Солнечная улыбка убийцы

— Малыш, — Хосок притягивает Тэхёна к своему плечу, когда они оба ложатся в постель. — У меня есть две новости. Хорошая… И хорошая. С какой начать? — То есть две хороших новости? — уточняет Тэхён. — Тогда начни с хорошей. Хоби смеётся. Низким грудным смехом, так что вибрации чувствует и Тэхён, лежащий на нём. — Кажется, я нашёл себе подработку, — начинает он. — О, Хоби! — Тэхён поднимает голову с его плеча. — Это же очень хорошая новость. А где? Что ты будешь делать? — Два-три раза в неделю, как договоримся, буду забегать к дочери маминой соседки и помогать ей с английским, — отвечает Хосок, улыбаясь. — Да, это не слишком денежно, но хоть что-то для начала. — Это же только начало, потом могут появиться и другие ученики. Дочь маминой соседки — это та самая красивая хозяйственная девочка? — весело щурится Тэхён. — Та самая, — кивает Хоби. — Девочке всего десять. Она милашка. — И недалеко от мамы, не придётся отдельно куда-то ездить, — улыбается Тэхён. — Очень хорошая новость, и правда. А вторая? Хоби тянется губами к его улыбке, целует в уголок, сам улыбается. — А вторая… Мне предложили написать книгу о жизни в колонии. Ну и вообще, как это вышло. Обо всём. Тут мне нужно твоё разрешение, могу ли я писать о тебе прямо? Могу ли упоминать твою историю? Может, даже использовать какие-то фрагменты из писем? Тэхён широко распахивает глаза. — Ты хочешь рассказать ту историю? — неверяще переспрашивает он. Слова протеста уже готовы сорваться с губ, но он понимает, что без этого объяснить их знакомство, их переписку, их историю, которая вылилась во всё это — невозможно. Тэхён какое-то время молчит, покусывая губу, а потом решает. — Это непростой вопрос. Я должен посоветоваться с Сокджином. — Хорошо, — соглашается Хоби. — Я понимаю, что это непросто. Если ты откажешься, я что-нибудь придумаю, но эта книга не будет полной без тебя. Я обещаю быть очень деликатным, — и улыбается, вновь прижимая его к своему плечу. — Хотя, пока не знаю, что получится. Всё-таки это не сказки… Это будет сложнее. Тэхён не затягивает с этим вопросом, тот ему спать ночью не даёт, так что уже утром он наливает брату кофе и рассказывает о ночном разговоре. — Что ты думаешь? — интересуется он. — Вынести обычную жизнь на всеобщее обозрение — это уже сложно, — размышляет Сокджин. — А уж это… Он крутит в руках свою чашку, пытаясь найти достойный ответ. — Что ты сам думаешь? Насколько это для тебя непросто? Какие проблемы ты видишь для себя, если это выйдет в печать и будет прочитано другими, незнакомыми тебе людьми? — Я бы хотел оставить это позади, — Тэхён наливает кофе и себе, садится напротив. — Мы прошли такой долгий, непростой путь, чтобы преодолеть всё это. Я не хочу, чтобы меня возвращали в эти воспоминания, чтобы то, как меня воспринимают окружающие, базировалось на той истории. Но даже смена имени в книге мало что даст, наверное, я ведь сам заявил о том, как мы близки с Хоби, когда получал награду. Нетрудно догадаться. — Да, ты прав, — Сокджин делает глоток из своей чашки. — В таком случае, Хосоку придётся придумывать что-то другое. Или просто обходить упоминание о тебе стороной. А если ты всё-таки на это решишься, ты можешь обсудить детали с Хоби. Не думаю, что он напишет то, что ты не позволишь. Старший очень хорошо понимает, что брату хочется оставить всё позади, он и сам предпочёл бы никогда не вспоминать о произошедшем. Но этот Тэхён должен сделать самостоятельно. Тэхён думает об этом весь день: когда слушает лекции, рисует, делает покупки и забегает к Ким Минсо, чтобы пообедать с ней; когда едет домой с Хоби, дурачится с Чимином. И только вечером, перед сном, устроившись в объятиях Хосока, говорит: — Наверное, чтобы эта книга получилась хорошей, она должна быть предельно искренней. Ты можешь писать всё, что сочтешь нужным. Если что, у меня хранятся все твои письма. — А у меня — твои, — с улыбкой отвечает Хоби. — Намджун сказал не затягивать с этим, но я не знаю, когда смогу приступить, столько дел… Но для начала набросаю план. А потом буду работать по мере возможности. Спасибо, малыш, спасибо, что понимаешь… — Сразу тебе скажу, я не буду отвечать ни на один вопрос журналистов, если они последуют после выхода книги, — Тэхён тоже ему улыбается. — А что касается книги… Посоветуйся с Чимином, как организовать работу. Скажем так, у него есть опыт написания крупных текстов. Всё же большая книга — это не детские сказки. — Я заметил, что он довольно часто что-то пишет, — говорит Хосок, поглаживая его по плечу. — Думал, это что-то по учёбе. Или они с Намджуном так часто и много общаются, — он смеётся. — Попробую спросить у него. А что это за крупные тексты? — Не любопытствуй, — жмурится Тэхён. — Захочет — расскажет. Но опыт у него есть. — Секреты какие-то, — фырчит Хоби и щекочет его пальцами по рёбрам. — Ладно, спрошу у Чимина. Спрашивать и не приходится, буквально на следующий день Чимин с широкой улыбкой кладёт на стол свою новую книгу. — Тэхён её уже читал, остальным стоит записаться в очередь, — сияет он. — Ничего себе, — Сокджин молниеносно вытирает руки и тут же берёт её, рассматривая и пролистывая. — Чимин, ты… Ну ничего себе! — Да простенький роман, ничего особенного, — тот очаровательно дёргает плечами и садится за стол. Тэхён обнимает его за плечи и целует в волосы. — Поздравляю! Нечего скромничать, прекрасный роман. — Спасибо. Обложка очень красивая получилась, — мурчит тот. Юнги заглядывает в страницы через плечо Сокджина. — Я так понял, ты в очереди первый, — улыбается он. Сокджин пробегает взглядом по строчкам и поднимает взгляд на Чимина. — Это же не первая твоя книга, да? — Четвёртая, — отзывается парень. — Но предыдущие были выпущены под псевдонимом. Сокджин аккуратно закрывает книгу и поворачивается к Юнги. — Вслух тебе буду читать. Перед сном. — А можно и мне посмотреть? — любопытно тянется Хоби. — И мне тоже! — Тэхён тянется к нему ближе. — Я в напечатанном виде её ещё не видел. — В очередь! — смеётся Сокджин, но книгу всё-таки протягивает. — Чимин, ты меня несказанно удивил. Что ты ещё от нас скрываешь? — Да вроде больше… Ничего такого, — смущается тот. — От вас мне вообще не хочется ничего скрывать. Хосок садится поближе к Тэхёну и листает страницы, бегло вчитываясь в них. Почему-то в тот момент желание издать свою книгу становится всё сильнее. Это будет совсем другая книга, но всё-таки как приятно держать её в руках, осознавая, что автор сидит с ними за одним столом. — Она чудесная, — воркует Тэхён и снова тянется обнять друга. — И ты чудесный. — Мне точно нужны будут твои советы, Чимин, — Хосок поднимает на него взгляд. — Я собираюсь написать автобиографию. Твои советы очень пригодятся. — Обращайся, я помогу, — мурлычет парень. — Милый, мне кажется, или мы с тобой как-то слишком просто выглядим на их фоне? — смеётся Сокджин в сторону мужа. — Тебе кажется, — уверяет тот. — Просто наши младшие — люди искусства, а мы принадлежим науке. Намджун появляется уже к ужину, подхватывает Чимина и горячо целует прямо у порога. То, с какой радостью тот его каждый раз встречает, заставляет сердце мужчины биться чаще. Есть ли большее счастье, чем стремиться к тому, кто тебя ждёт? — Я принёс пирожных, — отчитывается он, отдаёт Чимину коробку и переобувается в свои мягкие тапки. — А что у вас так тихо? — Хоби с Тэхёном поехали к маме, а Сокджин с Юнги закрылись в спальне с моей новой книгой, — улыбается Чимин, заводя его на кухню. — Но я ждал тебя, ещё не ужинал. Будешь лапшу? — Безобразие просто, если бы я знал, повёз бы тебя ужинать в ресторан, — забавно ворчит Намджун. — Разве за ужином семья не должна собираться вместе? Он обнимает Чимина и спрашивает в волосы: — С твоей новой книгой? — У нас очень интересная семья, — мурчит Чимин, накладывая ему тарелку ароматной лапши. — И я спрятал один экземпляр для тебя. Потом подарю. Но сначала поешь. Намджун сначала ждёт, когда Чимин наполнит и свою тарелку и сядет рядом, а потом начинает есть. — Очень вкусно, — он с блаженным видом орудует палочками. — Кто из вас стал поваром, которому я готов отдать своё сердце? — шутит он. — Сердце Юнги уже занято, своё взамен он не отдаст, — смеётся Чимин, глядя на него через стол. — Как у тебя на работе? — Да и моё давно несвободно, — ласково улыбается Намджун. — На работе всё в порядке. Только скучно. Никогда не думал, что буду скучать на работе. — Никогда не пойду работать в финансы, — качает головой Чимин. — Вот закончу учиться — и забуду о них. Как ты это выносишь? — Когда-то мне очень нравилось, — улыбается тот и просит, отправляя в рот последнюю лапшу: — Давай. Я готов восторгаться твоей книгой. — Ой, не смущай меня! — забавно фырчит Чимин, убирает со стола посуду, наливает Намджуну чай и отводит уже в гостиную, поставив на стол коробку с пирожными. — Вот, держи. Книга для Намджуна подписана Чимином на первой странице. «С любовью и нежностью». Он знает, что Намджун со своей скоростью прочтёт её за пару вечеров; ему волнительно, мнение любимого человека так важно, порой даже больше, чем чьё-нибудь ещё. Намджун сразу узнаёт автора обложки, даже смотреть не нужно, благодарно улыбается дарственной надписи и гладит её пальцами. — Эта книга объёмнее предыдущих, — отмечает он. — И ты так быстро её написал. Я прочту и поделюсь впечатлениями. Спасибо, Чиминни. — Ужасно волнуюсь, — признаётся тот, нырнув к нему под руку. — Никогда не думал, что буду так много писать, что буду заниматься этим так серьёзно. Что на обложке будет моё имя. — Я очень горжусь тобой, — Намджун ласково гладит его спину. — Тем, что ты её написал, что издал. Это очень большая работа. Ты молодец, родной. Он с трудом сдерживается, чтобы не начать читать на перекрёстках, доезжает до дома и открывает первую страницу. А утром пишет Чимину. «Сердце моё, могу я дать почитать твою книгу Ханбёль?». «Конечно, родной!» — отвечает тот, собираясь на учёбу. «Ты уже закончил?» «Ты думаешь, ей понравится?». «Дочитал час назад. Это чудесная, глубокая книга! Очень пронзительная и атмосферная. Она мне очень понравилась, я обязательно расскажу тебе в подробностях вечером», — пишет Намджун. Ханбёль — выпускающий редактор литературной колонки крупного сетевого издания. Работа — главное, что её поддерживает, хоть и с момента потери любимого человека прошло столько времени. Намджун заезжает к ней до работы, привозит стаканчик латте из кафе и книгу. — Почитай и верни в целости и сохранности, — просит он. Чимин с трудом дожидается вечера, чтобы в первую очередь очаровательно строго спросить у Намджуна, спал ли он этой ночью вообще или только читал. Он не планировал лишать любимого человека сна таким вот интересным образом, не собой. — Не мог остановиться, — винится тот. — Было так интересно, текст затягивает. Я думал почитать час перед сном, но пришёл в себя уже утром, когда дочитал. — Ты сумасшедший, — ласково ворчит Чимин, прижимаясь к нему. — В следующий раз читай при мне, я буду отбирать у тебя книгу, чтобы ты нормально выспался. — Думаю, к твоей следующей книге мы уже переедем, так что ты сможешь это проконтролировать, — обещает тот. Он прижимает Чимина к себе, усаживает на колени и, прерываясь на поцелуи, подробно и обстоятельно рассказывает, что ему понравилось, какие мысли вызвала та или иная сцена. Восхищается сюжетом и авторским слогом, хвалит чувственные сцены, отмечает эмоциональный настрой. Намджун — прекрасный читатель, внимательный и благодарный. Чимин смущается, улыбается, ластится к нему, внимательно слушает и впитывает каждое слово. Конечно, для его будущей писательской карьеры очень важно, как книга будет принята публикой, но одно только то, что Намджун так впечатлён ей, Чимина просто окрыляет; всё-таки чертовски приятно, когда любимый человек получил удовольствие — не только от поцелуев Чимина или его ласк. — Я очень тобой горжусь, — заключает тот. — Эту книгу ждёт успех, я не сомневаюсь. А тебя — большое будущее в литературе. Первые книги тоже были хороши, но ты перешагнул их жанр, это уже литература, которая имеет все шансы пережить десятилетия. — Всё, всё, перестань, я сейчас растаю совсем, — умоляюще просит Чимин. Ханбёль пишет Чимину через несколько дней и спрашивает, не будет ли он возражать против большой рецензии в её колонке? И даст ли он интервью для издания? Чимин, конечно, не может отказаться. Это очень волнительно, но путь творчества — он всегда такой, невозможно избежать волнений. Ханбёль пишет яркую, заметную рецензию — она более сдержанна, чем Намджун, но очень благосклонна, хоть и отмечает мелкие недостатки. И интервью получается очень душевным. Это хороший старт, книгу замечают как читатели, так и критики. Где-то через месяц Чимин долго общается с отцом, наверное, это их первый серьёзный разговор за длительное время. Тот совсем не ожидал, что его сына так увлечёт литература, он просит Чимина всё-таки закончить учёбу — последний курс, совсем чуть-чуть осталось. Чимин не противится, в жизни всякое может случиться, а диплом ему пригодится, пусть и не с отличием. Тогда же Чимин признаётся, что встречается с мужчиной — для отца это тоже весьма неожиданная новость. — Кажется, что я слишком многое о тебе не знаю, — хмурится он, — это неприятное чувство, будто я что-то упустил. — Это вовсе не так, — вздыхает парень. — То, какой я — это не упущение. Это не пробел в воспитании, папа. Просто я… Вот такой. И не считаю, что это неправильно. Ты очень многое мне дал, за это я благодарен. — Да, образ отца в твоей книге прописан с большим уважением, — соглашается тот. — Ладно. Надеюсь, ты однажды нас познакомишь. Я постараюсь это принять. — Как прошёл разговор? — Тэхён встречает Чимина с беспокойством в глазах. — Всё хорошо, котёнок? И его не минуло это ласковое прозвище, данное Сокджином. — Всё прошло неплохо, — улыбается тот. — Я думал, меня отчитают, отлучат от семьи и оставят без денег. Но… Мои опасения были напрасны. Правда, я не уточнял, что к лету планирую переехать в дом с пятью мужчинами. Папа бы точно не выдержал. Он смеётся и обнимает Тэхёна, тянет его к дивану, где обнимает ещё крепче. — Информацию старшим надо давать дозированно, — авторитетно заявляет Тэхён. — Тебя покормили? Или накрывать на стол? — Какую информацию надо давать дозированно? — интересуется Юнги. В мягких тапках он подходит неслышно и теперь нависает над диваном. — Кто из вас что натворил? Он взлохмачивает макушки обоим и смотрит с нежностью. — Зачем же так пугать! — возмущается Чимин. — Любую. Любую информацию нужно давать дозированно. Как лекарство. И почему сразу «натворил»? Мы не такие уж и дети! Я точно не считаю себя ребёнком. — Вы не дети, вы чертята, оба, — ласково говорит Юнги. И тоже спрашивает у Чимина: — Ты ел? Или просто чай заварить? — Ел, меня накормили так, что я сижу с трудом, — вздыхает тот. — Но от чая не откажусь. С мёдом. На улице ещё прохладно, а шапки Чимин, как всегда, игнорирует. Юнги заваривает чай, из своих комнат подтягиваются Сокджин и Хоби — все собираются за столом. Тэхён продолжает вполголоса возмущаться тем, что их назвали «чертятами», Хосок выныривает из своих рукописей и достаёт шоколадку, чтобы поделить её на шесть ровных кусочков. Потом соображает, что Намджуна пока с ними нет, смеётся над этим и заворачивает шестой в фольгу — придёт, куда он денется. И тот приходит, он уже не звонит предварительно, знает, что в этом доме ему всегда рады. Приходит с памело, они даже чай допить не успевают, моет и чистит, выкладывая на блюдо. — Весна, нужно больше витамина С, — улыбается он, а доктора одобрительно кивают. А оставшись наедине, протягивает Чимину коробочку с кольцом и спрашивает: — Радость моя, ты пойдёшь за меня? Намджун уже давно носит это кольцо с собой. Он не собирается торопить Чимина, им действительно нужно много сделать до того, как их свадьба будет возможна. Но Намджун хочет чётко обозначить намерения: у нас всё серьёзно. Чимин замирает с круглыми глазами, только сердце его колотится так громко, что всему дому, наверное, слышно. — Да, родной, — опомнившись, он часто-часто кивает и сияет нежной улыбкой. — Да, конечно! Намджун шумно выдыхает и кладёт голову ему на колени. — Спасибо, счастье моё, — ласково басит он. И чувствует себя действительно невероятно счастливым. Говорят, ремонт — это не результат, это процесс. Но и этот процесс Юнги завершает, находит в себе силы поставить точку. Намджун и Хоби, его главные помощники, уже смеются. Дальше наступает очередь Сокджина — ему доверяют обставить общие помещения, его вкусу все доверяют. Младшие весело пакуют вещи и мебель, всё, что собираются перевозить. Ремонт — это сложный процесс, долгий и затратный, но он заканчивается, всё когда-нибудь заканчивается. Дом выглядит отлично, второй этаж будто всегда там и был, лестница, ведущая на него, широкая и крепкая, Сокджину ужасно нравится ходить по ней босиком, Юнги выбрал для неё очень хорошее дерево. Они занимают новую спальню наверху, там же и кабинет, и гардеробная, и новая ванная комната (в доме для такой большой семьи очень нужна вторая ванная), и очень уютная зона для расслабления с диваном, креслами, телевизором и балконом. Весь первый этаж достаётся младшим, исключая общую гостиную-столовую и кухню, где они будут собираться вместе. Но вообще весь этот дом общий, семейный, никто и слова не скажет, если кому-то захочется побыть в чужой комнате. — Вот скажи, Намджун, ты когда-нибудь предполагал, что нам придётся жить вместе после освобождения? — смеётся Хоби. — Старался избежать этого всеми силами, но как разлучить наших парней, — Намджун тоже смеётся, прижимая к себе пробегающего мимо Чимина. Ему комфортно здесь, в этом доме, в этой семье, как никогда. Комфортно целовать своего любимого, общаться с другом, вести неторопливые беседы с Юнги. Даже с Сокджином они быстро находят общий язык, вопреки опасениям Намджуна — тот только рад разделить ответственность, особенно сейчас, когда с младшим всё хорошо. В конце июля 2026 года, спустя шесть лет после написания Тэхёном первого письма, Хосок снова дарит ему красивый букет цветов, вернувшись домой. И не очень дорогое, но элегантное кольцо — ещё не помолвочное, но с намёком. — Только не ругайся, пожалуйста, — просит он, вручая подарок. — Мне очень захотелось подарить тебе что-то драгоценное. — Очень красивое, — благодарит Тэхён, целует Хоби и спрашивает: — Но по какому поводу такой прекрасный подарок? — Шесть лет назад ты написал мне первое письмо, — улыбается тот. — Пусть я получил его позже, но этот день — наш праздник, ты сделал первый шаг к знакомству со мной. — Это было очень грустное письмо, — Тэхён обвивает его за шею. — Спасибо, что ты ответил мне. Стал мне писать. Вытащил меня из того, что казалось, всегда останется со мной. — Грустное, — соглашается Хосок, обнимая. — Но если бы не оно, мы бы не узнали друг друга. Поэтому для меня то письмо всегда будет очень важным. Спасибо, что ты написал его, любимый. Спасибо, что потом ты поверил мне и стал моей надеждой. Тэхён только улыбается, прикрывая глаза, в которых Хоби всё ещё видит вселенные. Кажется, он всегда будет их там видеть. Написать книгу о своей жизни ещё сложнее, чем сделать ремонт. Очень часто Хосоку хочется всё бросить, забыть об этой затее, вернуться к сказкам, к игрушкам, к чему-то более светлому, радостному и тёплому. Очень трудно выплёскивать свою судьбу на бумагу (Хоби по старинке пишет в обычной тетради, а не на компьютере), вытягивать из себя страшное, больное, чёрное, так больно, словно вместе с жилами и кровью. Ему кажется, что он сам себе хирург — неопытный, криворукий, неумелый. Он не по разу переписывает одни и те же главы, меняет их местами, снова переписывает. Общается с Чимином, Тэхёном, редактором, со всеми, кто помогает ему в то непростое время — время, когда нужно пережить всё заново, пропустить через себя и оставить под плотной обложкой. Наступает новая осень. Дожди неизменно заканчиваются. Хоби аккуратно распаковывает полученный от издательства первый экземпляр своей книги. Она называется «Надежда». Четыре латинские буквы чёрным шрифтом на белой обложке. Иллюстрировать эту книгу не нужно, но Тэхён всё же принял участие в её оформлении и наполнении. В ней много боли, много правды, много страдания и несправедливости. Но, как и в знаменитом мифе, на дне притаилось самое главное. «Эту книгу я посвящаю всем, кого люблю. Самому важному человеку, моему прекрасному Ким Тэхёну и всей нашей семье. Спасибо вам от всего сердца», — гласит надпись на первой странице. Хосок зовёт Тэхёна, садится рядом с ним на диван и чуть подрагивающими пальцами листает страницы до самой последней. «Античные философы рассматривали надежду как антипод мужества. Но при этом Прометей, как символ мужественности, титан, смело и прямо смотрящий в глаза страданиям подарил людям надежду. В другом известном сюжете о Пандоре, самой одарённой богами, но ужасно любопытной женщине, ей, несмотря на запрет, был открыт ларец, ящик Пандоры, внутри которого находились ужасные страдания и бедствия. Её любопытство обернулось трагедией для всего человечества, но на дне того ларца кое-что осталось. Это была надежда. В классическом понимании данного сюжета надежда не досталась людям, так и оставшись в ящике Пандоры. Но почему же она оказалась запертой в одном сосуде со всеми этими страданиями и бедами? Неужели, та самая надежда — и впрямь не благо, не спасение, а та же беда, наряду с прочими? Остальные несчастья человечества более однозначны, но надежда совершенно точно отличается от них. Боль — однозначна, старость — однозначна, смерть — однозначна. Надежда же сладостна, что делает её более опасной. Так спасение ли она? Или сладкий самообман? Но это лишь одна точка зрения. В последующих эпохах отношение человечества к надежде изменилось в лучшую сторону. Первое послание Апостола Павла к Коринфянам гласит: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.» В христианском мировоззрении никакого подозрения в отношении надежды уже нет. «Отнимите у человека надежду и сновидения, и он будет несчастнейшим существом на свете», — писал Иммануил Кант. «Надежда — лучший врач из всех, какие известны», — уверял Александр Дюма. «Надежда выздороветь — половина выздоровления», — говорил Вольтер. «На что я могу надеяться?» — спрашивал я себя не единожды в своей жизни, разглядывая уродливые буквы на своей шее или яростно потирая это место ладонью, будто могу их стереть. Мог ли я надеяться на свободу, согласно философии того же Канта? Или на бессмертие души? Что для меня самого являлось антиподом надежды? Тем, что мешало мне поверить её сладости и ждать, когда я смогу вернуться к нормальной жизни? Конечно, это было отчаянье. Я далёк от христианства, но ныне придерживаюсь мысли, что три сестры не приходят друг без друга. Там, где появилась любовь, там обязательно появятся вера и надежда. Когда я полюбил, я нашёл в себе свет, нашёл в себе смелость заглянуть глубже, сквозь все страдания. На самом дне нашлась надежда, она окутала меня вместе с тем светом, вместе с той любовью, что я познал. Она не оказалась для меня сладостным обманом. «Надежда — посох любви: отправляйся, вооружившись им против внушений отчаяния» Кто я такой, чтобы спорить с Шекспиром. Возможно ли счастье там, где был лишь мрак? А что есть мрак, как не отсутствие света? Что есть любовь, как не свет? Эту истину я пронесу с собой через всю жизнь».