«Амброзия» – ваша любовь взаимна

Жизнь и работа в чужой стране– это трудно. Чонин убедился в этом, устроившись барменом в отеле Англии, награждённым шестью коронами и зовущим себя «Амброзия». Директор очень любил всё, связанное со цветами и всем-всем, что можно наделить потайным смыслом, а потому мало того, что во всем здании отеля их, цветов, было полно, в большинстве своём, правда, искусственных, так ещё и название означало что-то вроде «ваша любовь взаимна». Сам Чонин ни любовью к цветам, ни каким-либо интересом к ним не отличался, но значение названия запомнилось. Сложно этого избежать, когда почти на каждой табличке, снизу, шрифтом помельче, написан его перевод – это да, но в сердце и мозг Яну въелось не это. – Будто кому-то это интересно, черт, – отозвался пару лет назад, когда только устроился на работу, Чонин, и своего мнения не поменял до сих пор. – Это изюминка отеля, – с натянутой до ушей улыбкой твердили администраторы, один из которых и помог Яну обустроиться на работе в таком приличном месте. Считали ли они так на самом деле? Вряд ли, но как один продолжали втирать это не слишком заинтересованным постояльцам. Регламент, что поделать. Но Чонин знал: люди приходят к ним отдыхать, пользоваться всеми благами, по типу бассейна, шведского стола, горок, напитков и прочих развлечений и удобств. Последнее, на что они обращают внимание – надпись мелким шрифтом под названием отеля. Дело, в конце концов, в количестве корон, выставленных на сайтах. За своё достаточно долгое время работы тут, за которое он успел пообщаться с абсолютно разными людьми: иностранными туристами, теми, кто решил «сменить обстановку», даже с некоторыми относительно известными медийными личностями, заехавшими на пару дней из-за проходившего в городе мероприятия, но никто из них не цеплялся за название. Исключая Яна. Возможно, он признавал, его просто задевал этот факт. В особенности то, что его небольшого, может даже только ему понятного, намека не распознает тот, ради кого Чонин стал барменом в отеле именно с таким названием, тот, ради кого он пашет эти два года на не самой любимой работе, – но не такой уж плохой, конечно, – и разглядывает в каждом госте того, с кем так отчаянно желает встречи. Свою часть обещания он выполнил, но что насчёт тебя, Сынмин?

***

В восемнадцать лет, четыре года назад, Чонин с семьёй уже был в Англии. Не как сейчас, в качестве жителя, а туристом. Как и большинство подростков, семейные поездки он терпел, но с неохотой и скрипом зубов, частыми ссорами и ещё более частым закатыванием глаз. Не сказать, чтобы он нашел в этой стране причину, по которой в девятнадцать, как только накопил достаточно денег, бросил всё, и уехал, завершив короткий скандал с родителями твёрдым «я обещал, что приеду, и я это сделаю», но он нашёл её в том, ради кого бы и в Германию, и в Швецию, и в Тайланд – неважно куда, хоть на край света, последовал бы без особых раздумий. – Ты издалека на сахарную вату похож, – насмешливо выдал темноволосый худощавый парень, без лишних вопросов подсевший к нему за стол на общей веранде отеля, в котором они остановились. Незнакомец кивнул на розовые, совсем недавно окрашенные, волосы Чонина, смешно торчащие в разные стороны из-за лёгкого ветерка. – Ты совсем? – Ян весь напрягся и насупился, полностью готовый защищать себя и свои волосы до последнего, – или завидуешь? – Завидую, – он смеётся, зарываясь рукой в свои угольные волосы, зачесывая отросшую челку назад. И Чонин соврёт, если скажет, что тот не в его вкусе. Черты лица не были смазливыми, но определенно привлекательными, а улыбка настолько прекрасной, что не оторвать глаз. Вот и Чонин не смог. Она оставила печать внутри черепной коробки, там, где не стереть, сколько ни старайся. Каждая такая последующая подаренная им улыбка оставалась где-то внутри Яна, согревая каждый раз, стоит её вспомнить, лучше, чем делают это батареи в его комнате или горячий какао с маршмэллоу. – Ты странный, – буркнул Чонин, не отводя взгляда, и даже не думая о том, чтобы встать и уйти. – Меня зовут Ким Сынмин, – притворно обиделся он, – не «странный», не «совсем», а Ким Сынмин, запомни, пожалуйста, – и Чонин запомнил. – Ян Чонин, – невольно уголки губ дрогнули, слабо приподнимаясь впервые за долгое время. В тот день они болтали несколько часов. Вот так просто, легко, неожиданно приятно и спонтанно. И в следующий день, и через один, и все последующие им отведённые. Чонин бы мог спихнуть всё на тягучую скуку, посещающую его ежедневно с момента приезда в Англию, ведь всё лучше, чем сидеть одному и разглядывать собственное отражение на зеркальном потолке? А ещё, он мог бы оправдываться тем, что не хотел проводить лишние минуты с родителями. Или на экскурсиях. Или слушать какую-то попсу, играющую около бара у бассейна. А может, на то, что терпеть детский крик в зоне отдыха одному – ад, играть в пинг-понг с мужчиной за сорок – неловко, а пить кофе одному – совершенно не романтично. Он мог. Мог и делал, пока не понял, что дело не в скуке, неловкости или надоедливых детях. Дело в Ким Сынмине. Он не скрашивал атмосферу во время наслаждения чаем или кофе за столиком на балконе. Это атмосфера скрашивала Ким Сынмина. Чонин не наслаждался горячим кофе, он наслаждался горячим кофе с Сынмином. Он не любил сидеть вечерами у бара, он любил потягивать алкогольный мохито из яркой трубочки именно с Сынмином. Пинг-понг – не проблема, проблема – игра не с Сынмином. Бассейн, вечерняя прогулка, когда остаётся свободное время – только с ним приносили столько эмоций. Лёжа на кровати с безумно мягким матрасом в отдельной комнате в номере, в котором им осталось жить чуть меньше недели, Чонин в полумраке теребил свои волосы, поглядывая в окно, на размеренно плывущие вдоль только-только начавшего синеть неба, мыслями находясь где-то намного дальше душного номера, может, около тех ватных облаков. Включать кондиционер лень. Он даже не знает, куда положил пульт от него. Долгожданная тишина робкими движениями окутывала номер, уже как полчаса намекая, что родители ушли. Вроде, они даже предупреждали об этом. Ян пропустил это мимо ушей. На самом это как таковой тишиной-то и не было. Вот за стеной кто-то хлопнул дверью, выходя в коридор, сверху носились и топали дети, прыгали на кровати и кричали, замолкая буквально на минутку после замечания мамы, а затем снова продолжая бесноваться. Чонин вздохнул, перевернувшись на спину. Нежное покрывало дрёмы даже и не планировало его накрыть, впрочем, как и не появлялось желание встать. Оставалось только слушать. Кто-то включил воду, тихим гулом отозвались трубы, а на карниз приземлилась, судя по всему, какая-то птица, в дверь постучали. Чонин, пару раз моргнув, лениво повернул голову в сторону входа. К нему? Да ну, у родителей ключи есть, а уборка комнат проходила больше трёх часов назад. Ян вернулся к разглядыванию теперь уже потолка. Ничего интересного. Светло-бежевый, почти идеально чистый, если забыть о пыли, края сглажены багетом с каким-то незамысловатым узором. Банально, но вполне уместно и ненавязчиво. И снова стук в дверь, только уже громче. Похоже, всё же к нему. На выдохе бросив стандартное «иду», Чонин нехотя встал с кровати, не с первого раза попадая в белоснежные тапки с розовым пятнышком газировки на носке, оставленным им же пару дней назад. Шаркая ногами по деревянному полу, Ян прошел к двери, недолго думая, – а точнее, не думая вообще, – открывая её, чуть не заезжая незваному гостю по лбу. – Причесался бы хоть, – коротко улыбнулся Сынмин, указывая на неуложенные волосы. – Да что ты к ним прицепился? – фыркнул Ян, отходя от двери, давая возможность гостю пройти. – Они мне нравятся, – оказавшись в номере, отозвался он, заглядывая в шоколадные глаза напротив. Чонин фыркнул, отвернувшись и привычно щёлкнув замком и дёрнув ручку, проверяя, точно ли всё закрыто. – Ты что-то хотел? Сорян, я из номера сегодня не выйду, – он обогнул Сынмина, прошел в ванную, всё-таки решив последовать чужому совету и расчесаться. Испорченные краской и прочей сомнительной химией волосы вмиг распушились, но, впрочем, выглядел он уже чуть приличнее. Оценив свое отражение на «терпимо», Чонин вышел обратно, не замечая в коридоре фигуры, которая совершенно точно была там несколько секунд назад. Искать долго не пришлось: Сынмин расположился на краю кровати Яна, сразу же встав, как только заметил, что хозяин комнаты вернулся, – да ладно, сиди уже. – Ты на одуванчик похож, – послушавшись, он сел обратно, слегка подпрыгнув, когда Чонин плюхнулся рядом, поперек кровати, разложив руки по её длине. – Я передумал, вали, – рука наотмашь рассекла воздух, через мгновение падая на место. Сынмин на это только смеётся, располагаясь рядом, своей головой придавливая чужое плечо, на что Чонин внешне почти не реагирует, лишь недовольно вздыхая и прикрывая глаза, – у меня сегодня ленивый день, а я потратил слишком много энергии, сходив открыть тебе дверь, – бубнит он, переворачиваясь на бок, лицом к чужой щеке. – Прости-прости. Чонин медленно приоткрыл глаза, взглядом цепляясь за рассматривающего всепоглощающее «ничто» Сынмина. Красивый. Изучать его профиль интереснее, чем скучный интерьер или однообразное небо: спадающая на глаза челка, глубокие карие глаза, скрытые за черными ресницами, утонченный нос, слегка потрескавшиеся плотно сомкнутые губы, на которых невозможно не задержаться, они выглядят мягкими. Хочется коснуться. Сынмин, шурша одеялом, на котором расположился, повернулся, привстав и опираясь на локти, заставляя тем самыми Чонина оторваться и посмотреть ему в глаза, вопросительно изогнув бровь. – Ты всё ещё похож на одуванчик, – Сынмин хихикнул, смахивая с лица напротив лишние пряди. Мешают разглядывать. – А ты на щенка, когда так смотришь,– Чонин показательно возвращает убранные волосы на место, стараясь скрыть накатившее смущение. Казалось, что ещё немного, и он сольётся с их цветом. Сердцебиение ускорилось, а в груди что-то зудяще пульсировало, завязывалось узлом на солнечном сплетении, отзываясь лёгкой болью внизу живота. Ким Сынмин, почему ничего не делаешь? Почему просто лежишь и смотришь вот так? Сколько ещё придётся играть в гляделки? Чонин, отвернувшись первым, полностью принимая поражение, недовольно вздыхает, чтобы буквально через секунды приподняться на локтях и легко коснуться чужих губ, о которых начал мечтать сразу, как понял, что испытывает далеко не приятельские чувства к случайному встреченному парню. Ещё с секунду так пролежав, Чонин, получая в ответ лишь удивленный взгляд, решает отстраниться. Страх и волнение стягивают лёгкие, пока чужая рука не касается подбородка, уверенно притягивая его обратно. И, честно, внутри Яна взрываются разноцветные фейерверки, ненавистные, но кажущиеся сейчас невероятными, резкие хлопушки и конфетти, когда под его губами сминаются те, что напротив, когда поцелуй углубляется и он уверенно проводит языком по чужим зубам, когда становится неудобно и затекает шея, из-за чего приходится сесть, разочарованно отрываясь друг от друга, через две секунды сливаясь вновь. На душе сладко, ванильно и через чур приторно, но Чонину нравится. Впервые он обращает внимание на распустившиеся в груди цветы, на то, как синхронно с собственными бьётся сердце под его ладонью, невесомо поглаживающей чужое тело, чувствуя, как то не жалея ни капли отдает своё тепло, получая взамен то же. – Ты мне нравишься, – говорил Сынмин, впрочем, и так очевидную вещь, отрываясь и смотря на Чонина так нежно, что сердце сжимается, – я могу рассчитывать на отношения с тобой? – Не знаю, – после долгого молчания, отвечает Ян, отворачиваясь и морщась до звёздочек в глазах, стараясь игнорировать подступивший к горлу ком, – ты мне тоже нравишься. Очень. Но мои родители против, эм, – он замялся, подбирая правильные слова, которые, впрочем, сам никогда не назовет таковыми, – такого. Мне нужно время, Сынмин, я правда ничего не знаю. Чонин шумно вдохнул, растирая виски. Всё слишком сложно, и он виноват перед Сынмином. В первую очередь в том, что не подумал заранее, что поторопился и, черт, поцеловал его первый. Получив сладкую конфету и поделившись с дорогим человеком, он слишком поздно её раскусил, прочувствовав горькую начинку. – Черт, прости, я правда не готов пока к разговору с ними об этом, не прямо сейчас, – всё так же, не поднимая взгляда, говорил Чонин, – это всё очень трудно, и я боюсь. Ох, ты можешь дать мне сколько-то подумать об этом? – Я понимаю, – ровным голосом прерывает его речь Сынмин, – тогда я пойду, – дальше Чонин только тихо мычит, слыша лёгкий хлопок двери и характерный щелчок. А после – не долгожданная тишина, а треск и гул собственных мыслей, физически ощутимая густая темнота и пустота. Это был последний раз, когда Чонин его видел. Через день, прошедший для него абсолютно серо и безумно тоскливо, уборщица отдала ему какой-то потрёпанный белый конвертик, с надписью "Сахарной вате" и номером комнаты, оставленную ярким зелёными маркером, а снизу справа, прямо в углу под надписью с именем адресата, письмо было украшено какими-то узорами разных цветов, сейчас размытыми настолько, что и не разобрать. Женщина, отдавшая это ему, объяснила состояние конверта тем, что её сменщица, видимо, просто напросто уронила его, когда убиралась, задев мокрой шваброй часть, тем самым её помяв и размыв. Тогда, вырвав из рук драгоценную бумажку и сразу направившись обратно в комнату, из которой только что вышел, чтобы нагнать ушедших гулять родителей, он максимально, насколько мог, аккуратно его открыл, сразу поняв, от кого оно могло быть. От волнения мелко дрожали руки, а глаза начинало щипать. «Чонин, знаю, что ты будешь долго себя винить, но знай: я действительно всё понимаю. Я сказал это не чтобы тебя успокоить, ты же меня знаешь. К сожалению, мы уже уезжаем, сам недавно узнал. Я заходил к тебе вчера вечером, но мне никто не открыл, поэтому я решил написать, чтобы ты знал, что всё хорошо и я даю тебе то время, которое необходимо для того, чтобы ты разобрался с собой и со всем, с чем хотел. На всякий случай я оставлю свой номер в конце, мало ли ты надумаешь связаться. Обещай, что если не справишься и решишь не писать, то приедешь в Англию, встретишься со мной и откажешь, сказав это прямо в лицо, года, этак, через два-три. Черт, знаешь, ты спрашивал, нравится ли мне тут, и я всегда отвечал, что да, нравится... Так вот, я надумал, что перееду сюда, обещаю. Буду работать поваром. Ну, по профессии, в общем. Буду готовить лучшую сахарную вату в том числе, ха-ха! Я не знаю, взаимны ли мои чувства, потому что ты мне не нравишься. Возможно, я тебя люблю? Не знаю, глупо ли это, надеюсь, это не последняя наша встре...» – дальше всё размыто. Ничего непонятно. Буквы смешались, оставляя после себя нечёткие линии и разводы, никак не складывающиеся слова. Номера на бумаге видно не было. Тогда, Чонин ясно помнит, он проплакал весь вечер. Ему было так искренне жаль, что всё обернулось таким образом: его нерешительность, родительское непринятие, оплошность персонала, отсутствие его в номере в самый нужный и важный момент. Ещё несколько дней его буквально разрывало от обиды и от того, как сложились обстоятельства. Возможно, стоило смириться со всем уже тогда. Но Чонин смириться просто не смог.

***

Последний идеально вычищенный стакан со стуком опустился на свою полку под барной стойкой. Его смена наконец закончилась. Усталый вздох прорезал тишину, царившую здесь уже полчаса и изредка нарушаемую работающим персоналом. Сегодня был сумотошный день. Его выдернули с выходного, так как человеку, заменяющего его сегодня, резко стало плохо. Со всеми бывает, но недовольным Чонин ходил всю оставшуюся смену, пусть даже особых планов на сегодня у него не было, а в качестве компенсации коллега обещал ему оплатить полный рабочий день. Грех отказываться, конечно, но Яну такие сюрпризы не нравились. Впрочем, будто у него был выбор. Он, усмехнувшись своим мыслям, бросил сухую тряпку туда, где оставлял её обычно, ленясь относить к ящику. – Над чем смеётесь? – Бар уже закрыт, – вместо ответа буркнул Ян, услышав, как стул тихо скрипнул пол чужим весом. – Вот и отлично, значит, ты свободен. – Эй! – грубо и, пожалуй, слишком громко отозвался он, раздув ноздри и заметно нахмурившись и разворачиваясь к источнику беспокойства лицом. Такой наглости он не слышал уже давно. – Какой "эй"? Я же просил тебя запомнить... – Ким Сынмин, – прошептал Чонин вместо него, чувствуя, кажется, как всё его тело вмиг ослабело и покрылось холодным потом. Несмотря на это, он не помнил, когда в последний раз так быстро покидал стойку, огибая ее и почти бегом добираясь до источника столь знакомого и до сих пор безумно любимого голоса. Останавливаясь в полуметре, не решаясь обнять, Чонин прищурился, стараясь в царстве теней, брошенных на опущенное лицо напротив неоновыми надписями и разноцветными лентами, разглядеть того, кого не видел столько времени. – Я думал, мы обещали встретиться, – Сынмин посмеялся так, будто этих трёх лет и не было, будто он всегда был тут, никуда не уходил и никогда не оставлял Чонина. – Как ты... Я не понимаю, как ты меня нашёл, – голос предательски подрагивал, а Чонин и не пытался это подавить. – А ты пытался скрыться? – вновь эта улыбка. Едва различимая ночью в спящем здании отеля, мирно посапывающим вместе с его постояльцами, но точно она. Такая же, какой и была в день их первой встречи, какой Чонин её запомнил. – Сынмин, как, черт возьми, ты тут оказался? – Да меня зацепило название отеля. Интересное, скажи, – в ответ бармен смог только угукнуть, плохо скрывая вырвавшийся всхлип. Когда он успел заплакать? Да плевать. На всё уже плевать, – сразу подумал о тебе и твоей любви ко мне. Только сейчас он заметил протянутые руки, только сейчас понял, что не один тут рыдает, как маленький. Но больше он медлить и думать не будет. За секунду сократив расстояние между ними, Чонин заключил Сынмина в объятья, сжимая так крепко, как только мог, утыкаясь носом куда-то в плечо. Не хотелось терять. Он и сам не понял, когда успел влюбиться по уши, и каким образом с каждым проведенным отдельно месяцем его чувства только крепли, одновременно с этим сжимая тисками, напоминая, что они не встретятся. Никогда не встретятся. Но вот они оба тут, поверить сложно. Вот Чонин и не верил, продолжая сжимать чужое напряжённое тело, словно и вовсе стараясь с ним слиться, лишь бы убедиться, что всё это – не сон. – Прости меня, пожалуйста, – Чонин шмыгнул носом, – номер на бумаге размыло, я не смог тебе написать. – А, да ты бы и не смог, – слышится неловкий сдавленный смех, а затем на его талию опускаются руки. Уже немного больше и крепче, чем были раньше, но всё те же руки всё того же Сынмина. – В смысле? – Ян немного отодвинулся, не размыкая рук за спиной Сынмина и пару раз проморгался, стараясь смахнуть ресницами налившие глаза слезы. – Я цифру в номере написал неправильно, но понял об этом только в самолёте, – спустя где-то пять секунд обоюдного молчания, Чонин, в который раз за день шумно вдыхая, не сильно, но ощутимо ударил того в плечо, получив в ответ тихое «ай». – Ты дурак, Ким Сынмин, понял? Дурак самый настоящий! – Да нет же, просто Ким Сынмин, – он пожал плечами, будто бы говорил самую очевидную вещь в мире. – Синонимы, – обиженно шикнул Чонин, наконец разжимая руки и отстраняясь, – черт, это всё так нелепо. – Согласен. – Ты что, правда случайно меня встретил? – Нет, в инсте тебя нашел дня четыре назад, увидел фотку, где ты за барным столом в каком-то крутом отеле, название которого ты в кадр вместить не удосужился, – последнюю фразу он произнёс с нажимом, явно недовольный таким раскладом, – но про интерес к конкретно этому отелю я не соврал. Круто же, язык цветов, все дела. – Почему ты мне просто не написал? – Сюрприз хотел устроить. – Вали обратно в Корею, Сынмин, – бросил Чонин, разворачиваясь на пятках, чтобы направиться в сторону выхода. – Я всё еще тебя люблю, Чонин, – тихо, но четко произнёс он, оставаясь позади, – пусть ты и не похож больше на сахарную вату. – Ким Дурак, – цокнув языком, Ян обернулся, – пошли уже ко мне, нам есть о чем поговорить. – Это вместо «я тоже»? И вообще, я рассчитывал на шведский стол утром, – вздохнул он, тем не менее, в два шага догоняя Чонина. – Закажем пиццу. – Это не шведский стол, – упирался Сынмин, недовольно разводя руками. – Пошли уже, – шлепнув того по предплечью, прошипел Чонин, параллельно почти силой выводя его на главную, сейчас не отличающуюся оживленностью, хорошо освещённую улицу, наконец сумев заглянуть в глаза напротив, – твоя любовь взаимна, Ким Сынмин. – Да-да, «Амброзия» – ваша любовь взаимна, приветствуем вас и благодарим за оказанное доверие к сервису... – И надеемся, что вы у нас надолго и с удовольствием, – заканчивает за него заученную фразу Чонин, кидая на холодную плитку свою небольшую кожаную сумку, вместо неё ладонями обхватывая лицо Сынмина, большим пальцем проводя по ещё влажной от слёз щеке. – Навсегда, – шепчет он, прижимаясь к чужой руке.