Солнечная улыбка убийцы

Дни в колонии для самого Хосока идут своим чередом, каждый предыдущий день часто похож на следующий, одни и те же события — почти полное их отсутствие, одни и те же занятия: сон, завтрак, работа, работа, обед, прогулка, работа, сон. И так по кругу. Одни и те же лица, одни и те же разговоры и проблемы. Как выжить ещё семь лет? Как не сойти с ума от однообразия такой жизни? И как бороться за свою жизнь, за своё здоровье, раз обещал? Стоматолога к нему присылают, но только после того, как Намджун и ещё несколько заключённых, с которыми тот хорошо общается, составляют свои прошения на необходимость осмотра и лечения. С зубами тут у многих плохо, не из-за каких-то особенных травм, как у того же Хосока, просто вода здесь не очень, однообразный рацион не способствует здоровой эмали, да и напряжения столько, что бруксизм развивается почти у половины заключённых, а они этого даже не отслеживают. В прошлой жизни Хосок не боялся зубных врачей, улыбка была его «козырем», он регулярно посещал стоматологическую клинику, а с зубной щёткой и нитью не расставался, как истинный представитель своей нации. Сейчас же ему страшно лишний раз что-то в рот засунуть, жива память о том, что там бывало в первые месяцы заключения, да и больно, если честно, просто больно чистить эти зубы, осколки которых давно уже покинули эти стены вместе с прочим мусором и отходами жизнедеятельности. Суровый седой мужчина тоскливо вздыхает, осматривая «фронт работ», а от его лечения у Хосока почти развивается новая фобия — ещё бы, нормального оборудования, как в хороших клиниках, сюда не привезут, всё по-простому — от материалов до инструментов; пару зубов (самых дальних, последних в ряду) приходится просто удалить, Хосок потом долго и говорить-то не может, не то, что есть. Он привык стойко терпеть любую боль, привык к виду собственной крови, привык удерживать себя в сознании, когда то готово его покинуть, но на деле он ненавидит любую боль, ненавидит и боится. Боится, что теперь она останется с ним навсегда, будет вечной спутницей, не покинет его, когда срок подойдёт к концу. Но эта — зубная — проходит. Хоби благодарен судьбе за такой щедрый подарок — момент передышки от боли. — Слушай, Намджун, — говорит он соседу как-то вечером, невольно трогая языком шершавые новые пломбы, избавившие его от части страданий. — А ты… Хорошо дерёшься? — Допустим, неплохо, — отзывается тот, поднимая взгляд от очередной книги. Свет в камере плохой, Намджун думает, что очень скоро ему понадобятся очки — родные закажут и привезут, но нужен рецепт, а выписать нормального офтальмолога сюда будет сложнее, чем стоматолога. — Для уличной драки. А что? — Я никогда не умел драться, — говорит Хосок, но при этом почти что улыбается, не отслеживая собственного выражения. Улыбаться очень просто, когда ничего не болит. — Можешь меня научить? — Научить драться? — переспрашивает сосед и глушит в себе глупое: «Зачем тебе это?». Пусть Чон Хосок и не любит конфликтов, но избежать их человек не может и в более спокойном месте. Намджун смотрит пристальнее, оценивая Хосока с новой стороны, и предупреждает: — Это будет больно. Намджун поднимается на ноги, спокойно, расслабленно, вежливый мужчина с ямочками и книжкой в руках. — Совсем не умеешь? Попробуй меня ударить, — предлагает он. — Совсем, — Хоуп тоже встаёт со своей койки. — Пока мои сверстники учились друг на друге, я с подругой браслеты плёл, — фырчит он, но в его словах нет сожаления. — Я хочу уметь защищаться и давать отпор. Пусть не самому Зиро, но кто его знает, что будет дальше, ему ведь долго сидеть, а новых отморозков сюда регулярно привозят, диких и не успевших разобраться, кто здесь хозяин. — А как? Куда? — остановившись в шаге от Намджуна, Хосок теряется, разглядывая его. Пытается вспомнить, как его били, но там совсем другая история, в первые же секунды он оказывался на полу от рывка или подножки, а дальше его пинали ногами, как будто перепутали с футбольным мячом. — Я не знаю, как ударить… Хосок не уверен, что сможет. Он пытался, но лишь отмахивался, отбивая от себя чужие руки или ноги. Никогда не бил первым сам. И уж тем более того, кто так к нему добр, это сковывает и мышцы, и мозг, в котором зависает отчётливая мысль: «Я не могу ударить своего друга». Намджун вздыхает, вкладывает между листами плетёную закладку — подарок Хосока — и убирает книгу на полку. — Ты не причинишь мне вреда, — спокойно говорит он. — Я просто хочу понять, с чем мы будем работать. Воспринимай меня как… инструктора? — Попробую, — сперва Хосок пытается собраться с мыслями, выкинуть из головы одну очень мешающую. — Инструктор, инструктор, — бормочет он, как аутотренинг, гипнотизируя Намджуна, переступает с ноги на ногу, как будто это чем-то может помочь, а потом легонько толкает кулаком в грудь, не хватает только весёлого смешка и тёплого объятия после. — Чёрт, я совсем безнадёжен, да? — он сам это понимает сразу же. — О’кей, — тянет Намджун, никак не комментируя эту жалкую попытку. — Есть два варианта. Либо ты наносишь один удар, чтобы дезориентировать противника, а потом бежишь со всех ног, либо ты выводишь его из строя. Какой вариант твой? — Второй, — твёрдо говорит Хосок, сам себя пытается обмануть и убедить. — Что я должен для этого делать? Намджун легонько тычет его в челюсть, под дых и заламывает руку назад, почти не двигаясь с места. И тут же отпускает, отходя на шаг. — Пожалуй, начнём с пресса. Он неумолимый учитель: заставляет Хосока тренироваться каждый день, но занимаются они вовсе не приёмами борьбы. Намджун каждый день ощупывает его мышцы, цокая языком, и раз за разом заставляет отжиматься, подтягиваться и качать руки и ноги, насколько это возможно в камере. — Твоё тело должно стать жёстче, чтобы малейший удар не сбил тебя с ног, — объясняет Намджун. Он и сам тренируется рядом, подавая пример, показывает, как надо. Смотрит, как Хосок, зацепившись ногами за перекладину кровати, качает пресс, и тихо предупреждает: — Не бойся, — после чего садится ему на ноги, удерживая своим весом. — Давай, продолжай. — Во мне что-то снова ломается, — кряхтит Хосок, слыша хруст суставов всякий раз, когда тренируется, особенно в коленях и локтях. Его тело худое и слабое, одни кости и лишь подобие мышечного корсета. Он давно не бегал, дыхалка тоже ни к чёрту, но Намджун учит его не только качать пресс, но и правильно дышать. Оказывается, Хосок совсем не умел этого делать. И поначалу это очень сложно — превозмогать, держать в голове все инструкции, не позволяя себе сдаться с позорным: «Я не могу-у!». Не потому, что больно, не потому, что кости вовсе не ломаются, а будто встают на место, не потому, что не хватает сил или уверенности в том, что что-то получится. Просто так заниматься собой не умеет ни Хосок, ни Хоуп, они оба не умеют, и у каждого свои причины. Хосоку никогда этого не требовалось, на воле он бегал исключительно за компанию с каким-нибудь другом, с переменным успехом и наплевав на регулярность этих занятий. Но это у него получалось, когда со здоровьем всё было хорошо. На всех спортивных занятиях в школе или институте Хосок не отличался от большинства детей — делал вид, что занимается, а по сути, не старался, больше времени тратя на болтовню. В армию не стремился, хотя каждый уважающий себя парень, по мнению общества, должен отслужить, чтоб стать мужчиной. Хоуп — вообще не мужское имя. Хосок ничего не имеет против женщин, скорее — наоборот, в его недолгой счастливой жизни были даже несколько очень хороших подруг, но не просто так женский пол подчас называют «слабым». И Хосоку нужно сломать в себе эту слабость, пусть о ней останется лишь уродливое напоминание на шее под челюстью насмешливо-кривыми буквами. Он крепче сжимает зубы, держа руки за головой, как учил Намджун, и резко поднимается корпусом вверх, так что едва не бьёт своего инструктора лбом по челюсти. Тот одобрительно улыбается. А перед отбоем приносит Хосоку выменянный у кого-то початый, но почти полный тюбик мази. — Для мышц, — объясняет он. — Ещё недельку разомнёшься и попробуем в планку встать. — Это даже звучит как-то страшно, — шутит Хосок. — Я из неё смогу выйти? Ему известно, что такое «планка», но стоять в ней даже за компанию никогда не нравилось. Хоби любил бегать, потому что в этом есть движение. А планка — это статичная позиция, просто пытка какая-то для его натуры, для тела, которое почти постоянно находится в движении (во сне он часто дёргается и ворочается), и даже психики. Но через пару недель он снова звонит Тэхёну и во время их уже привычной дружеской беседы не может промолчать: — Я вчера почти четыре минуты простоял в планке, представляешь? — Это же очень трудно! — восхищается и ужасается друг. — Я столько никогда не простою. Хотя у Тэхёна со статичными позами проблем нет, его брат заставлял йогой заниматься. — Я вообще думал, что больше тридцати секунд не смогу, — улыбается Хоби. — В первые дни так и было. Но каждый день получается чуть больше, чем вчера, это какая-то магия. А как у тебя дела? Как твоя учёба? Когда ты… Сможешь снова приехать? Нет, Хосоку пока нечем хвастаться, он не набрал мышечную массу так скоро на одних только занятиях, пусть и ежедневных, лишь в пределах камеры. Его тело стало уже немного крепче, выносливей. Но не ради хвастовства Хосок хочет снова увидеть Тэхёна. Совсем не ради этого. Тэхёну не нужно задумываться, чтобы ответить на последний вопрос, он дни до ближайшей разрешённой даты свидания в календаре каждое утро вычёркивает. — Через шестнадцать дней, — тут же отзывается он. Это будний день, и у него лекции. Но он приедет к Хосоку, обязательно приедет. — Ты такой молодец. С учёбой всё хорошо, рисую и рисую. Дали задание рисовать людей. Вчера весь вечер рисовал Сокджина, но его трудно рисовать. Преподаватель говорит, что нужно придерживаться правды и не приукрашать модель, а что я могу поделать, если он такой и есть. Завтра днём буду рисовать Чимина, он уже согласился. Про своего нового приятеля — уже друга! — он Хосоку рассказал буквально после их первого ужина. И Хоби рад тому, что у Тэхёна появился новый друг, с которым тот может свободно видеться и общаться. Судя по словам самого Тэхёна о Чимине, тот приятный парень. — Покажешь потом? Мне нравятся все твои рисунки. А я вот с этими тренировками и не шью ничего, но вернусь к этому, хочу сделать тебе ещё что-нибудь… Кролик уже живёт у Тэхёна дома вместе с тигром и китом, мама спит на подушке-солнце, и Сокджину досталась милейшая божья коровка, с которой он обнимается перед сном, если засыпает без своего доктора. — Ты что-то хочешь? Подумай. Чимину что-то хочешь подарить? — Хочу увидеть тебя, — выпаливает Тэхён и смущённо фырчит. — Я подумаю, Хоби. А Чимин любит всякую морскую живность, мой кит ему очень понравился, я ему фото показывал. — Твой кит в единственном экземпляре, но я могу сшить ему какого-нибудь дельфина, — тут же предлагает Хосок. — Или осьминожку? Или кальмарчика? Надо подумать… Он молчит какое-то время, разглаживая ладонью складки на своей сероватой простыни. — Я тоже очень хочу тебя увидеть. Больше всего на свете. — Больше всего, — тихим эхом соглашается с ним Тэхён. Тем же вечером, уже после ужина, пока братья пьют чай и что-то спокойно обсуждают, в дверь их квартиры неожиданно звонят. Сокджин идёт открывать, хотя никого не ждёт, Юнги сегодня на дежурстве, вот сам Сокджин сейчас допьёт чай, переоденется и поедет к нему, это уже традиция, очень приятная, кстати, как и все прочие их традиции, а больше и ждать-то некого… Увидев через домофон курьера с букетом, Сокджин улыбается и закатывает глаза, открывает, забирает нежные бархатистые кремовые розочки, оставляет чаевые курьеру и благодарит, а уже по пути на кухню соображает, что это не ему и не от Юнги. — Тэхён, это… тебе, — он протягивает букет брату, к его упаковке пришпилена карточка с посланием. «Пусть эти шестнадцать дней пролетят, как один миг. Жду тебя каждый день. Хоби». Хосок хотел послать цветы раньше, как только узнал домашний адрес, так не нужно беспокоиться, что те завянут, пока ждут на почте, но получилось только сейчас. Тэхён изумлённо принимает цветы, словно это какая-то ошибка, но читает послание и прячет лицо в полураспустившихся бутонах. И сияет взглядом так, как ни одна приятная прогулка с Чимином его сиять не заставляет. — Мне, — счастливо вздыхает младший. — Это уже похоже на какие-то ухаживания, — бормочет Сокджин, но Тэхён его не слышит, несёт свои цветы в спальню, ищет вазу побольше, чтобы уместить пышный букет. И весь вечер любуется благоухающей красотой у своей кровати — специально поставил поближе, чтобы чувствовать запах во сне. На той неделе, прямо с самого её начала, в понедельник вечером Сокджин с сожалением говорит брату, что не сможет его отвезти в четверг, хотя они уже давно договорились и подписали все документы, собрали часть вещей, которые нужно отвезти Хосоку в этот раз. Сокджину очень не хочется расстраивать младшего, но у него нет возможности перенести срочную операцию, а выходной в этот день просто отменили. Однако в тот же вечер с ними за одним столом уже привычно ужинает Юнги, и Сокджин спросил его о планах на четверг. — Он может тебя отвезти вместо меня, — говорит Сокджин младшему. — Ты же не против? Уже успевший расстроиться от известий Тэхён вскидывает на Юнги умоляющий взгляд, и тот кивает. — У меня будет свободный день. — Спасибо, доктор Мин, — прижав руки к груди, благодарит Тэхён. — Я вовсе не против, — уточняет он для брата, хотя тут можно было и не уточнять. — Тогда я завтра же позвоню в колонию и попрошу заменить данные, — обещает Сокджин и смеётся. — Мне кажется, они нас скоро возненавидят, мы постоянно что-то меняем. А ранним утром в четверг помогает младшему собираться, следит, чтобы тот взял всё, что нужно по списку. И пока Тэхён переодевается из домашней одежды в уличную, Сокджин тянет Юнги на кухню, где горячо целует в губы и шепчет в них же: — Поезжайте осторожнее. Если что, звоните. Я тебя люблю. — И я тебя люблю, — отзывается Юнги; никогда он не насытится этими губами, ласковыми и требовательными. — Всё будет хорошо, милый. То, как Сокджин доверяет ему самое дорогое, самое любимое — своего младшего брата — каждый раз трогает его сердце и заставляет быть вдвойне, втройне внимательным к каждой мелочи, чтобы ни один волос не упал с головы Тэхёна, чтобы Сокджин не волновался, чтобы ничем не подорвать столь ценное доверие. — Подремлешь или поговорим? — спрашивает Юнги у Тэхёна в машине, когда они отъезжают от дома. — Поговорим, — предлагает тот. И тут же задаёт встречный вопрос. — У вас с моим братом всё серьёзно? — Очень серьёзно, — отвечает Юнги. — Вы будете жить вместе? — Тэхён не смотрит на него, но слабо улыбается. — Если Сокджин захочет, то да, — твёрдо говорит доктор Мин. — Тебе не хватает его внимания? Тэхён теряется от вопроса, но, помедлив, кивает. — Немного. Но я рад, что вы встречаетесь. Сокджин слишком долго был один. Он слишком идеальный, чтобы оставаться одному. — Сокджин не идеальный, — Юнги улыбается своей едва заметной мягкой улыбкой. — Никто не идеален. Но он прекрасен, я его люблю и постараюсь, чтобы он больше не был один. Никогда. В колонии ничего не изменилось: тот же досмотр, уже знакомый Тэхёну, та же проверка всего и вся, те же заборы, надзиратели, колючая проволока и длинные коридоры. Та же комната-клетка, те же стулья по центру у небольшого стола. Тот же Чон Хосок… Хотя нет, вот он не тот же. На этот раз заключённый идёт сам и улыбается Тэхёну, едва переступив порог комнаты, у него тот самый светлый вид, который Тэхён когда-то видел на фотографии, общее впечатление — очень близкое к тому самому виду. Волосы чистые, лёгкие, свободно лежащие на плечах волнами, а в глазах — полная ясность, даже весеннее небо не бывает таким ясным. — Привет, Тэхён! — восклицает он и замечает незнакомого человека рядом с ним. — Здравствуйте, вы…? Тэхён обнимает его на ходу, бросается, обхватывая за шею. — Хоби! — радуется он. — Доктор Мин Юнги, — называется его спутник и просит: — Тэхён-а, дай нам поздороваться, пожалуйста. Он мягко отодвигает парнишку в сторону, протягивает Хосоку руку — и профессионально обхватывает его запястье. Прислушивается ненадолго и одобрительно кивает. Но вслух говорит: — Не буду вам мешать. Доктор Мин переставляет свой стул чуть в сторону и достаёт из кармана книгу. Ему разрешили пронести её с собой. — Приятно познакомиться, я много о вас слышал, — вежливо говорит Хосок в его сторону, а потом поднимает свои сцепленные руки кольцом — зовёт в них Тэхёна и тут же спрашивает: — А с твоим братом всё в порядке? Ты вроде говорил, что приедешь с ним? — У него срочная операция, — легко отвечает Тэхён и так же легко ныряет в кольцо рук, в объятия. А уже там шепчет: — Если бы было не в порядке, Юнги бы от него не отошёл. И щекотно фыркает ему в подбородок. Тэхён не задумывается над причинами своей тактильности с Хосоком, над тем, как естественны и желанны для него его объятия, его руки — просто жмётся к нему, радостный и умиротворённый. — Дурацкие железяки, — фырчит Хосок, потому что обнять хочется нормально, прижать ладони к плечам, погладить по волосам, но он может только вот так держать, не сдавливая, но ощутимо держать парня и прижиматься к волосам уже носом, опустив голову. — Как вы доехали? Не устали? Хочешь присесть? — Ещё немножко, — просит Тэхён, обнимая за талию. Прижимается щекой к его плечу. — Ещё немножко, Хоби, так не хочется тебя отпускать. — Не отпускай, — почти шепчет тот. — Не отпускай, пожалуйста. Просто посмотри на меня, — самое прекрасное при личном общении, кроме возможности обнять, конечно, это шанс посмотреть друг другу в глаза. Хосок никогда не говорил об этом Тэхёну, но после той встречи ему так часто снились его глаза, в которых заключена целая вселенная, что не исследовать даже за сотню жизней. Сегодня они особенно лучистые, Тэхён смотрит на Хосока, и в них переливается нежность. Юнги едва слышно хмыкает и переворачивает страницу. А Хосок смотрит в глаза Тэхёна, не отрываясь, и моргнуть-то лишний раз боится, словно пропустит в них что-то очень важное, какое-то великолепное, фантастически прекрасное и удивительное космическое событие — величественное рождение сверхновой или искристый танец падающих метеоров. Он молчит, потому что сказано уже так много, а такой момент требует лишь тишины. Юнги перелистывает следующую страницу в воцарившейся тишине и негромко замечает: — У вас два часа. Потом я отвлеку внимание господина Чона. Тэхён вздрагивает, сверлит взглядом невозмутимую макушку не поднимающего глаз от книги доктора Мина, но только вздыхает тихонько и на миг прижимается крепче, прежде чем разжать руки и вынырнуть из объятий. Подводит Хосока к стулу и садится рядом, как в прошлый раз, почти вплотную. — Я нарисовал тебе ужасно много рисунков, — рассказывает он. — Всё в сумке, тебе отдадут. — Спасибо, мне уже очень хочется их увидеть, — тот смотрит на Тэхёна и не может насмотреться. — А я вчера простоял в планке на каждой руке по очереди по три минуты. До сих пор в это поверить не могу. Странно, что руки такие же, а выдерживают больше. Намджун говорит, что дело вовсе не в руках, это просто мышцы кора укрепляются… — Ты такой молодец! — хвалит Тэхён. — На одной руке, это же надо! Он гладит обе эти окрепшие руки, обнимает их своими ладонями. — Ты сегодня очень красивый, — шепчет едва слышно. — Я просто выспался, — Хосок сияет улыбкой и подставляет ему свою шевелюру. — И голову помыл с самого утра. Потрогай, это всё твоё мыло. Тэхён касается его волос — в прошлый раз они были жёсткими и пересушенными, сейчас — лёгкие и рассыпаются, льнут к пальцам. — Я очень рад, что оно тебе подошло. Я сделал ещё, мы привезли… Высыпаться очень полезно, — он гладит пряди, хочет снова гладить ладони и запястья, коснуться лба и щёк. — Я стал гораздо лучше спать, когда начал заниматься, Намджун говорит, что это нормально, но мне до сих пор удивительно это осознавать, — негромко говорит Хоуп, подставляя голову, но тут же её поднимает, снова смотрит на Тэхёна вблизи и улыбается. — Я хочу быть очень сильным и выносливым, хочу, чтобы ты гордился мной. — Ты так стараешься, мой хороший, — Тэхён берёт его за руку. — Я так рад, что тебе лучше. Что ты лучше спишь. Поглаживает запястья друга, пока говорит о визитах к его матери, рассказывает, как та обнимает сшитую сыном подушку, как любуется последней зеленью на своём маленьком огородике — осень вступает в свои права, как радуется принесённым цветам. Хосок слушает все рассказы, внимательно вглядываясь, впитывает всё, что Тэхён произносит, внимая каждому слову, отзываясь тёплой благодарностью в своих глазах и улыбке, вновь удивляясь тому, как же ему повезло познакомиться с этим парнем. Как же ему повезло, что Тэхён сумел выжить и найти в себе силы, чтобы оставить все кошмары позади. — Я бы так хотел поговорить с ней, — вдруг осознаёт это после того, как произнёс вслух. Он не знает, сколько у его мамы осталось сил и здоровья, сможет ли она дождаться его, вспомнит ли потом, когда он придёт, или теперь только в Тэхёне будет видеть родного сына. Хосок не знает, но так хотел бы иметь возможность услышать её… — Я пришлю тебе номер клиники, — обещает Тэхён. — Если она будет хорошо себя чувствовать, её могут пригласить к телефону. Она так тебя любит, Хоби, так тоскует по тебе. Тот сжимает пальцы лучшего во всём мире друга. — Спасибо, малыш, — тихо, нежно благодарит. — Спасибо, что ты навещаешь её… И за всё, что ты для меня делаешь… Спасибо. Так хочется прикоснуться к его запястьям губами в этом потоке благодарности. — Ну что ты, хороший мой, — шепчет Тэхён. — Ты делаешь для меня не меньше. Ты вытащил меня из такой пучины, тигрёнок… Он смотрит виновато и ласково, словно взглядом спрашивает, имеет ли он право на это домашнее прозвище? А Хосок сияет — это лучшее разрешение, хоть и глаза немного слезятся, но это от благодарности, конечно. — Тебе не место в той пучине, малыш, — Хосок на это разрешения не спрашивал, но уже не сможет отказаться от этого обращения к Тэхёну, даже если ему будут за это ломать все кости — не откажется. — Никогда больше там не оказывайся, хорошо? — Я не буду, — уверенно кивает тот. — Мы с тобой так хорошо стараемся… Юнги пытается не вслушиваться в это тихое нежное воркование, пропускает мимо ушей слова, не предназначенные для его присутствия; он читает давно начатую книгу, но коршуном сквозь толщу листов следит за каждым движением Хосока, чутко слышит не слова, но интонации Тэхёна — не прозвучит ли в них страх или неудовольствие. А ровно через два часа, даже не глядя на часы, захлопывает книгу. — Идиллия закончилась, молодые люди, — напоминает он о себе. — А теперь давайте-ка я на вас посмотрю получше, господин Чон. Он подзывает Хосока к столу. Тот заметно меняется в лице, но слушается и подходит ближе. — Что конкретно вы хотите посмотреть, доктор Мин? Юнги снова берет его за запястье, слушает пульс, внимательно смотрит в глаза, ощупывает шею. Проходится пальцами по животу, несильно надавливая время от времени. — Скажи, если будет больно, — говорит он. — Если смогу, — почти шепчет Хосок в сторону, отводя взгляд. Да, когда Тэхён с ним так близко, когда он его касается, Хоуп не испытывает такого напряжения, даже его тени, а сейчас у него снова ощущение, что этот человек сделает ему больно осознанно, преднамеренно — и он весь, как струна, того и гляди порвётся. — Вот… здесь, — цедит он, когда чувствует эту самую боль под пальцами где-то в районе печени. — Плохо, — задумчиво бормочет Юнги. — А здесь? Он надавливает чуть в стороне и выше, и Хосок с силой жмурится, кивая и закрывая лицо волосами. Ему очень не хочется, чтобы Тэхён расстраивался из-за него и снова переживал, но и оттолкнуть от себя этого доктора он тоже не в силах. Мин Юнги убирает руку, кивая своим мыслям, и просит: — Сними рубашку и подойди к свету, пожалуйста. Тэхён, займись чем-нибудь, хорошо? Парень смотрит на него исподлобья, обнимает Хосока сбоку, прижимает к себе, успокаивая одним своим теплом. — Не бойся, он хороший доктор и хороший человек, — тихонько обещает он, отходит за стол и берёт в руки книгу. Хосок кивает, но пальцы его дрожат и будто не слушаются, когда он пытается расстегнуть пуговицы. — Снять это совсем будет проблематично, — говорит он, демонстрируя свои скованные руки. Под рубашкой у него ничего нет, только тонкая кожа, под которой отчётливо видны кости, не спрятавшиеся за мышцами, ключицы ещё острее, чем линия челюсти — порезаться можно, узкая грудная клетка и впалый живот с тонкой дорожкой тёмных волосков, уходящих под ремень брюк. Хосок верит словам Тэхёна, но ему неловко, он хочет быть для него сильным, а не больным. Юнги очень бережно ощупывает рёбра, подмечая мельчайшее напряжение в лице своего не-пациента, но не говорит ни слова. А потом прижимается вдруг ухом к его груди, внимательно слушая. Между бровями залегает морщинка, когда он отстраняется и велит застегнуться, а затем отойти к стене. — Сложи руки перед собой, внутренней стороной друг к другу, прижми к стене на уровне лица и обопрись на них, — говорит он. — И не дёргайся, будет больно. Хосок слушается, сдерживая на языке глупость о том, что это он отлично умеет, и часто слышал, правда, с другой интонацией. Он прижимается лбом к своим рукам, будто молится этой стене, и почти не дышит. У доктора Мина сильные руки, и сейчас они действительно причиняют боль, такую, из-под которой хочется вывернуться, но Юнги крепко удерживает за плечо. Его пальцы жёстко касаются шеи, массируют позвоночник, давят, вызывая болезненный всхлип. Это не так мучительно, как когда Хосоку вправляли сустав, но тоже очень, очень больно. Но когда он отходит и просит пошевелить шеей, боли практически нет, она отпускает сразу же, как только Юнги убирает руки. — Как зовут твоего товарища? Намджун? — уточняет доктор. — Пусть уделит внимание спине, нужна умеренная растяжка, и пусть разминает дважды в неделю. Хосок давит в себе желание сползти по стене, причём лицом, он только сводит лопатки и поворачивает голову, вслушиваясь в ощущения. — Я ему и так по гроб жизни должен, — говорит он, поворачиваясь целиком и застёгивая последние пуговицы. — И вам теперь тоже… Спасибо. — Значит, будешь должен ему на две жизни, если не хочешь выйти отсюда скрюченным, — Юнги кивает, принимая благодарность, и отходит к столу. — Дважды в неделю, обязательно. Всё, можете пообниматься ещё, а я напишу рекомендации. Он достаёт ручку и небольшой блокнот, а Тэхён слетает со стула, бросив книгу, в которой не понял ни строчки, и снова подныривает в кольцо рук Хосока, обнимая за талию. Хоби прижимает его к себе, часто вздыхая, но чувствует уже родное тепло рядом с собой, родной запах — и улыбается, успокаиваясь. — Мы справимся, Хоби, тигрёнок, — ласково шепчет Тэхён ему в щёку. — Мы обязательно справимся… — Обязательно, малыш… — эхом звучит тот. — Тэхён, — зовёт Юнги, — я дам тебе таблетки, отправишь посылкой, их почти не досматривают. Господин Чон, это от печени. Рёбра нужно просветить на рентгене, там минимум три трещины. Позвоночник тоже. Лёгкие нужно проверить. Я могу сделать полный список рекомендаций для обследования, Тэхён пришлёт. Вам нужно в больницу, если и правда не хотите развалиться к сорока годам. Продолжайте физические упражнения, это идёт на пользу, но не переусердствуйте, — он отдаёт листок, исписанный чётким почерком. — Я вас понял, — кивает Хосок. Напоследок он благодарит доктора за помощь, а потом вновь смотрит Тэхёну в глаза долго-долго, пока за ним не приходят, чтобы увести из этой комнаты и вернуть обратно в камеру, где ему слишком долго сидеть. — Я скоро тебе позвоню, — обещает он тихо и нежно, прижимаясь лбом ко лбу. Хосок готов терпеть любую боль от кого угодно, как угодно, лишь бы находиться при этом рядом с Тэхёном — и в то же время он не хочет, чтобы тот переживал из-за него. Намджуну предстоит многое услышать во всех подробностях, едва дверь камеры за Хосоком закрывается. — Дважды в неделю, — заканчивает тот, сидя на своей койке. — И я напишу запрос на дополнительное медицинское обследование. — Доктор Мин? Мин Юнги? Вот это знакомство! — улыбается сосед. — Сколько людей мечтают попасть в его руки. Тебе повезло. Мин Юнги в двадцатке лучших торакальных хирургов в стране. Он неосознанно касается груди, под тканью аккуратный шрам — последний, оставленный доктором Мином до его стажировки в Штатах. Тогда он ещё не был среди лучших, но за прошедшие годы Намджун не раз вспоминал человека, что спас ему жизнь в операционной, и следил за его успехами. — И спину мне вправил, — Хосок до сих пор то и дело сводит лопатки, проверяя, не почудилось ли облегчение в позвоночнике. — Да уж, мне так повезло, что даже страшно, какой за это везение может быть плата…