14.02, 02:10–02:38

      — Алло?       Ответил.       Взял трубку просто так.       Я запнулся, словно не зная, что сказать. Хотя нет, я знал. Просто не думал, что мне действительно придётся это говорить. В самом деле, какой нормальный человек берёт трубку в такое время? Часы показывали 02:10. Боже, я сошёл с ума.       — Слуш, я знаю, что это ты. Чо хотел-то?       Я решился.       — Привет, как у тебя дела?       ИДИОТ.       У тебя всё было прописано в голове! И не только в голове — вон, вокруг валяются кучи исписанных и перечёркнутых листочков. Различные варианты, плавная смена темы — кнопка F5 в обычной жизни.       — Да вродь нормально. Ты как сам?       Его голос терялся в шуме снега, будто он стоял на улице. Я поёжился. Минус двадцать пять и ночь середины февраля как-то не вязались в моей голове с прогулками. Тем не менее, разговор нужно было как-то продолжить.       — Да не очень. Можешь приехать и помочь мне кое-с-чем?       Было три варианта ответа. Либо он спросит «Зачем?», либо скажет «Жди», либо пошлёт. В третий вариант я не верил.       Однако он ответил:       — Слуш, давай лучше ты ко мне, мне лень — и этим ответом выбил меня из колеи. Я задумался, потому что такой вариант ответа я не планировал.       — У меня просто… — я покосился на своего спящего собакена, — Герц заболел. В больнице сказали, мол, у них все места забиты. Праздник, много шоколада в свободных местах, всё такое…       — А, точно. Сегодня же день психов уже. Твой-то хоть не наелся?       — Ну, — я судорожно пытался врать дальше, — нет. Хотя у меня обещается куча шоколадок сегодня на парах.       — Ага, клёво. Поделишься?       Мне казалось, его зубы выбивают чечётку. Мне вообще казалось, что слишком многое идёт не так. Он был моим лучшим другом уже десять лет, и я не понимал, как он может просто взять и не только не помочь, но и не посочувствовать моему горю.       С другой стороны, я и себя не понимал. Просто взять и влюбиться. В него. Сначала списывал это на пубертат, но мы взрослели, и вся эта ерунда никуда не уходила. Даже когда мы разъехались по разным районам. Думал, что после школы совсем потеряем связь, но мы и поступить умудрились в одно место. Видеть его каждый день и снова, и снова, краснеть, мямлить, как никудышное создание. А он даже не задумывается об этом. Красные щёки — давление, заикание — стресс перед парами. Боже, это даже звучит по-идиотски.       Он вдруг сказал мне в трубку:       — Слуш, можешь выйти на улицу?       Я растерялся.       У меня в планах было выдуть бутылку вина, написать план разговора, позвонить ему ровнёхонько в день влюблённых и признаться в любви. Затем бросить трубку и умереть от стыда. С первыми тремя пунктами я справился. Пятый на очереди.       Я посмотрел на часы, блестевшие в темноте. 14.02, 02:14. Идеальное время для признания, которое уже идёт в никуда.       — Так ты выйдешь?       Я не ослышался: его зубы действительно стучали.       Я бросил трубку и сел на пол, закрыв лицо руками.       Потом поднялся, нацепил джинсы, куртку, взял Герца на поводок и вышел. 02: 27 — лучшее время для прогулок с собакой, конечно же.       Стоило выйти на улицу — и я охнул: красные капли на снегу тянулись от моего подъезда к заснеженному газону. Обернулся, пытаясь понять, откуда они начинаются. И застыл: на домофонных дверях краской было намалёвано большое красное сердце.       Сердце. На двери.       Я притянул Герца поближе, отвернулся, зашагал по пятнам краски, то и дело по колено проваливаясь в снег. Нашёл ещё одно сердце, на дороге, на которую я обычно смотрю из кухонного окна. Третье — на старой детской площадке, куда выходят окна моей комнаты.       Окна моей квартиры.       Он сидел на качели, держась рукой за железную балку, болтал ногами, раскачиваясь. Пальто и штаны были заляпаны красной краской, рядом стояла заиндевевшая банка и застывшая кисть.       Я обалдел.       Просто выпучился на него, не говоря ни слова.       — Да, идиот, я знаю, — хмуро сказал он. — Облажался. Хотел тебе подарок сделать, — он кивнул на сердце, — и свалить по-быстрому, чтобы хрен ты догадался, кто тебе в любви признаётся. Полчаса сначала у двери и на дороге малевал, потом столько же здесь, на карачках. Устал. Вспотел. Испачкался. Оперся рукой на балку качелей. А они…       — …железные, — закончил я за него. Он кивнул, ежась.       — Хотел оторваться, но через минуту понял, что ободранная в хламину рука того не стоит. Сам бы тебе позвонил, если бы ты раньше не додумался. Решил, что не сожрешь меня, за то… что увидишь, — он опустил глаза.       Боже.       Почему мне стало так легко и спокойно? Словно и не было у меня никакого груза на душе, словно и не лежали у меня дома исписанные стихами и признаниями листы бумаги, словно не я блеял в трубку всякую ерунду.       А он даже не понял моего нервного смеха. Моей эйфории, когда я рухнул в снег на колени, и Герц запрыгал вокруг меня. Слёз на кончиках глаз, которые замерзали и тут же таяли.       Дошло только тогда, когда я его обнял, прижимаясь, чтобы его согреть и самому согреться. И через его плотное пальто, через его замёрзшие губы услышал облегчённый выдох, словно ему самому стало намного, намного легче, что всё пошло не по плану.       14.02, 02:38.       Я абсолютно счастлив.