю? Ну, ты понял… В общем, я хочу сказать, что это всегда было важно для меня самого. То, как я выгляжу и какое произвожу впечатление. А сейчас… Сам понимаю, какое произведу, и от этого меня просто… Трясёт. Хосок переводит дыхание и вслушивается в звуки с соседней койки — не уснул ли Намджун под его монолог. — Понимаю, что это для дружбы совсем не важно, но что поделать, если я сам так на этом зациклен? — Трудно хоть сколько-нибудь симпатично выглядеть в наших робах, — Намджун не уснул, конечно, он внимательно слушает. — Стрижка сможет сгладить впечатление? — Я думал над этим, но… Решил, смогу обойтись хвостом, — Хосок не уточняет вслух о ещё одной важной детали, повлиявшей на его решение. Вот уж, кто любит таскать его за волосы — это Зиро. И он с него голову снимет, если Хосок лишит его этого удовольствия. — А синий цвет мне всегда был к лицу, после красного, жёлтого и оранжевого, — добавляет он, с тоской вспоминая свой обширный гардероб. Интересно даже, что с ним стало? Всё его «богатство» просто выкинули из квартиры, за аренду которой больше некому платить? — Попробуй подогнать по фигуре? У тебя тонкая красивая талия и длинные ноги, — предлагает Намджун. — Волосы мы тебе вряд ли сделаем мягкими… Когда он хочет приехать? — Мы пока не обсуждали конкретную дату, но время у меня есть, — Хосоку не нужно сейчас смотреть на свою робу (да и в темноте этого всё равно не сделаешь), чтобы вспомнить каждую её деталь. И все зашитые не по одному разу дыры (не только на его теле остаются шрамы), и застиранность, и запах, сконцентрированный запах всей местной жизни, и жёсткие манжеты, которые постоянно натирают запястья, и длинные даже для его ног штанины. Брюки вообще постоянно приходится подворачивать, а пояс — подвязывать простым тканевым ремнём с пластиковой пряжкой, чтобы не падали. Хоуп её просто ненавидит, и не потому, что она — образец безвкусицы, просто очень часто эта пряжка прилетала по нему в самых чувствительных местах, оставляя прямоугольные синяки на коже. Может и хорошо, что не металлическая? — Завтра займусь этим, — обещает он сам себе, понимая, насколько это как мёртвому припарка, но всё-таки лучше, чем просто переживать и ничего не делать. — Спасибо, Намджун, хорошая мысль. — Мне из дома обещали футболок прислать, — вспоминает тот свой последний разговор с отцом. — Если успеют, возьмёшь. Футболку за форменной рубахой будет не видно, но Намджун знает, как хорошо хотя бы на теле носить приятную на ощупь вещь. — Намджун, — Хосок переходит на совсем тихий шёпот. — Не пойми меня неправильно, но… Почему ты со мной такой добрый? Ключевое — со мной… — Я знаю тебя лучше других, — сосед приподнимается на локте. — Мы живём вместе, твои дела мне известны больше других. Конечно, я хочу помочь, когда могу. Что в этом удивительного? — Не знаю, может я просто от этого отвык, — бормочет Хоуп, тычась носом в подушку. — Но даже если тебе просто меня жаль, всё равно спасибо. — Почему тебя смущает доброта в отношении тебя? Разве ты не достоин доброты? Разве ты самый плохой человек в этих стенах? Разве мне есть дело до отношения к тебе других? — Ты же умный, — шёпот и бормотание доносятся с соседней койки. — А я — дурак и… Слова подходящего не подберу. Насильник и убийца — это не слишком объёмная характеристика. А если я начну себя ругать, ты меня задушишь своими сильными руками. — Дурак, — соглашается Намджун. — Я не знаю, что именно и почему ты сделал. Но до многих, находящихся в этом здании, тебе ой как далеко. Так что прекращай себя ругать и спи, иначе я спою тебе колыбельную. Поверь, это будет худшим из того, что с тобой может случиться в этой камере. — Сплю, — слушается Хоуп с тихим смешком. Он и знать не знает, насколько плохо поёт его сосед, но почему-то ему кажется, что тот сильно преувеличивает или просто шутит. Юнги ждёт Сокджина на парковке для персонала, отпивая маленькими глотками йогурт из бутылочки. Он уставший и очень мягкий, несмотря на броню белого халата. И не следа брутальности кожаной куртки, однако, всё такой же надёжный. — Я подумал, тебе понадобится помощь, чтобы донести твои подушки и одеяло, — улыбается он, обнимая Сокджина прямо на парковке, под всеми, чёрт возьми, камерами наблюдения. Но Юнги плевать на камеры: Сокджин выглядит, как человек, которого нужно обнять немедленно. — И ужин, — тот обнимает в ответ, очень крепко обнимает, почти стискивает в руках, кладёт голову на плечо, чуть ссутулившись, и добавляет негромко, — всё в багажнике, сейчас отнесём. Ты любишь свинину? Я привёз. Она вкусная. — Люблю, — мягко выдыхает Юнги ему в волосы. — Но тебе не стоит беспокоиться, я на дежурстве готов съесть даже подошву. Не волнуйся из-за того, понравится ли мне. Мне понравится, обещаю. — Не нужно есть подошвы, они точно невкусные, — улыбается Сокджин совсем легонько, почти незаметно, тянет Юнги к багажнику и делит всё, что привёз с собой, пополам. Когда-то в этой больнице и ему приходилось оставаться на ночные дежурства. Сейчас у него совсем другое положение, но чувство ностальгии по тем временам всё-таки приятное, оно даже имеет свой запах — все эти тихие коридоры, приглушённый свет и отсутствие лишних людей. В кабинете Сокджин делит обязанности тоже поровну: просит Юнги разложить подушки и одеяло на диване, а сам накрывает на стол. Он так плотно упаковал контейнеры с едой и так быстро ехал, что всё ещё горячее, а теперь самому хочется есть от одного только запаха и вида еды, но сначала надо помыть руки и снять толстовку — в кабинете дежурного всегда довольно жарко. — Бери всё, что понравится, — закончив с приготовлениями, Сокджин кивает на стол, падает на диван и открывает пару бутылок обычной минералки. Это всегда полезно, особенно, когда ешь ночью. Юнги цепляет палочками кусочек свинины, пробует и облизывается, заедая листом кимчи. — Мм-мм, — мычит он довольно. — Ты это где-то купил? Где так вкусно делают? — У меня дома, — отзывается Сокджин с более отчётливой улыбкой. — Приготовил на скорую руку всё, что было. Он не успел попробовать дома — так торопился, а теперь ест и соглашается — вкусно. Не идеально, потому что не было времени довести блюдо до идеала, но вкусно. — Я поговорил с Тэхёном, а потом пошёл приготовить еды. Если честно, я так много думал обо всём этом, что даже не помню, как готовил. Есть вещи, которые я делаю автоматически. — Ким Сокджин, я рискую в тебя влюбиться, — очень серьёзно говорит Юнги. — Когда красивый ласковый мужчина меня ещё и кормит… Как мне устоять? И заедает свои слова ароматным мясом. — Никак, — Сокджин со смешком дёргает плечами. — У тебя нет никаких шансов избежать этого. Вот, попробуй, баклажаны очень хороши, — он подхватывает палочками кусочек и подносит к его рту. Юнги смотрит на него с обожанием, берёт губами угощение и едва ли чувствует вкус. Этот игривый диалог куда серьёзнее, чем может показаться. — Никаких шансов, — хрипловато подтверждает он. — Солнце взошло, и я был повержен им, его лучи обласкали меня. Сокджин, а я ещё думал, что умею готовить… Это очень вкусно. — Правильно думал, ты умеешь, — тот выбирает кусочек мяса, но отправляет его уже себе в рот, потому что от нервов очень проголодался. — И ты такой романтик, Юнги, — вздыхает с обожанием. Доктор Мин поспешно затыкает себе рот кусочком баклажана покрупнее, потому что Сокджину хочется возносить молитвы. — О чем вы договорились с Тэхёном? — спрашивает он. Эта хрупкая тема устойчивее, чем то, что пляшет на его языке. — Сейчас расскажу, давай доедим сначала, — просит Сокджин, а когда их общими стараниями контейнеры почти пустые, делает глоток минералки и перемещается на диване, уложив голову на колени коллеги, а длинные ноги — на подлокотник, скинув обувь. — Я обещал его отвезти к этому Хосоку. Давно обещал. Кто меня за язык тянул, а? А ещё я… Поискал в интернете информацию, пока ждал мясо… И вообще не представляю, что с этим делать. Если это тот самый Чон Хосок, я… Я просто не знаю, куда мне поорать, Юнги! И поможет ли это вообще. — В меня ты всегда можешь орать, — Юнги нежно перебирает его волосы, эти простые прикосновения до странного расслабляют. — Что он натворил, этот Чон Хосок? — В компании пятерых таких же отморозков изнасиловал и убил молодого восемнадцатилетнего парнишку, потом избавился от трупа, но меньше чем через год и труп, и их всех нашли, — так ровно даже дикторы по телевизору не разговаривают. — А мой младший брат ему доверяет. Говорит, что он хороший. И я обещал его к нему отвезти. Рука Юнги замирает, а сам он весь деревенеет. — Блядь… — вырывается у него, прежде чем он уточняет: — А Тэхён знает о его… хмм… «подвигах»? Сокджин смотрит вверх и ловит его руку, чтобы прижать его ладонь к своей груди. Ему самому скоро непрямой массаж сердца потребуется. — Он сказал, что Хосок сидит за убийство. Вдруг это вообще не тот Хосок, мало ли их… Но я пока не сумел спросить о том, что он знает. Не хотел его сегодня этим тревожить, пусть спит. Не хотел уточнять, потом обязательно спрошу, как они вообще познакомились… Но это второй случай в моей жизни, когда я так растерян. Когда мои мысли и желания вообще не вяжутся друг с другом. Когда я хочу быть на его стороне и выполнять свои обещания. И при этом хочу отвесить ему подзатыльник и запереть дома на ближайшие годы. Но ведь ему уже не пятнадцать лет! Он верит этому человеку. Он начал возвращаться к жизни благодаря их общению. Это так… Запутано и сложно! Я бы лучше сто операций подряд сделал, чем пытаться разобраться, что с этим делать! Ладонь Юнги тёплая и тяжёлая, на груди как ласковая кошка, разве что не мурчит. — Тэхён ходит к психологу или психотерапевту? — спрашивает он. И продолжает, уверенный в ответе: — Ты можешь поговорить с его врачом, что тот думает о ситуации, насколько твой брат стабилен и не травмирует ли его эта встреча. Вы можете вдвоём определить риски и выбрать наименьшие. — Я с ним обязательно поговорю, — Сокджин кивает, соглашаясь, прикрывает глаза, ресницы дрожат от напряжения под ними. — Но я не могу его потерять. Не могу потерять Тэхёна ни при каком раскладе. Не могу позволить ему смертельно обидеться на меня, уйти из дома, уехать подальше, потому что я его не понимаю. И объяснить ему, что это меня пугает, расстраивает, злит — тоже не могу. Он такой упрямый… Всегда таким был. И я не могу допустить, чтобы кто-то снова его обидел. — Почему ты не можешь сказать ему о своих чувствах? Вы одна семья, вы братья, это естественно — говорить друг другу о том, что тревожит. Если ты отвезёшь его туда, он должен знать, что это причиняет тебе боль, что тебе от этого плохо, — мягко говорит Юнги. — Он должен понимать всю картину целиком, прежде чем принимать решение. Вдруг он согласится с тобой и твоими доводами. Сможет объяснить причины своего доверия этому парню. И это хоть частично успокоит твою тревогу. — Нет, не успокоит, — вздыхает Сокджин. — Он уверен в том, что Хосок — хороший. Что они друзья. Что ему можно доверять. Тот ему звонит, подарки присылает, игрушки шьёт. Даже цветы как-то прислал… Тэхён такой ребёнок иногда, ты же сам его видел… Но как с ребёнком, с ним тоже нельзя. Я ему всё-таки не отец. А старший брат, который вообще не всё понимает. Что, если я что-то не понимаю? Сложно понять всё на свете… И с другой стороны, я даже хочу его отвезти туда. Вдруг он больше никогда не захочет с ним общаться? Юнги не знает, может ли он что-то посоветовать. Не знает, чем утешить и успокоить. Он тоже не может знать всего на свете, со всеми своими научными статьями и степенью. Сделать пересадку человеческого сердца проще, чем понять это самое сердце. Он может только поймать ладонь Сокджина, ласково сжать её своей и спросить: — Хочешь, я поеду с тобой? С вами? Буду рядом, если тебе это будет нужно. Тот приоткрывает глаза и медленно поднимается, но только затем, чтобы лечь поудобнее и уложить Юнги рядом с собой, обнимая. — Кажется, мне уже нужно, чтобы ты всегда был рядом, — говорит Сокджин очень тихо, но очень серьёзно. — Мне тоже это нужно, — так же тихо отвечает Юнги. — Быть рядом с тобой. Сокджин смотрит ему в глаза долго-долго, медленно и тепло поглаживая пальцами по щеке, тянется губами к губам, чтобы поцеловать, чтобы выразить в поцелуе всё, что пока нельзя оформить в слова, но что легко почувствовать, ощутить, напиться этим. Они долго-долго целуются, пока Юнги не чувствует, как Сокджин расслабляется, как становится в его руках мягче. Он тормозит в шаге от того, чтобы томная нежность обернулась возбуждением. — Поспишь, милый? — спрашивает он, обводя ухо Сокджина губами. — Давай немного поспим? Тебе нужно отдохнуть. — Давай, очень хорошее предложение, — сонно мурчит тот, укладываясь удобнее. На этом диване ему всегда нравилось спать, но раньше не было так тепло и спокойно. А во сне лицо Сокджина становится безмятежно красивым, утреннему солнцу придётся сиять очень ярко, ведь теперь у него появился конкурент.