стиль собачки

      Чарли в самом деле ненавидит быть под прицелом. Дуло смотрит на него, опасное, смертоносное, и он знает, как чертовски больно получить пулю и каковы шансы попутно подцепить ещё и какую-нибудь бактериальную гадость или вроде того.       Забавно, что пистолет держит именно Дэнни — нервный, напуганный, но решительный, и Чарли не уверен, выстрелит он или нет. Это отвратительно, они не виделись много лет, расставшись на не очень приятной ноте, а теперь Чарли прикован собственными наручниками к арматуре, пока Рекс заперт в комнате, и Дэнни угрожает пристрелить его.       Как всё могло так вывернуться?       Чарли помнит, как они таскали пачки сигарет с магазинов и по одной у старших, забирались на крыши, где их никто не найдёт, и курили, довольные и счастливые — от адреналина, запретности и колющего чувства взрослости.       И горячих мокрых поцелуев, от которых пылали губы, лёгкие и живот.       Самое паршивое, что даже после всех этих лет, после отношений с женщинами, после брака и развода, он помнит всё так ярко и чётко, словно в голове крутят плёнку на проигрывателе, которую бережно хранили, с нетерпением ожидая, когда придёт время стряхнуть пыль. И когда имя Дэнни прозвучало, внутри щёлкнуло, челюсти свело, а в груди болезненно заныло — только вчера, кажется, они тискались в тёмном переулке, сгорая от острой подросковой похоти и ватной нежности.       Дэнни напротив, уже взрослый, женатый, почти отец, и Чарли ощущает, как плавятся рёбра и жжёт губы — вот бы поцеловать.       Сущая глупость, нельзя, они чужие, но Чарли сглатывает слюну, глубоко вдыхая и пытаясь заставить мысли работать на способы выхода из ситуации без негативных последствий, а не на то, как они могли бы заняться сексом у полуобвалившейся стены. Просто много поцелуев, укусы и петтинг, и бёдра уже ноют.       Блять.       Чарли прячет взгляд, боясь, что Дэнни тоже кое-что помнит и прочтёт его, увидит постыдное желание, совершенно неуместное и дикое — как раньше всегда замечал и зажимал в подходящих и не особо местах, жадно лапая и не спрашивая разрешения. Чарли обожал это в нём, грубоватую беспардонность, около собственничество, когда в любой момент чужие тёплые ладони могли помять задницу, огладить чувствительную поясницу или схватить за пах.       Соски твердеют, напрягась, и Чарли рад, что в пиджаке, удачно скрывающем проблему — а Дэнни молчит, не облегчая ситуацию, и, наверное, надо что-то сказать, попытаться образумить, убедить сдаться, но зубы не разомкнуть. — Некоторые вещи не меняются, да, Чарли.       Дэнни не спрашивает, насмешливо фыркает, подходя и упирая дуло в ширинку, обдавая волнующим до одури запахом пота, искусственной кожи и мускуса. Горячая волна накрывает, кутает, мешая здраво думать, но Чарли отчаянно цепляется за полицейское здравомыслие, кричащее, что заниматься сексом с подозреваемым отвратительная идея. Только заряженный пистолет у члена не помогает, и адреналин наполняет органы угольками — во рту сухо, а в мозгу пусто.       Рекс предательски молчит.       Пальцы жёстко цепляют подбородок, вынуждая поднять голову, и губы тут же сминают в голодном поцелуе, таком, как надо, и стон непроизвольно вырывается, выдавая его настрой — Дэнни толкает его, впечатывая в шершавую стену, наручники звякают, напоминая, что он прикован и беспомощен, но секундная паника отступает, стоит Дэнни вжаться в него всем телом, убрав куда-то оружие и двумя руками сминая ягодицы как пластилин.       Чарли ощущает себя платилином, сборищем всяких цветов без смысла и последовательности, толкаясь бёдрами и обхватывая короткостриженный затылок свободной ладонью — ему хорошо, как не было давно, и думать сейчас кажется кощунством, напрасной тратой времени, которого и без того мало. — Ты всегда был сукой.       Ох.       Ноги дрожат от потребности подогнуться, опуская его на четвереньки, в собачью позу, и он жалеет, что они в чёртовом полуразвалившемся здании, коп и преступник, без возможности подготовиться и безопасно потрахаться — но он лежит на стене, а Дэнни, усмехнувшись, расстёгивает его рубашку, оголяя твёрдые соски, его любимые игрушки, которые он вечно трогал и пачкал соусами, кремами, взбитыми сливками и мороженым. Прямо сейчас Чарли бы многое отдал, чтобы ложка ванильного оказалась на нём, приторная, холодная, зазывная — Дэнни был бы в восторге.       Но Дэнни нормально и так, он прикусывает левый сосок, тут же ласково облизывая и целуя, успокаивающе дуя и звякая его ремнём. — Ты был бы счастлив, если бы перед моим лицом оказался твой зад, верно?       Вопрос, не требующий ответа, но проклятые воспоминания вспыхивают и ослепляют, возвращая на годы назад, туда, где всё было просто и сложно, где они были влюбленны и вместе. Одежда сковывает, раздражая кожу, жаля лоб требованием немедленно раздеться, но нельзя, не время и не место, и в самом деле, какого дьявола они вообще творят?..       Его резко разворачивают, вынуждая прогнуться в пояснице и расставить ноги, и вся неправильность испаряется.       К чёрту, блять, всё и всех.       Чарли взволнованно переступает с ноги на ногу, удобнее упираясь в стену, и слышит смешок позади, не злобный, самодовольный, и мурашки бегут вдоль позвоночника, дёргая нервы. — Я скучал по тебе.       Признание раскрашивает щёки красным и заливает топлённую карамель в грудную клетку, Чарли почти дрожит, не зная, что сказать, нужно ли вообще что-то говорить или достаточно призывно вильнуть задницей — он выбирает второе и этого, судя по шумному выдоху, более чем достаточно. Дэнни стаскивает брюки с трусами до лодыжек, отрывисто сдёргивая пиджак с рубашкой к локтям, сковывая его, и Чарли осознаёт себя извращенцем, ему нравится, ему хорошо, и когда чужой рот ставит на плечах укусы-метки, чередуя с поцелуями, пока руки хаотично исследуют живот и ноги, он готов на что угодно и едва ли ответит, как он тут оказался, зачем и где тут. — Ты такой же охуительный, как и тогда, мать твою.       Мат щёлкает электричеством, подстёгивая возбуждение, и член отчаянно требует внимания, истекая смазкой, готовый разбавить прилив удовольствия болью — у него давно никого не было, а Дэнни всегда был слишком.       Как всё обернулось, если бы тогда, много лет назад, они не расстались без объяснений? Где бы были, служил бы Чарли в полиции, встретил бы Рекса, был бы в браке с Дэнни?       Воображение рисует их дом — просторный, минималистичный, с разбросанными повсюду пачками сигарет и пепельницами, заполненным книгами стеллажом, тонким слоем шерсти, Рексом и ещё одним псом, мотоциклом в гараже. Они были бы счастливы, зная все секреты друг друга, с детства, взрослея вместе и строя мечты.       Настолько хорошо, что больно, и когда Дэнни притирается горячим членом между ягодиц, Чарли благодарен — сладко-солёные мысли мгновенно испаряются. Сейчас не до этого, никогда не будет до этого, и Чарли смыкает веки, фокусируясь на ощущениях, намеренно топя себя в них, погружаясь на самое дно и отгоняя тревожной колокольчик, предупреждающий, что возвращение на поверхность будет весьма мучительным — но в этом мгновении, когда Дэнни тесно вжимается в него, скользя влажным членом по промежности, жарко дышит в шею и дразняще выводит круги на его головке, ему плевать.       Он не может и не обязан вечно быть правильным и рациональным, и даже Рекс обеспокоенно не лает — нет поводов переживать, можно просто расслабиться и отдаться моменту, отдаться прошлому, которое никогда не станет будущим. — Ты всегда будешь моей сукой, верно, Чарли? Моей послушной течной сукой, мечтающей о члене в своей тугой мокрой заднице, да, Чарли?       В животе закручивается узел, плавящий мозги в кисель, в центе которого вихрится жадное       дададапожалуйстада       Дэнни знает это, тихо посмеиваясь и покусывая ухо, и Чарли трясёт — так знакомо, так восхитительно, так правильно, он уже и забыл, что секс настолько приятен, настолько волнителен, настолько захватывает и расщепляет. Испытывал ли он вообще что-то такое после расставания с Дэнни? Было ли ему хорошо с кем-то из женщин или редких мужчин, по-настоящему хорошо, даже с женой?       Нет, очевидный факт, и Чарли задаётся вопросом, чувствует ли то же самое Дэнни — или для него это всего лишь кусочек ностальгии?       Романтичный Чарли считает, что является особенным для Дэнни, что между ними существует связь.       Полицейский Чарли уверен, что никаких вечных чувств не бывает и в конце всё кончается, иногда убийством или изменой.       Горечь перемешивается с похотью в причудливый взрывной коктейль, и ему кажется, что он вот-вот разлетится по чёртовому складу на миллион кусочков, которые криминалисты не соберут и за неделю. Всего много, чересчур, Чарли к такому не готов, он не просил, но с Дэнни просить не нужно, он запихнёт си-4 под рёбра без разрешения и уведомления, и Чарли чувствует, как отсчитываются секунды до взрыва — не остановить, не замедлить, ничего не сделать, и он действительно отвык.       Дэнни везде — его губы, его язык, его пальцы, собственная одежда обернулась кандалами, кожа пылает вместе с сознанием, страшновосхительнобольнопрекрасно — — Кончи для меня.       И Чарли взрывается, чувствуя, как по ногам стекает сперма.       Наверное, он будет в порядке, как и всегда, как и после развода.       Но что-то внутри скуляще подсказывает — не будет.