По следам книжных героев

      Это был обычный августовский день, и ничего не предвещало беды. В плане, что, когда беда всё же грядет, ты это чувствуешь. То кофе на себя выльешь, то случайно наступишь на ногу жене брата, то твоя приёмная дочь проснётся в дурном расположении духа ближе к полудню, и на том, считай, конец спокойной жизни.       Пленительно щебетали птицы на ветвях зелёных яблонь и лип, жарко шпарило солнце, разливая светло-жёлтое золото по заросшим густой травой холмам, и не было в небе ни намёка на грозу и морось: только редкие облака, белые, как снег альпийских гор, да бескрайняя голубизна. Ни единой капельки кофе не пролилось на выстиранную дочкой рубашку. Голову холодило, так как окно было открыто, и пока ещё чуть прохладный ветер с улицы завивал мокрые после душа волосы. Дома было тихо. Дочь тихо ела хлопья с молоком. Отец тихо читал городскую газету.       Джоэл усмехнулся. Полгода в Джексоне, а он так и не привык, что у них и газета своя есть. Какой-то дурачок-энтузиаст азиатского происхождения около двух лет назад решил, что негоже им, цивилизованным людям, жить без свежих новостей по утрам, и вместе со своим отцом и ещё парочкой альтруистов выдрали у власти разрешение на постройку нового здания и оснащением его самопальными станками. Джоэл не мог поверить, что такое в принципе возможно в мире, который вот уже как двадцать лет сходит с ума, как не мог поверить, что здесь существует достойное пиво и даже парочка бейсбольных команд. Но больше всего он удивился тому, что минувшей ночью, с девятого по десятое августа, старик с улицы напротив, Эдгар, наконец-таки нашёл свой глазной протез.       — Что сейчас читаешь? — когда Джоэл закончил, он свернул газету в несколько слоев, положил на стол и придавил кружкой. Элли перестала есть и взглянула на него. В утреннем спокойном сиянии её глаза словно светились изнутри, как листья, сквозь которые проходят лучи солнца.       Она некоторое время смотрела на него, соображая. Затем издала тихое «А» и кивнула.       — «Благие знамения».       — О! — улыбнулся Джоэл. — Помню эту книжку. Мама была просто без ума от Пратчетта, и как только вышли «Благие знамения» — сразу ринулась в магазин, попутно опустошив нашего Хрякуса.       — Хрякуса?       — Мы так называли копилку в виде свиньи. А Хрякус — потому что мама любила Пратчетта.       Элли кивнула.       — Ну и как тебе?       — Пока интересно, — сказала она. — Только сложно как-то, знаешь… читать книги, в которых якобы очень много бытового, типа, у англичан же всё это было бытовое — размеренная жизнь загородом, людный Сохо, налоговые проверки… будто читаю научную фантастику. А может, фэнтези, и это с учётом, что настоящие ангел, демон, ведьма и Антихрист воспринимаются мной нормальнее, чем те же людные улочки Лондона, в котором я никогда и не бывала.       Джоэл спрятал лицо, склонившись над поднесённой к губам кружкой, и Элли не увидела его ухмылку. В Лондоне и он не был, но он помнил те времена, когда десятки тысяч людей на улице было делом самым привычным — уж точно привычнее безмолвия, прерываемого трелью соловья или щелканьем, тем самым щелканьем, что заставляет тебя поднять тяжёлое ружьё и выстрелить не целясь. Его забавило, какие банальные, по его мнению, вещи тревожат её, забавило представлять, как он всё будет ей объяснять, ведь Джоэл был не просто жителем иного мира, он — повторюсь в третий раз — был сыном своей матери, а мать у него…       — Ты где уже?       — На «Четверге».       Ответ его удовлетворил.       Дело в том, что Джоэл на днях подарил ей стопку книг, привезённых в Джексон смуглым и беззубым книготорговцем Кибом. В этих краях, как понял Джоэл из рассказов местных, Киб появляется каждые три года, и всякий раз, когда на рассвете по усыпанной росой округе раздаётся веселый заливистый свист и стук копыт, горожане выводят к воротам дозорных и те открывают ворота без всякого досмотра, ибо знают, что он не опасен.       Так вот, ничего не предвещало беды.       Элли довольно шустро собралась на прогулку, ту из множества прогулок, что начались примерно с середины июля. Джоэлу казалось, что за год странствий они нагулялись достаточно и пришло время им отсидеться дома, в уютных четырёх стенах, но нет — спустя полгода, что Элли провела в основном у себя в комнате, выходя лишь для патрулей, городских совещаний и вынужденных променадов туда-сюда, она стала чаще гулять и реже показываться дома. И сегодня, Джоэл это понимал и радовался, Элли не вернётся до вечера, а пообедает, как и всегда, у Марии и Томми.       Она вскочила с кушетки так, что подошвы её найков скрипнули при приземлении, быстрым и эффектным движением бросила лямку рюкзака на плечо, и всё это — уже на подходе к двери. Только перед тем, как дотронуться до позолоченной ручки, Элли хлопнула Джоэла уже по подставленной ладони — их ладони, одна чудом сохранившая юношескую мягкость, другая твёрдая и жёсткая, как грубо отточенный камень, соприкоснулись, и Джоэл почувствовал, как вторая ладонь со всей силы врезается в его. Он улыбнулся от мысли, что она, эта малявка, за время спокойной жизни не растеряла крепости мышц, позволившей ей однажды дотащить его, больного и измученного, до старого брошенного дома посреди заснеженной Канады.       Джоэл был доволен своей жизнью, своей маленькой подругой и их уютным семейным очагом, так внезапно и тепло разгоревшимся посреди охваченного кордицепсом мира. Мира, где правили смерть, насилие и горе, где кроме разрухи и щёлканья, доносящегося из темноты ночи, казалось, ничего не осталось. Ему было достаточно этих хлопков, вместо поцелуя в щетинистую щеку, того поцелуя, которым каждый день перед поездкой в школу одаривала его Сара. Ему было достаточно, что Элли зовёт его отцом, а не папой. Достаточно, что она читает «Благие знамения» и свои дурацкие комиксы, а не его любимый «451 градус по Фаренгейту» и Брэдбери в частности.       И ни на миг он не задумался, что что-то может пойти не так.

***

      Вернулась Элли довольно рано. Она тихонько вошла в парадную, сладко вздохнув, и улыбка у неё была широкая и абсолютно счастливая, словно она только сейчас заметила, что наступило лето и можно бегать и резвиться, как пятилетним мальчишкам, кидаясь на сверстников с палкой и шишками, сигая в реку со скалы и загорая на солнцепеке. Она выглядела, как первый весенний мак — красная и прекрасная, словно подсвеченный рассветом лес, и внутри у неё все было также. Словно в ней созрел и распустился мак цвета рассвета, словно этот рассвет уронил тёплые и мягкие алые лучи на сосновый бор.       Она слышала, как бьётся её сердце, и это был самый невероятный звук в её жизни. Возможно, даже лучше трели соловья.       Прошмыгнув в гостиную, где Джоэл с упоением пересматривал «Терминатор. Судный день», кассета которая досталась ему от Томми, а тот в свою очередь получил её от приезжих, Элли было уже хотела, пройдя на цыпочках по торцу, исчезнуть в комнате. Однако свет в её душе был так велик, что она замедлилась, и секунды того промедления хватило, чтобы Джоэл уменьшил звук и произнёс с ухмылкой:       — Хватит двигаться так тихо. Нам больше ни что не угрожает.       Элли весело фыркнула и обернулась к нему.       — Привет, — сказала она, и мужчина подошёл к ней и потрепал по макушке.       — Привет. Как погуляла?       — Отлично. Сходила в кинотеатр, пообщалась с Кэтти, это та, что убеждает, будто делает лучшие татушки в городе, встретилась с Джесси — это который с отцом основали редакцию «Джексон-Пост»…       Всё это время Джоэл кивал.       — Ты ела? — наконец спросил он. — Я разогрел ту лапшу быстрого приготовления, могу и для тебя найти. Ох, какая улыбка! Людям, которые так радуются подобной дряни, лучше вообще ничего подобного не давать!       Судя по тому, как жадно сначала ела Элли, за весь день в желудке у неё побывали только хлопья с молоком. Она с жадностью поедала свою порцию лапши, снова и снова соля её, будто специй, вложенных в паёк, было не достаточно. Джоэл давно заметил за ней эту зависимость от соли, точно врачи при осмотре младенца чего-то да не доглядели. Впрочем, с ребёнком по началу возились Цикады, в этом не было сомнений, и что им там могло прийти в голову одному Богу известно. Хотя, может, она не всегда столько соли ест, а просто…       — Живот не болит? — спросил он как можно более бесстрастно. Также он говорил с Сарой, пытаясь тактично подойти к, как ему казалось, довольно щепетильной теме. Только если Сара, сразу понимая, к чему клонит отец, смущённо смотрела на него и откашливалась, ведь в обществе начала десятых годов месячные всё ещё считались табуированной темой, то Элли уставилась на него в упор.       — Он заболит, когда начнёт лопаться от еды. А я ещё не наелась.       — Нет, я имел ввиду… — Джоэлу стало даже более неловко, чем его дочке много лет назад. — Как у тебя… с кровью?       — А… — выдохнула Элли. — Ааа! Да, по-моему, скоро рванёт.       — Рванёт?       — Ну типа как вулкан. С красной-красной лавой во все стороны!       Джоэл не знал, что ответить. Подумал лишь, что поэтом ей лучше не становиться, иначе взорвётся не вулкан, а сотни, десятки сотен глаз тех, кому пришлось прочитать подобные метафоры и пропустить их через себя. Заметив его смятение, Элли и улыбнулась, и жалостливо взглянула на него — у неё самой вдруг возникла ассоциация с уставшим старым медведем, которого до глубины души смущали некоторые поступки его мохнатого детеныша, который делал нечто, чего он, медведь со стажем, не понимал. Эта картина тут же исчезла. Элли положила тарелку в раковину, взяла и тарелку Джоэла, а потом, ни с того ни сего, обняла его.       — Извини, но у тебя просто сейчас было такое лицо…       Джоэл положил руку на её спину. В начале их пути она казалась хрупкой, словно кости у неё были из хрусталя, а кожа, обтягивающая скелет, не толще осинового листа. Теперь он ощущал какие-никакие мышцы и еще с удивлением обнаружил, что его воспитанница стала на пару сантиметров выше. Но главными были, наверное, сами объятия. Семейные какие-то, обыденные, и всё же очень ласковые, будто бы Элли стало не по себе от таких вот подшучиваний над человеком, знавшим совсем иную жизнь, человеком, рождённым в другом мире — до эпидемии, когда существовали ещё запреты и табу, когда у каждого была своя роль, когда люди были мягче, а дети, а особенно девушки её возраста — и подавно. На самом деле Элли обняла его, потому что так случилось — нечто светлое в груди рвануло вперед, потянув её, как магнитом, за собой.       — Сам знаю. Помоешь посуду?       — Ты спрашиваешь?       Джоэл хлопнул её по спине, довольный, купающийся в тепле чего-то такого, чего не ощущал уже двадцать лет. Нет, будто не было этих двадцати лет, будто продолжается самая обычная жизнь.       — Джоэл.       — Хм?       — Давай называть месячные месячными. Окей? А то тупо звучит, даже тупее, чем «Красный день».       — Договорились.       Элли помыла посуду и отправилась к себе в комнату. Джоэл в крайне растрепанных чувствах плюхнулся на диван в гостиной, слепо выбрал кассету со следующим фильмом и уставился на экран, на самом деле пребывая где угодно, но не в рассказываемой истории. Фильм, кажется, был о войне, кажется, его снял Спилберг. В названии было имя «Райан». Вот и всё — остальное, как бы ни старался Джоэл сосредоточиться, не цепляло внимание, уносимое неспокойным течением мысли. Какая-то неправильность вызвала ком в горле, в ушах словно поселился комар — он жужжал, иногда проникая глубже и нарушая работу мозга, и он нашептывал: «Какого чёрта?.. Какого чёрта?..».       Элли никогда не была такой милой и нежной, как сегодня. Лишь однажды, когда они оба чуть не погибли в борьбе с людьми каннибала Дэвида, лёд между ними полностью растаял, и им удалось прижаться к друг другу, не обращая внимания на бушующее пламя и сжимающий легкие чёрный дым. Тогда они были самыми близкими людьми на свете, он был её отцом и защитником, она — его дочкой и подопечной, которая ради него сама стала защитником и пошла на риск. Риск, масштабы которого Джоэл и по сей день не мог оценить. Но он оценил другое — она бросила на кон свою жизнь ради его жизни, как он кидал свою ради неё и ради погибшей Тесс. И с тех пор они никогда больше не обнимались, никогда не вели себя настолько семейно.       Может, это тоже месячные?       «Если я веду себя странно, это не значит, что я истекаю кровью!».       Джоэл вздохнул.       «Запомни это раз и навсегда!».       Дождавшись финала ленты, мужчина с облегчением выключил телевизор и, стараясь не замечать боль в пояснице, направился на кухню. Открывалкой отодрал крышечку от бутылки, которую должен был завтра вернуть Роджеру, местному пивовару, сунул под мышку полусъеденную палку колбасы и потопал выбирать следующий фильм, лишь бы избавиться от навязчивых мыслей что-то проверить, о чём-то спросить. Некое шестое чувство, которым он славился в школьные годы, без труда угадывая кому и какая оценка выпадет, гудело, прорываясь через тонны пепла его зрелости. Ему было дискомфортно, и он не понимал, почему. И думал, и думал, и думал. Наконец, когда кассета с выбранным фильмом вылетела из его скользких из-за колбасы рук, Джоэл с хриплым вздохом разогнулся и взглянул на лестницу.       Если прислушаться, раздвинув в стороны, как волны, посторонние звуки, можно было услышать музыку и голос. Это Элли, врубив Powerwolf, сидела за компьютером и говорила в наушник. Через её открытое окно, тяжёлой змеёй падая на лужайку и теряясь в траве, толстый провод соединял её компьютер с другим, самым навороченным, тринадцатого года выпуска, и их разделяла целая улица. Он принадлежал Джесси, который не представлял своей жизни без игр. Две недели назад ему выбили зуб, а ещё у него до сих пор был детский, не сломанный голосок. И именно он материл на чём свет стоит Элли, ведь их план ограбления банка шёл через задницу. Он шепелявил, и от этого каждое сказанное слово воспринималось ещё смешнее. Элли не обижалась. Она понимала, что план она придумала отвратительный.       А потом Джесси застрелили — мозги разнесло вместе с осколками клоунской маски, пуля врезалась в стену позади, тело рухнуло на пол и экран потемнел, — и он завизжал. Завизжал так, что, услышь его весь Джексон, в городе не осталось бы ни одного слышащего человека. Его визг услышали и Элли, которая в ужасе вытащила наушник из уха, и его родители (мама вязала свитер, отец со своими работниками обсуждали вёрстку завтрашних выпусков газеты), и кот, бросившийся с дерева от испуга.       Переигрывать они не стали. Элли, недолго проглядев в монитор, прислушиваясь к словам песни, как и Джоэл, думала о своём. Сперва пришла в себя и постаралась абстрагироваться от звенящего в голове эха. Потом, шатаясь от усталости, выключила колонку. И все это время её сладко мучила одна мысль, а когда она оказалась в полной тишине — эта мысль стала всеобъемлющей и заставила улыбнуться. В тишине лучше доносились они, эти слова и образы, до её сердца. В тишине лучше думается, равно как легче дышится на свежем воздухе. И не могло быть тогда человека счастливее, чем Элли, пребывающей в безмолвии, самом прекрасном из всех безмолвий, ибо в нём можно было подумать и пофантазировать. Она усмехнулась и упала на кровать, которая сейчас была мягче пуха, и зажмурилась, от радости, распиравшей грудную клетку.       Тихо, умиротворённо темень спускалась на город. Первые ночные совы слетались, как ведьмы на шабаш, усеивая собой аспидно-чёрные ветки высоких деревьев, ярче запахли лесные травы. Свежесть накрыла спрятанное за стенами людское поселение и его окрестности, похолодало так, что гуляющие в столь поздний вечер ощутили зябь и онемение в пальцах. Зажглись первые звёзды, образуя жемчужную паутину на небесном полотне. В такое дивное время людям из защищенного города свойственно не замечать пронзительного дикого вопля из горных пещер и надрывистого, напоминающего сиплый стон, громкого крика. Они знают, что утром на разведку пошлют сорок сильных, метких бойцов, которые за пару часов убьют каждую тварь, издававшую подобные звуки ночью. Они привыкли.       Но не Джоэл. О нет, Джоэл был из другого теста. Отныне каждый шум подпитывал его тревогу, а рёв, лишний раз напоминающий о долгом путешествии через всю страну, и подавно выбрасывал из обычной жизни обычного отца-одиночки. Он не мог уснуть, ворочаясь на диване и позже на кровати. А потом он, не выдержав, прошёл по лестнице и пару раз постучал в белую дверь с изображением собаки. Оттуда тут же послышалось пригласительное «Войди».       — Спокойной ночи, солнышко, — перешёл он к сути, улыбаясь, как ему казалось, своей обыкновенной улыбкой. Элли убрала книгу, в которой тонула в последние полтора часа, и тут же уголки её губ полетели вверх, и от этого движения на веснушчатых щеках заиграла краска. Она встала, босыми ногами прошлёпав по холодному полу, и произнесла, оказавшись рядом с Джоэлом:       — И тебе спокойной ночи и сладких снов, старый пёс, — сказала она. С её языка едва не сорвалось вместо «старого пса» необычное, но тёплое, как вытащенное из печи печенье, слово: «…бать». И в тайне она порадовалась, что этого пока не случилось, и она распахнула руки и спросила: — Обнимашки?       — Давай обнимашки, — согласился Джоэл, и все тревоги тут же испарились.

***

      С того дня всё изменилось. Изменился воздух, изменился привычный распорядок, по которому жила душа Джоэла. Тень поселилась в его рассудке, открывая его мир совсем с другой стороны, будто и не его вовсе. Обычный завтрак с дочкой и обычные встречи у телевизора пробуждали в Джоэле некое похожее на скребущуюся кошку ощущение, с каким живут люди, забывающие нечто важное уже через пару минут. Когда Элли убегала, Джоэл чувствовал себя одиноким, как Хатико, смиренно ждущий хозяина на его собственной могиле. Когда Джоэл входил в её комнату, нос обжигал новый тонкий запах не то духов, не то чего-то существующего лишь в его голове. Когда он оставался один, он всё чаще вспоминал и Сару, и Лизу, свою бывшую жену. И думал, беспокоясь, и мысли эти были бесформенными, как краситель, дымом расплывающийся в воде.       «Что-то не так, что-то не так…»       Элли стала слишком много уходить. Элли стала другой. Осталась такой же бойкой и острой на язык, но в её действиях и лице пропало нечто безымянное и появилось другое. Мягкость, забота. Порой, поздно возвращаясь, когда Джоэл спал, она клала плед на его развалившееся на диване тело, и в такие моменты он всегда просыпался. Однажды, когда он проснулся в полдень, и она уже ушла, он заметил на столе сэндвич, прикрытый второй тарелкой, чтобы не остыл, и больше ничего. Ещё она стала больше читать, и Джоэл начал замечать, какие необычные она выбирает книги. Если раньше она с упоением всматривалась в комиксы о космических перелетах и бластерных перестрелках да до дыр зачитывалась энциклопедиями о динозаврах, то теперь она ходила под мышкой с «Унесенными ветром», вымоленными у Марии, и сборником стихов Байрона. А однажды он увидел совсем уж странное — «Нить, сотканная из тьмы». Когда он ради интереса ознакомился с содержанием, то удивился, как прямо автор говорит о любви между главными героинями.       Через четыре дня после первого долгого исчезновения Элли, в девять утра, Джоэл вновь вплёл в ткань их разговор книги, и Элли живо поделилась с ним впечатлениями от «Благих знамений» и добавила, что недавно дочитала «Унесенных ветром». Стараясь поддержать неожиданно интересную для Элли тему, Джоэл заспорил с ней о том, насколько плоха и хороша, как человек, Скарлетт и является ли их любовь с Реттом хоть сколько нибудь нормальной.       — Для меня нездоровые отношения, — говорил он. — Это любые отношения, где хотя бы одна сторона несчастна. Но зачастую страдают оба, даже в отношениях по типу «тиран-жертва»…       — Ты не забывай, — сгорбившись, чтобы пододвинуться к нему, сказала она. — Что несчастным в отношениях могут быть и не из-за любви. Допустим, психологическая травма или типа того…       — А ты дослушай, — мягко, точно делился своей мудростью, перебил её Джоэл. — Когда я вижу пару с постоянными ссорами, скандалами, расставаниями, моя первая мысль: это не любовь. Можно сколь угодно оправдывать такие отношения темпераментом и страстью и утверждать, что «ссоры подогревают чувства». Но без уважения и доверия, без заботы и взаимной поддержки, без атмосферы безопасности и тепла ни о какой любви не может быть и речи.       Было видно, Элли хотела ответить, но то ли забыла, что намеревалась сказать, то ли забыла, с чего вообще начался весь сыр-бор. Она нахмурилась, усиленно думая. А потом сказала:       — Ты прав. Насчёт Скарлет и Ретта ты прав. Но вот в общем и целом, ведь не обязательно, чтобы несчастье значило плохую любовь? Всякое может быть. Допустим, партнер в унынии из-за каких-то событий в жизни.       — Это да.       На том их разговор и закончился. Чайник закипел, запеканка давно остыла, и они принялись за еду. И всё то время, что Джоэл без аппетита ел и наблюдал, как Элли за обе щеки уплетает его стряпню, он думал, был ли в словах девочки некий второй слой, смысл, которого он не понял. Как в этой запеканке помимо покрытого рыженькой корочкой картофельного пюре было и мясо, так и в разговоре двух старых друзей было нечто ещё, до чего Джоэлу, как нетерпеливому ребёнку, хотелось докопаться. Да и с чего он вообще завёл этот разговор о нездоровой и правильной любви, о счастье и несчастье? О чём он столько печётся? Он нахмурился сильнее, чем до него хмурилась Элли, заглотил слишком много и, сдержав кашель, с трудом проглотив. Запеканка была…       — …говно, — закончила его мысль Элли.       — Да, — прохрипел он. — Полное.       Когда он стал понимать, что происходит, он решил не вмешиваться. Он не врывался в её комнату, не рыскал в вещах, как ищущий наркотики пёс-ищейка, не допрашивал. Однако он прозревал и чувствовал себя тогда более зрячим, более живым, чем когда жил в непонимании и идущей от непонимания тревоге. Когда-то давно Джоэл обещал, что, когда у Сары появится парень, он сделает всё возможное, чтобы защитить её, но в то же время — не прислонять к себе слишком сильно, дать понять, что она взрослая, и если она в кого-то влюбилась — это её личное дело. Он был готов выслушать, дать совет, утешить и порадоваться за неё. И не стал бы рыться в личных вещах, ища любовные записки и фотографии, дабы узнать, что из себя представляет её паренёк, или, не дай бог, презервативы и средства контрацепции. И сейчас, когда влюбилась Элли, он исполнял это обещание. Ведь Сара полюбить никого не успела.       Она уходила, бросая ему через плечо что-то вроде «Встретимся за ужином, Годзилла!», «Я ненадолго, не ссы!», «Ой, ты смотришь на меня так, будто я заделалась проституткой!». Порой она возвращалась такая счастливая, что это невозможно было скрыть, и в такие моменты Джоэл гадал, что же произошло — они поцеловались, он подарил ей цветы (но где же цветы?), они отлично прогулялись по летнему Джексону, озарённому закатом? Порой, когда она так улыбалась, беспокойному, но в глубине души радующемуся за девчонку Джоэлу хотелось подойти к ней и расспросить: кто он, как познакомились, о чём сегодня болтали…       В одну из ночей, когда мужчина не мог уснуть, он поймал себя на мысли, что ему это правда интересно. Ему хочется, чтобы Элли доверила ему свои тайны, чтобы, чёрт подери, посмеялась вместе с ним над мальчишкой, томно вздохнула при нём, говоря, какой он хороший и весёлый, чтобы когда-нибудь она познакомила Джоэла — своего приёмного отца (считает ли она меня приёмным отцом?), — с эти парнем. Но тогда он начал нервничать, вспоминая, как буксовал, знакомясь с родителями Лизы, как заикалась Сара, когда, однажды заподозрив, что ей приглянулся один мальчик, Джоэл так и спросил: «Он тебе нравится?». Ему стало не по себе и он отогнал и мысли об Элли, и мысли о своём безвозвратно утерянном прошлом.       Всё изменилось через неделю после их разговора о Скарлет и Ретте. Тогда в небесах над городом разразился гром и поднялся сильный ветер, сдувающий петушков с крыш, гирлянды с заведений и листья с деревьев, порой вместе с ними же. Джоэл уже собирался спать, но перед сном, как вошло у него в привычку, решил поесть — и именно в тот момент, когда он открыл холодильник, молния, словно посланная самим Зевсом в наказание за что-то всем жителям Джексона, ударила точненько в одну из водяных мельниц, расположенных в нескольких километрах выше по местности. Поддерживающие её работу трудяги, вооружившись всем, что у них было в арсенале, разбрелись по помещениям, надеясь найти причину поломки и по дороге не умереть, если некая тварь под шумок проскользнула внутрь. Джоэл же, устало застонав, достал оставшийся паштет и закрыл холодильник. Не хватало ещё, чтобы весь холод выветрился и еда стала портиться.       — Элли! — крикнул он. — Не бойся, наверное, это просто молния шибанула куда не надо!       — Хорошо! — закричала она в ответ. Джоэл раскрыл банку с паштетом, в кромешном мраке намазал его на сухой хлеб и стал жадно есть. В этот момент со второго этажа послышался грохот такой силы, что Джоэл подпрыгнул, выронив бутерброд, и стремительная, как пуля, мысль насквозь прошила его мозг: как будто кто-то упал как будто упала Элли нет не на лестнице тогда бы звук был с другой стороны, господи, а если она свернула ше…       — Элли? Детка, ты в порядке? Элли!       — Д-да! — через долгое, тянущееся, как патока, мгновение крикнула она со второго этажа. — Всё нормально! Господи, ну и слух у тебя, а ведь я просто неудачно со стула слезла!       Джоэл хотел спросить, не подвернула ли она ногу, но вовремя вспомнил, что девочке почти шестнадцать, и прикусил язык.       На самом деле Элли была не в порядке. В тот дождливый, ревущий летний вечер, когда воды на улице стало больше, чем в мировом океане, когда чернильная тьма облепила окна, порой вспыхивая слепящими бело-голубыми огнями, она корпела над комиксом, который собиралась закончить к середине сентября, аккурат ко дню рождения Джоэла. Несмотря на темень и шум, девочка, вооружившись фонариком и пачкой сырных крекеров, поднимающих настроение не хуже рекордной дозы шоколада, пёрла к своей цели напролом, точно стала последним воином на поле боя, способным удержать крепость от захватчика. Настроение было такое, боевое, смешанное с крупицей любви и настоящей рекой обиды, клокочущей на манер безосновательной злости в горле. Она рисовала, чтобы сделать человеку, спасшему её, взявшему над ней опеку, приятно. Она рисовала, чтобы отвлечься от дурных мыслей.       Джесси сказал не беспокоиться, мол, так бывает. Кэт сказала, подобный расклад рождает массу возможностей, тысячи новых путей, выбрать из которых можно любой. Десятилетний дуралей с афро-американской внешностью Джонни, не успев затушить сигаретку, будто никто никогда не видел, как тот курит, хриплым голосом ответил на заданный вопрос: «Ой, да чё ты паришься? Пошли нахер!». Но и с поддержкой друзей Элли знала, что не справится. Ей был нужен Джоэл, а когда он нужен — он дальше, чем когда либо. Нет, она никогда не скажет ему. Он не поймёт. Как не поняла намёка Мария, когда Элли попыталась добиться от неё помощи, как не поймёт никто из старой гвардии. Да, даже Джоэл. А может, тем более Джоэл.       И тогда окно резко распахнулись, лязгнуло, как если бы кто-то открыл его снаружи, и вокруг всё заполонила темнота — паника взметнулась в Элли, чувства обострились, и, ничего толком не понимая, окружённая шумом и брызжущими в лицо мельчайшими каплями дождя, девочка схватила раскладной нож и прыгнула на человека, влезшего в комнату. Всё случилось в считанные мгновения: запястье Элли оказалось в холодной, мокрой руке, носок чужого ботинка точным ударом под колено подкосил её, но перед тем, как упасть, ей удалось схватить врага за волосы — и оба с грохотом рухнули на пол. Когда же Элли разглядела, кто нависает над ней, Джоэл крикнул, в порядке ли она, а она ответила, широко раскрытыми глазами наблюдая за лицом того, кто подмял её под себя. Затем гость осторожно отодвинул нож, почти касающийся его горла, убрал руку с запястья Элли и стал медленно вставать. В комнате стремительно холодало, и оба поспешили общими усилиями закрыть окно.       — Привет, — смуглая девчонка, на сантиметр ниже, взглянула на Элли, как-то виновато улыбаясь. Элли не ответила, даже головы не повернула. — Ммм… Слушай, я знаю, врываться через окно такое себе, тем более в подобную погоду, но… — вздох. — Мы можем поговорить? Я бы хотела… объяснить, что сегодня случилось.       — Привет, Дина, — собственный голос скрипел, звучал обиженно. Медленно и верно в груди поднималась почти побеждённая злость. Элли замолчала, не зная, как продолжить. Огляделась. Оглянулась на полку, на которой лежали дочитанные «Благие знамения», на кровать с толстыми «Унесенными ветром», на листы комикса на столе. Сжала кулак. Сказала: — Мне, знаешь, и самой интересно узнать, что сегодня случилось, — с этими словами она взглянула на Дину, в эти глубокие, фантастические чёрные глаза, сверкающие, как агаты на солнце. — Прямо… очень интересно, что же это за очаровательная девчуля, к которой ты сегодня присосалась, как пиявка.       И они уставились друг на друга.       — У нас с ней ничего такого не было, — произнесла Дина. — Мы даже, ну, не целовались, если ты это имела ввиду.       — Сложно сказать, целовались или нет, но вот то, что ты прижимала эту пятнадцатилетку к стене и флиртовала с ней — это точно, — ярость, обида, боль, будто от кривого кинжала, вскипели и фонтаном брызнули из Элли. Щеки мигом вспыхнули ярким алым румянцем, которым кожа покрывается от готовых разорваться чувств, и пришлось отвернуться, лишь бы Дина не видела, как и о чём она думает. О, бесспорно, она бы поняла: знакомы уже несколько месяцев, встречаются совсем недавно, но Дина уже знает об Элли больше, нежели сама Элли. А потом добавила нехотя, гневно: — Что бы ты сейчас ни сказала, знай — это был хуёвый поступок.       — Это же просто флирт, — попыталась оправдаться Дина и пожала плечами. — Мне нравится говорить людям приятные вещи, заигрывать с ними. Будто… когда ты обращаешь их внимание на себя, ты сам становишься увереннее, смелее, не то что обычно.       Это было самое логичное, железобетонное оправдание, потому что оно как нельзя точно и, главное, честно описывало стремление человека с кем либо играть в любовные игры: так ты ощущаешь себя самым крутым, самым востребованным. Ты чувствуешь себя хозяином положения, смелым и решительным, не то что в первом своём бою против зараженных. Элли знала это на собственном опыте: сама ведь с тринадцати лет заигрывала с девчонками. Сперва в Бостоне, теперь здесь, в Джексоне. Но это не оправдывало Дину, считала Элли, отказываясь верить в иную точку зрения, отказываясь вспоминать, что и сама была не прочь пофлиртовать, закадрить кого-нибудь. Однако их ситуация была не такой, какой видела её Дина. Ведь после встречи с ней Элли больше никто не был нужен — ей перестало нравиться быть в центре внимания, привлекать к себе взгляды прохожих своими тупыми выходками, будь то драка или словесный спор с человеком, которому дай, главное, обидеть кого-нибудь. Нет. Теперь Элли знала, у неё есть Дина, и она не только не станет с ней флиртовать, она не станет ни с кем, ведь есть Дина, и она, считала Элли, куда важнее невосполнимого запаса внимания и желания быть кем-то обожаемой.       Другая проблема состояла в том, что теперь Элли считала, будто Дина заигрывала и с ней. Просто заигрывала, как со всеми остальными девчонками. Ничего более.       — А со мной тоже просто флирт? — горько усмехнулась Элли. Дина уже открыла рот для ответа, но не успела и слова вымолвить. В этот момент вспыхнула молния, и вошёл, держа фонарик в зубах, Джоэл с тарелкой бутербродов с паштетом.       — Я её приос о эо… — и застыл, глядя на двух девушек, разделённых одним маленьким шагом. Ни Элли, ни Дина тогда не замечали, что продолжают держаться за окно и что их лица в темноте оказались слишком близко.       — Здравствуйте, мистер Миллер, — брякнула Дина, продолжительное время смотря на него, пока он смотрел на неё.       — Привет, бать, — в тон ей произнесла Элли. Затем с её уст, к собственному стыду, сорвалось: — Прошу, убей меня.       Челюсти разжались. Фонарик выпал изо рта и покатился по полу. Спустя секунду, длившуюся как целый оборот Земли вокруг солнца, Джоэлу всё-таки удалось выдавить из себя слова, причём, сказанные довольно грубо, что и у Дины, и Элли на душе похолодело:       — Как ты оказалась в моём доме? И что ты делаешь в комнате моей дочки?       — Я влезла через окно, — девочка словно стала ниже ростом, ещё уже в плечах, чем была до этого — а она, в отличии от Элли, пытающейся укрепить свои мышцы, была гибкой, худой, как лань, бегущая со скоростью, о которой большая часть планеты в день вспышки могла только мечтать. Дина поёжилась, и всё же, к немалому удивлению Элли, встала по струнке — ровно. — Пока света нет, подумала я, дай-ка влезу к подружке…       — К подружке? — в голосе Джоэла прозвучало сомнение, и обе поняли, что влипли, влипли по полной. Элли отстранилась, оставив Дину одну держать рвущееся внутрь окно, и встала лицом к своему защитнику. Сейчас, в домашних тапочках, в футболке с принтом хоккейной команды, с тарелкой бутербродов, он должен был выглядеть менее грозно, почти по-родному, но тут Джоэл будто снова стал тем суровым контрабандистом, каким она увидела его впервые. И смотрел он на Дину, как на зараженную. Причем, вероятно, на топляка, который уже приготовился разорвать Элли на куски.

***

      Джоэл поднял фонарик. Направил его на гостью и свою дочку.       Он не был дураком. Вовсе нет, едва увидев эту странную девушку, втихомолку, во тьме заглянувшую к Элли, он всё понял: понял, откуда и странный запах духов, потому что вот он, снова витает в воздухе, и от кого, влюблённо вздыхая или гордо расправляя плечи, возвращался его приёмыш. А какие взгляды они друг на друга бросили! Будто и впрямь, едва мир скучных взрослых остаётся позади, за завесой теней, где они вынуждены прятать свою любовь, обе прижимаются к друг другу в пылких поцелуях, грезя о совместном будущем или, по крайней мере, о сексе. И потому, увидев эту девчонку, эту смуглую, лохматую, хрен пойми откуда взявшуюся оборванку, Джоэл подумал: «Жаль, пистолет в моей спальне».       — Так что же ты здесь делаешь?       — Я… — незнакомка замялась. — Ну мы с Элли с недавних пор дружим, и я подумала, почему бы не зайти? Это же так забавно, влезть в окно, в непогоду…       — Джоэл.       Что-то в груди Элли подорвалось, когда она новым, несвойственным для себя взглядом осмотрела Дину: хилую, низкую по сравнению с громоздким, мускулистым мужчиной, который, зарастая щетиной, казался настоящим медведем. Дина испытывала истинный страх, но сражалась с ним, не давала просочиться наружу. Элли вспомнила не только всё плохое, но и всё хорошее: от радости в глазах, когда Элли приходила с цветами, до жара на щеках, когда Дина говорила ей на ухо: «Ты слишком милая и вежливая для мира после глобальной катастрофы. Ты точно с этой планеты?».       А ещё она вспомнила и всё хорошее в Джоэле, все то, что скрывал этот стальной, жёсткий взгляд, эта колкая щетина и эти сжатые в кулак пальцы с покрывшийся первыми пятнами кожей. Она вспомнила, как они говорили о «Благих знамения» и «Унесённых ветром», как вместе ели невкусную запеканку, как давным-давно одним майским вечером открыли по банке пива и сели смотреть запись футбольного матча родом из конца девяностых, и Джоэл объяснял правила игры, пока Элли пыталась пить как можно меньше, дабы он не заподозрил в ней будущего «бухарика». Она увидела в этих глазах беспокойство, терзавшее его многие дни, тревогу за неё. Ту самую, настоящую, какую она бы уже никогда не увидела в глазах мамы.       Поэтому она встала перед Диной и ощутила, как стала на шаг ближе к взрослению. Подняла такие же серьёзные, отдающие стальным блеском глаза, на мужчину, и впустила в этот взгляд щепотку нежной любви, какую испытывала в перерывах между раздражением, когда стирала ему или слушала его напутствия. И произнесла:       — Я давно хотела тебе сказать. Прости, — она пожала плечами. — Я думала, ты не поймёшь, запретишь. Да и зачем тебе знать, что у меня кто-то есть? Это ведь и лишние разговоры, только в этот раз о контрацепции, извращенцах, нечистых на руку парнях, может, как я и представляла, о способности сохранить своё «я», когда ты по уши втюрился в кого-то. Настолько втюрился, что теряешься в нём, — Элли украдкой взглянула на Дину. Та во все глаза смотрела на неё, слушала, слушала, затаив дыхание. Откуда-то в ней даже нашлись силы держать окно одной рукой. И Элли улыбнулась ей. Так, едва-едва. После чего снова посмотрела на Джоэла. — Или ты бы завел гомофобную шарманку, ведь, помимо того, что у меня появился партнер, этот партнер — девушка. Но, как я и сказала, я планировала. Планировала, едва нашим отношениям стукнет хотя бы два месяца, чтобы знать наверняка, готова ли я дальше встречаться с ней.       Вздох. Вздох, как Дина могла судить, произвели и Уильямс, и Миллер, и оба, что поразительно, выглядели тогда феноменально похоже. Будто за время, проведённое рядом с ним, Элли обзавелась чертами его лица, особенностями его телосложения, делающими обычную позу — руки поперёк туловища, голова приподнята, ноги примыкают к друг другу, — такой характерной. Да, да, чёрт подери, даже стояли они одинаково!       Джоэл медленно ступил в комнату, поставил тарелку на комикс, который вовсе не заметил и в свете фонарика, прижал руку к лицу. Упрямый взгляд Элли его и разозлил, и в глубине души, чего греха таить, развеселил. Ему тут же вспомнилась та девочка, пытавшаяся рассмешить его при каждом удобном случае, словно столь тривиальным способом искала ниточку, которой может привязать его к себе. Это была девочка Элли, стоящая за своё до конца и способная смягчиться и спокойно принять поражение, если знала, что не права.       — Продолжай, — попросил он. Элли ощутила стыд, но подчинилась.       — Мне было… было трудно, понимаешь? Ладно Райли, первая любовь, все дела… здесь я действительно задумалась, кто я, что я делаю, какое будущее меня ждёт, — она горько усмехнулась. — И вот я стала встречаться с Диной, когда мы поняли, что это взаимно, и… конечно, всё равно было сложно, но с частью проблем я разобралась. Однако я чувствовала, что мне чего-то не хватает. Возможно, разговора с тобой. Откровенности между нами, такой, какая затмит разговоры о месячных. И я задумалась: а как ты отреагируешь? Ну, я долго не думала. Я заметила взгляд, которым нас одарил Джесси, впервые увидев вместе. Он сказал, что это неправильно, опасно, что, если мы кому-нибудь расскажем, нас живьём зароют. Но он не проговорился. Он прикрывал нас. Всегда.       — Значит, тебе была не нужна моя помощь? — по легчайшей, тонкой интонации в её голосе Джоэл кое-что понял, и эта истина сжала сердце, словно оно угодило в густые заросли утесника.       — Наоборот, — Элли вздохнула, подтверждая. — Мне требовалась твоя помощь, как никогда раньше. Даже когда меня схватил Дэвид, я, кажется, была не настолько беспомощна, как теперь. Я думала, ты не поймёшь. Боялась, если узнаешь… — она не договорила. Слова завибрировали, как тонкий металл. — Прибьёшь, наверное. Ведь мы живем не в том мире, в каком жили вы с Сарой. Здесь самое важное — выживание, твоё и людей. И продолжать людской род, ну, типа почётно.       — В этом мире каждый сам за себя. Всем плевать на популяцию. Иначе люди пытались бы решать дело разговором, а не как мы видели, — он пожал плечами. — Кто тебе эту хрень сказал?       — Сет. Это который из бара.       — Ага…       Отец и дочь замолчали. Никто так и не понял, как и почему их разговор свернул не туда, и Джоэл постарался это дело исправить. При том звучал он спокойно, пугающе спокойно для Элли и по-настоящему спокойно, ласково для самого Джоэла. Он пытался показать, что он не враг. Что он понимает. И что ему и немного смешно, и чертовски грустно. Пока она говорила, он долго думал. Думал о них с ней, как о пуле, которую, какой стороной в обойму ни сунь, выстрелит одинаково хорошо. Думал о них, как о двух деревьях, зависимых друг от друга, как Азирафель и Кроули, как Веном и Эдди Брок. И приходил к выводу, что абсолютно ничего в его картине мира не поменялось: он не видел геев и лесбиянок, а если и видел, они ему об этом не говорили, и всё же не ощущал ненависти, омерзения. Ничего. Перед ним стояла такая же Элли, какой она была, когда тот боялся, как бы она не притащила к ним домой парня и их общего сосунка в придачу.       Но и страхи Элли он понимал пугающе хорошо. Когда ему требовалась отцовская помощь, Джоэл молчал, ведь он бы не понял, зачем копить деньги на новый велосипед или на машину, ведь у них уже была машина и был велосипед, из которого восемнадцатилетний Джоэл вырос ещё в четырнадцать. Когда ему требовалась помощь Лизы, он знал, как она отреагирует — она будет стоять на своём, вгрызаться в возможность сохранить насквозь прогнивший брак, будет увиливать от обязанностей перед дочерью и мужем и ни разу даже не заглянет к Саре в школу, ведь выпивка для неё всегда стояла на первом месте. Когда его, молодого двадцатилетнего работягу собирались погнать с завода, Джоэл знал — никто ему не поможет ни финансово, ни хотя бы жильём. Тем более помощи ждать не стоит от мамы, которая не понимала бы, как такого здорового крепкого лба выперли на мороз.       — Ты всегда можешь прийти ко мне, и я помогу. Я думал, ты это знаешь. Думал, ты уверена во мне. И также думал, что ты ещё мала, чтобы с кем либо встречаться, — он не заметил, как улыбнулся. И тут же сурово добавил: — Но ответственности тебя эти отношения точно не научили. Я ведь беспокоился, догадывался… и не лез, приняв, что ты выросла и способна сама принимать решения. И всё-таки надеялся, придёт день, и придёт очень скоро, когда ты осмелишься сказать. Да и… да и сообразительности тоже эти отношения не прибавили! — Джоэл не стал скрывать свою обиду. — Я ведь не изверг какой-нибудь. Я все понимаю и принимаю мир таким, какой он есть, во всех его формах. И самое важное — я тебя люблю и дорожу тобой. Поэтому я бы никогда — слышишь? — никогда бы не упрекнул тебя в том, кто ты. А теперь я захожу и что вижу? Тебя и какую-то незнакомую, с ног до головы мокрую девчонку, которая, на минуточку, проникла в наш с тобой дом.       Элли сжала челюсти и, должно быть, проломила ряд нижних зубов, когда Джоэл двинулся на неё в новой вспышке молнии.       — А знаешь, как бы это выглядело при ином раскладе?       — Как?       — Дина — или как там её, — спокойно, никуда не спеша, нашла бы дождевик или зонт, направилась к нам, ступила в теплую прихожую, где я бы попросил её снять обувь, чтобы не пачкать пол, позвал тебя и попросил показать гостье, где у нас туалет. После этого мы бы сели за один стол и просто съели этот дурацкий паштет. И всё. Никто бы не нервничал, не рвал на себе волосы от мысли: «Что же делать? Как быть?».       Он встал перед ней, сложил руки на груди, от чего луч фонаря брызнул в сторону, осветив часть стены. Невольно, будто некто другой, не Элли, сложил её руки точно также. Она старалась смотреть на него, не бояться, и всё же что-то животное, глубоко в ней проросшее, не позволяло словам Джоэла просочиться сквозь её прочную защиту: она будто не понимала его, её сердце не торкнуло от правдивости и проникновенности его речи. Тогда отступили страхи, нежность, и осталась пустота, из которой, как из-под промерзлой земли, старательно пробивалось нечто новое. «Я тебя люблю и дорожу тобой», — сказал Джоэл, и Элли про себя повторяла эти слова, повторяла его голосом, снова и снова, силясь понять, что он хотел ими ей сказать. И с каждым мгновением они все больнее, яростней били по возведенным вокруг неё стенам, заставляя думать, соглашаться, теряться и находиться.       Я тебя…       Её будто изнутри толкнули, и грудь резко, как при ударе в спину, дёрнулась вперёд, вздох взорвался в горле, не вылетев наружу, и слёзы обожгли глаза. Элли не сразу поняла, что с ней происходит, что это: а когда поняла, поняла и то, что Джоэл хотел ей сказать. Просто сказать, сказать, что любит, что принимает любой. И слова его про Дину чистая правда, ведь он, не будь Элли такой дурой, в самом деле впустил бы её в свой дом, позволил ей поужинать вместе с собой и своей дочерью, дал согласие. Он бы понял. Он уже понимал. Принимал. И продолжал любить. В этот момент непомерная тяжесть, тянувшая её ко дну, пропала, истлела, и Элли со всей силы потянуло наверх, к миру воздуха и света — к Дине, которая продолжала держать никак не закрывающееся окно, к отцу, глядевшему на неё с одному ему подвластной смесью любви и строгости.       Она тоже его любила. Очень-очень.       А ещё, подумала Элли, с улыбкой наблюдая мокрыми покрасневшими глазами за Джоэлом, я люблю Дину. Может, мне сейчас так просто кажется, может, это просто влюблённость, то самое «нравится». И всё же. Сейчас она ощущала её присутствие за своей спиной, и спокойствие, дарованное Диной, позволяло плыть выше и выше. Приводило чувства в порядок и срывало, как шелуху, все волнения, боязнь неизвестного, будто будущее, куда она невольно завела и себя, и отца, оказалось кромешной, населённой невидимыми монстрами тьмой. Любовь, умиротворение затопили сердце Элли, когда она снова обернулась к Дине, которая, стараясь быть тише, пыталась пододвинуть к окну ютившийся между стеной и шкафом комод.       — Что-нибудь скажешь? — прервал Джоэл молчание.       — Спасибо, — прошептала Элли. — Спасибо, ведь ты принимаешь меня такой: явно розовее пачек многоразовых прокладок, — Джоэл понял отсылку к цитате из «Благих Знамений», и потому его сухие губы поползли вверх, неспособные перестать двигаться, а в груди забился смех. «Почти всем, кто впервые встречал Азирафаэля, бросались в глаза три его качества: он англичанин, чрезвычайно умен и явно голубее летнего неба в рекламных брошюрах мелких турагентств», помнил он, и потому хохот, который могла вызвать одна Элли, теперь рвался наружу. И ещё он чертовски радовался, что она не испугалась его вспышки гнева, что она здесь, стоит перед ним, выпрямив спину и с благодарностью глядя на него.       Элли метнулась к нему, обхватила руками за торс и вжалась лицом в грязную футболку. Его могучая рука легла на её волосы, в горле завибрировало ворчливое «Хммм…», ведь он понятия не имел, как ему сейчас быть. Знал, когда людоед Дэвид её чуть не изнасиловал прямо посреди пожара и собирался после этого убить, он обхватывал её грязное от крови и копоти лицо, просил посмотреть на себя, называл солнышком и утверждал, будто всё хорошо, самое страшное позади, и это в момент, когда крыша была готова обвалиться, а языки пламени лизали стены. Знал, когда до последнего нажимал на её грудь, стараясь выдавить из неё воду, пока к нему приближались люди с оружием. Джоэл не делал выбор, защищаться или спасать её. Выбора не было. Он просто давил на лёгкие, просил проснуться и заново научиться дышать. И видел не Сару, умершую у него на руках, нет, Элли, одну Элли.       — Я всегда тебя поддержу, — повторил Джоэл глухим голосом. — Обещаю.       — Теперь я это знаю… — и теперь она знала, все её страхи были беспочвенны. С этой мыслью она окончательно расплакалась.       Потом случилось две вещи. Первая: включили свет. Вторая: Дина, сдавшись, получила окном по лицу и упала, перепугав обоих.

***

      Лунный свет серебряной рекой струился из окна, и Джоэлу он казался инеем, покрывшим застывший от мороза воздух. И вдруг, в холоде и свежести, прошедших после дождя, он подумал, что скучает по зиме. Нормальной, не отягощенной выживанием, зиме. Может быть, даже с празднованием главного праздника года — Рождеством. Ну а пока в мире царило лето, август грел землю в полдень и остужал её к вечеру, порой поливая предосенними ливнями, порой — обрушивая сбивающий с ног зной. Он смотрел за двумя девочками, хотя, может, все же взрослыми девушками, которых судьба забросила сюда, в дом, о коем Джоэл не смел мечтать, о райском месте под названием Джексон, словно выбравшегося из прекрасного, никак не связанного с реальностью сна.       Элли ласково, как если бы Дина была ребенком, держала блюдечко над её лицом, пока та, наклонив голову, позволяла крови стекать и носа. Изначально она хотела задрать голову, попросить ватку, но Джоэл запретил. Он сказал, что это все миф, и крови нужно давать вытекать, иначе она затечет в горло, и это ощущение не из лучших. На это Дина удивлённо выпучила глаза и раскрыла рот, заявив «Так вот почему я чувствовала себя так плохо!». Глаза Элли горели, и луна отражалась в её чистых, налитых любовным огнём глазах. Она глядела на Дину бесконечно долго и не могла наглядеться, знал Джоэл, вспоминая, как чудесно чувствовать, любить, пока сильно любимый тобой человек рядом. Он вспоминал Лизу и всех до неё, и видел в Дине и Элли и себя, и тех девушек, что унесло прошлое. Как отражение в зеркальной глади.       — Спасибо, мистер Миллер, — промямлила, хрипя, Дина. Она благодарила его за сдержанность и, главное, добродушие по отношению к гостье, ведь мог запросто выкинуть её за порог.       — Пожалуйста. Воды?       Ещё одна струйка шмякнулась на блюдечко, и Элли заботливо вытерла кровавый след над губой Дины. Затем дала салфетку, дала поковыряться в носу, чтобы убрать остатки крови, осторожно ощупала нос и одернула руку, боясь, не сделала ли возлюбленной больно. Джоэл принёс воду, протянул девушке своей дочери, и та осушила его с видимым наслаждением.       — Спасибо, мистер Миллер.       — Пожалуйста. Что-то ещё? Голова не болит?       — Нет. Спасибо за беспокойство, мистер Миллер.       — Хватит меня так называть. Просто Джоэл.       — Спасибо, мистер Джоэл.       Элли шлёпнула Дину по руке, решив, что она издевается над её приемным отцом, но на самом деле она не шутила и не издевалась: Дине банально было трудно, находясь в чужом доме, не быть феноменально для себя вежливой. Тем более, с человеком, который помог ей и сейчас заваривал горячий чай. Элли, убедившись, что с Диной всё хорошо, собралась уже развернуться, пойти за Джоэлом, и вдруг остановилась, задумавшись. Развернулась обратно, неуклюже чмокнула в лоб, и трусцой бросилась к своему защитнику и другу. Тот стоял у плиты, сосредоточенно засыпая в чайник остатки чая. Пальцы дрожали, и он не понимал, от чего, а может, понимал и не хотел признаваться. Он волновался в присутствии Дины. Даже больше. Он чувствовал себя неким третьим лишним, видя, как не терпится дочери остаться с ней наедине.       Беспокойство прошло с появлением рядом Элли. Та улыбалась, и Джоэл не мог не улыбнуться в ответ.       — Ну как она тебе? — шёпотом спросила Элли, и мужчина пожал плечами.       — Милая девочка, — озвучил он первое пришедшее на ум. Да, просто милая девочка. Вежливая. Спокойная. Не задаёт глупых вопросов, не воет от боли, в сущности, не ребёнок. Одно только беспокоило Джоэла: он знал о ней катастрофически мало. Поэтому, собравшись с силами, он решил уточнить: — Слушай, Элли… Её нос… она что, еврейка? — прозвучало слишком предвзято, бестактно, смущённо. Чёрт.       — Ну да, — сказала Элли и спросила, весело блестя глазами: — Имеешь что-то против? Ты антисемит?       — Что? Нет! — его передёрнуло, стоило представить, в какое русло могут зайти её мысли. О нет, он не был таким. Он сказал правду тогда: он принимает мир таким, какой он есть, в любой его форме, потому что отныне любая странность, непонятность, неприемлемость в мире, выжившем после конца света, является частью абсолютной, ранее не доступной многим для понимания нормой. Еврей, трансгендер, негр, альбинос, бисексуал, разницы никакой.       — Как скажешь, — она ехидно улыбнулась, прям стали видны все зубы. Неровные, зато чистые. — Вообще, есть какие-нибудь вопросы?       — Один ещё есть, но мне его неловко задавать, — признался Джоэл, ведь интересовала мужчину причина их ссоры. Однако, Элли смотрела столь пронзительном, что он не выдержал. Он со вздохом задал свой вопрос. Элли похлопала ресницами, пару секунд соображая, как ответить. Щёки в это время загорались, наливаясь по цвету похожим на рябиновый сок румянцем. И заявила:       — Ну, начнём сначала…       И она поведала о своей ревности, глупой обиде, которая теперь будто не имеет никакого смысла: кажется, если Дина закадрит весь город, Элли больше не будет злиться. Ведь будет любить и так. Будет любить по-разному, как только возможно, лишь бы ничего не испортила. Слушая её, Джоэл ловил себя на мысли, что хочет усмехнуться, показать свой авторитет, свою зрелость, а с другой — жалеет, злится и умиляется, как если бы он был шестнадцатилетней девочкой, пережившей всё то же самое.       Уже когда Дина собиралась уходить, Джоэл отошел в сторонку: не хотелось смущать их, так как, подозревал он, они либо будут довольно долго, напряжённо разговаривать, либо коротко и ласково попрощаются. Случилось второе, и уже исчезая в дверном проёме, ведущем из гостиной на кухню, он оглянулся посмотреть на Элли, борясь с вмиг возникшим иррациональным страхом не увидеть её. Там, само собой, они целовались. Дина, забуксовав, потерев затылок, стала объяснять нечто касательно той девушки, с которой флиртовала на глазах у Элли, и выглядело это так неумело и так мило, что старое сердце Джоэла дрогнуло — ему вспомнился он сам в молодости и его провальные попытки признаться в чувствах нравящимся ему тогда дамам. Она смяла рукав куртки, покачалась на пятках, заговорила, с любовью и волнением глядя на Элли… и его дочка, та яростная, напоминающая голодного, всем миром обиженного зверёныша, девочка схватила её — довольно тощую, плавную, — прижав руку к спине, а губы к её губам.       Джоэлу сначала захотелось разъединить их, заорать, что они, знаете ли, малы для поцелуев. Новая вспышка продлилась всего мгновение, как поднявшаяся было волна опала. Вместо гнева, сметённого ветром ещё одного, за вечер уже множество раз себя проявившегося чувства, появилась радость. Ветром же была гордость, и вскоре она заполонила и чистую, искреннюю радость за Элли. Она была храбрее него в нежном подростковом возрасте. И сильнее. Может, сильнее многих взрослых, также, как он, переживших первые дни новой жизни.       И всё же, в воспитательных целях стоило её отчитать. Поэтому, когда Элли помыла посуду и плюхнулась рядом с ним, читающим книгу, на диван, Джоэл сказал:       — Не лезь к ней языком. Это не гигиенично и неприлично.       — Ты мне запрещаешь?       — Дабы защитить честь твоей девушки, я вынужден принять меры. Не лапай её, я видел, куда твои шаловливые ручонки тянулись. Не целуй по-французски, особенно если не умеешь, особенно если у неё зубы грязные, особенно если она не хочет.       Элли фыркнула:       — Она саму ко мне лезет! Я не при делах!       — Ага, конечно. Но, — он сделал задумчивый и суровый вид. — Если и Дина к тебе лезет, мне придется прийти к ней с оружием, — затем, нахмурив брови, спросил, плохо скрывая беспокойство: — В плане, а как она к тебе лезет?       — Ну я же рассказывала! — она закатила глаза, улыбаясь. — Говорит всякие вещи, которые и бесят, и вгоняют в краску, и сердце после так колотится! «Я надеюсь, ты умеешь оказывать первую помощь, потому что у меня от тебя перехватило дыхание», к примеру, — если бы Джоэл пил или ел, у него бы самого перехватило дыхание от столь вопиющей дерзости. — Ну и с поцелуями лезет. Тоже довольно часто. О, что читаешь?       Шокированный, он произнёс:       — «Властелин Колец».       — Всё планировала, да времени не находила, — Элли и хотела перевести тему, и неподдельно интересовалась, что он делает, в какой из книжных миров старается нырнуть. Чуть стеснительно она почесала кожу головы под волосами, сжала губы, пододвинулась поближе, и Джоэл рефлекторно приподнял руку, лежавшую на спинке дивана. Она села, касаясь его плеча своим плечом, и грубая большая ладонь мягко опустилась на её волосы. — Там вроде как в «Хоббите», но размах больше, да?       — Ага, по размеру книжонки все отлично видно, — усмехнулся Джоэл, который долго искал позу и место, где мог бы раскрыть старенький, разваливающийся и довольно толстый том в тысячу страниц. Возраст и размер в книгах никогда не сочетались, он знал это на собственном опыте, когда сборник со всеми повестями «Хроники Нарнии» развалился в его дрожащих, вечно потных подростковых руках, ведь книга в восемьсот страниц, книга, которой уже перевалило за двадцать лет, априори не может быть прочной, нерушимой, как какой-нибудь «Том Сойер», удивительным образом переживший не только Джоэла и его младшего брата, но и их мать. — Компания героев отправляется в большооое путешествие к некой горе, чтобы кое-кого прикончить. Прям как гномы перлись к Одинокой Горе за смертью Смауга и несметными богатствами, только здесь — все из разных народов, их меньше, а угроза больше — целый тёмный властелин, готовый развязать войну на территории всего Средиземья. Ну а победить Саурона можно только одним способом…       — Уничтожить его Кольцо, ага, я знаю. Джесси фильмы смотрел.       — Если он смотрел только фильмы, мне его жаль. Я ведь уже читал, — пояснил Джоэл. — Когда мне было… э… семнадцать, по-моему. Хорошая книга. Куда глубже фильмов, хоть и фильмы я ужасно люблю.       Элли так смотрела на него, что Джоэл не только всё понял, но и не смог противиться. Её глаза прямо говорили: «Ты же понимаешь, старый пёс, что я теперь тоже хочу это прочитать? А книга у тебя, так что…». Он с печальным вздохом перелистнул в начало, прочистил горло, предупредил, что у него быстро отнимается язык и сохнет рот, поэтому пусть его «драгоценная подопечная» принесёт старику стакан воды. И когда она выполнила его просьбу — стал читать вслух.