Innocence of the Evil

I'm crucified, crucified like my savior Saintlike behavior, a lifetime I prayed I'm crucified for the holy dimension Godlike ascension, heavens away

— Я всё ещё ангел для тебя, Кроули? Азирафель намеренно не вкладывал в эти слова ни намёка на эмоции. Фраза прозвучала слишком резко и неестественно, на секунду будто повиснув в воздухе, а затем медленно растворяясь в раскалённом пространстве, целиком и полностью заполненном грехопадением одного из самых, по иронии, несвятых созданий. Демон сверлил своими жёлтыми глазами заляпанный воском пол и собирал последние силы чтобы не заорать о том, насколько это всё невыносимо. Даже в Аду он не чувствовал и половины того, что ощущает здесь, рядом с самым святым и в то же время падшим из всего, к чему когда-либо прикасался. Руки ужасно затекли, продолжительное время находясь выше головы. На запястьях образовались кровавые браслеты от жёстких верёвок. Боль, страшный холод и давящая тишина, прерываемая короткими репликами. В отдалении слышится звук капель, падающих с крыши на церковную каменную лестницу. — Знаешь, — шипит Кроули, жмурясь от чересчур человеческой и неправильной для его ангела интонации, — ты никогда не был чист. Ты спутался со мной за спиной Всевышнего, зная, что за это делают с вами. Ты до сих пор здесь, зная, что они сделали со мной. Ты здесь даже несмотря на то, что сраных 6000 лет делал вид что ничего не замечаешь, а сейчас ведёшь себя так, будто тебе всё дозволено. С самого сотворения Земли ты видел во мне монстра, но настоящий грешник здесь ты, Азирафель. Каждое слово даётся с трудом. Воздух словно под электрошоком выбивает из лёгких. Пыточные Преисподней позавидовали бы столь изощрённому виду насилия, так гармонично сочетающему в себе физические страдания и психологическое давление. Но всё осязаемое и материальное меркло по сравнению со взглядом, который Кроули встречал каждый раз, когда открывал глаза. Ледяной, отстранённый и словно не причастный ко всему происходящему. — Забавно получается, не так ли? Ты ведь, на самом деле, не считаешь меня нечестивцем. Ты позволяешь делать всё это с собой. Почему? Скажи мне, почему? На лице ангела по прежнему неясное выражение. Больше нет добра и зла, нет дурацких ролей, навязанных Начальством, нет чёрного и белого, есть только серый и какой-то ослепительно-светлый оттенок, пробивающийся через налипшую грязь напускной циничности и пошлости. — Потому что ты дорог мне, ангел. — Уверен? Я вижу когда ты врёшь, Кроули. Ты до сих пор не смог свыкнуться, а потому пытаешься найти хоть какую-то зацепку чтобы оправдать меня. Я предал тебя. После всего что произошло, неужели ты продолжишь беспрепятственно отдаваться каждый раз, когда мы по нелепой случайности встречаемся? Внутри обоих ломалось что-то очень важное, но никто не смел в этом признаться. Ни один не мог остановиться. Будто именно сейчас тот самый момент, когда стоит начинать выяснять отношения. Сейчас, спустя неопределённое количество упущенного времени и возможностей. Люди обычно в подобных ситуациях разбираются сразу и если повезёт, посредством разговора-по-душам, но это лишь потому что у них в запасе нет лишних сотен тысяч лет, за которые без слов можно успеть миллионы раз разочароваться, простить и полюбить вновь. Ноющая боль пронзает сердце стальными шипами. В тех же жёлтых глазах, так безнадёжно смотревших на искренние ангельские слёзы пару столетий назад, всё ещё плещется огонёк надежды на то, что настанет день, который вернёт всё на свои места и позволит сделать другой выбор. Эти искры, бывшие когда-то ярким пожаром, уже больше похожи на тлеющие угли. С каждым десятилетием их встречи случались всё реже, становясь всё более сухими. Ангел изменился. Демон в немом согласии измождённо качает головой. — Как же ты жалок. Яд, разливающийся по телу, на вкус как очередная порция опиума, но не дающая удовлетворения. Каждый атом пропитан горечью и сожалением. — Азирафель, — так тихо, что едва можно разобрать слова, — прошу. Поцелуй меня. Ты нужен мне. Звон в ушах становится громче. Обманчиво нежные руки больше не дарят спокойствия и желания раствориться в них. После прикосновений хочется соскоблить с себя всю принесённую Сверху белую копоть и забыться беспокойным сном на заднем сидении чёрной Бэнтли. Всё это похоже на добровольное изнасилование, но Кроули умоляюще тянется к лицу ангела, уповая на благосклонность. Спазмами скручивает внутренности и каждый вдох кажется последним. Горячие слёзы катятся по щекам, ведя дорожки к подбородку. — Нет, Кроули. Ты этого не заслуживаешь. Азирафель смотрит на творение своих деяний с садистской жестокостью, присущей только людям. Игра по его правилам вызывает внутренний конфликт с остатками непорочности, которые теперь запрятаны слишком глубоко. То, что когда-то вызывало в нём крайне неоднозначные чувства, сейчас отчаянно рвётся навстречу, захлёбываясь рыданиями и лихорадочно повторяя "ты нужен мне". Конечно, Кроули был более чем искренен, но в этом уже не было смысла. Оказавшись по разные стороны баррикад, невозможно сохранить прежние отношения, и оба всё понимали, продолжая пытаться построить жалкие декорации на руинах былого благоденствия, оскверняя вечную любовь, пронесённую через апокалипсис, войны и гонки за чужие судьбы.