Рассвет.

      Эндрю сидит на краю крыши, свесив ноги вниз, в компании пустой бутылки виски. Он держит в пальцах свой телефон: черную раскладушку достаточно старой модели. Другая его рука в кармане крепко-крепко сжимает что-то до боли похожее по форме на этот самый телефон.       Эндрю не курит, как бы у него сильно не чесались пальцы. Сигаретный дым сейчас бы ему напоминал о том, что больше никогда не произойдет.       На лице Миньярда, что взглядом сверлил черную поверхность телефона не было ничего. Абсолютное ничего, кроме желтевшего под глазом синяка и черноты, заполонившей его глаза. Эндрю не чувствует совершенно ничего – даже страха высоты, что приследует его всю жизнь не было. Из него словно выкорчевали все.       Так и было. У него забрали последнее, чего он действительно желал.       Нил. Абрам. Бегунок. Мираж. Наркоман. Несбыточная мечта.       Его нет.       Его Нила нет.       Нил – ничто, Эндрю – ничто и они вдвоем – ничто, но раньше это «ничто» означало совершенно иное. Теперь же это пустое, кровоточащее «ничто».       Тогда, когда его взгляд снова начинает расфокусироваться, Эндрю одним движением открывает телефон. Нажимает несколько кнопок, пока на экране не высвечивается меню контакта.       «Кролик»       Эндрю нажимает на зелёную кнопку.       Из кармана спустя пару секунд раздается мелодия вызова: та самая песня, что Эндрю сам поставил Нилу. Песня о беглецах.       Эндрю слушает эту песню, ощущая пальцами вибрирующий телефон. Он невольно воспроизводит в голове все, что было связано с Нилом. Эндрю не сентиментальный человек. Он не видит смысла в сожалении.       Но как же ему хочется разорвать свою грудную клетку и добраться до кровоточащей дыры и заткнуть ее чем-нибудь. По правде говоря – нечем и Эндрю это знал.       За несколько секунд до того, как бы вызов сбросился, а автоответчик бы ответил, что абонент не отвечает, Эндрю вытаскивает телефон и точно так же открывает его. Зацикливает свой взгляд на своем имени и поднимает трубку, обессиленно роняя руку с серым телефоном на бедро.       Он хочет, чтобы он знал.       Эндрю подносит свой черный телефон к уху и начинает говорить, слыша другим в чужом телефоне свой механически-сиплый голос:       – Ты сожрал мою душу. И разбил мне сердце. Но кто бы мог подумать, что мы не будем вместе.       Голос почти до последнего слова звучал сухо и безжизненно и Эндрю сначала его даже не узнал. Он не говорит с того момента, как они вернулись в Пальметто. На секунду испугался, что это Нил говорит за его спиной, но вовремя опомнился. И в конце его слова дрогнули.       Эндрю захлопывает черный телефон об ногу, кладет его рядом с собой и прислоняет два пальца к шее, в районе сонной артерии. Его пульс...       Бьется быстро.       Он захлопывает и серый телефон и наклонет корпус вперед, сжимая его меж пальцев как что-то драгоценное и разглядывая темноту внизу, сквозь которую можно было разглядеть лишь очертания машин, столбов и бордюра.       И снова вспоминается его образ. Если бы захотел, Эндрю бы смог оживить в своей голове каждое предложение, вылетевшее из рта Нила. Он смог бы вспомнить его мимику и лицо. Он смог бы все что угодно о нем вспомнить, думая, думая, думая.       Его не заменить. Его не изменить.       Эндрю хотелось бы думать, что когда наступит рассвет, то все это окажется страшным кошмаром. И Балтимор, и ночь в ожидании, и правда, сказанная Кевином, и тесная комнатка гостиницы, куда через бесконечное количество времени пришел Ваймак, сказав лисам, что Нил мертв.       Он проснется, а Нил будет снова отираться рядом, он снова будет много болтать, а Эндрю будет снова затыкать его рот поцелуем.       Эндрю берет пустую бутылку виски рядом за горлышко и опустив ее между своих ног, немного болтает из стороны в сторону и отпускает. Она летит каких-то пару секунд, а после разбивается в дребезги. На много-много мелких осколков.       Ему бы так хотелось проснуться.