what a pity life?

      — Вздрогнем! — кричит мужчина, поднявший граненную кружку пива над столом, и призывает своих коллег удариться напитками. — Вы все отлично потрудились с делом! Офицер Пак, вы снова получаете повышение в должности. Начальник желает вас видеть в роли детектива! Давайте же похлопаем герою нации! — аплодирует главный по отделу капитан Го и все, кто сидит с ним за одним столом, по инерции начинают повторять.       — Поздравляем, Чонсон-а! — восклицает со стороны близкий напарник упомянутого с повышением мужчины. — Ты поработал на славу! Жена твоя будет гордиться!       — И вправду, офицер Пак поймал Сеульского «Палача» и с потрохами выбил из него признание, когда до истечения срока ареста оставалось две минуты! Поздравляю! — по другую часть стола с восхищением чеканила офицер Кан, что ежедневно помогала Чонсону в поисках улик и каких-либо зацепок по следам серийного убийцы.       — Офицер Пак — единственный в нашем подразделении тяжких не опускал руки, а продолжал изучать отчеты дела и даже взял на себя работу криминалиста Шима, когда тот попал в больницу из-за рук «Палача».       — Спасибо за похвалу, офицер Ю, я вам всем преблагодарен. — отвечает коллективу Чонсон. Он делает поклон, привстав с места, и тянет свою кружку к чужой. Звонкий лязг стекла разносится по, и без этого, шумному помещению ресторанчика. Атмосфера заведения донельзя корпоративно-выходная. За соседними столиками выпивают незнакомые компании, парочки друзей и другие отделения Сеульской полиции. Они все так же шутят, смеются и обсуждают коллективные дела, предстоящие перед каждым в ближайшем будущем.       Чонсон медленно потягивает пенку своего напитка и смеется над Кан Сонджу, которая в неловкости перед мужчинами пытается стереть шипящие пузырьки над верхней губой и на кончике носа. Женщина тихо хмыкает и отводит в сторону свой взгляд. Тут же она делает вид заинтересованности к истории, которой чуть ли не с криками на весь ресторан хвастается капитан группы Го. Пак все равно заметил попытку девушки скрыться от шоколадных глаз. Корпоратив длился до поздней ночи и не имел намека на завершение. Чонсон поглядел на время и задумался над тем, не пора ли ему уже ехать домой. Там ждут жена с малышом под сердцем и любимая собака.       — Спустя три с лишним года дело «Палача» успешно закрыли и теперь Сеульцы могут выдохнуть и не бояться ночью за свою жизнь. Еще раз поздравляю всех, кто участвовал в расследовании дела. Однако это не повод расслабляться. — громкий, как обычно, капитан Го снижает тон и почти шепотом, придвинувшись к центру стола так, чтобы каждый коп расслышал, и продолжил: — Вы прекрасно все знаете о новом деле, где жертв насчитывается уже больше пяти. Об этом знают только полиция и следствие между собой. А мирным известно только про пятерых — остальных мы причислили к «Палачу».       — Но зачем? Получается, мы обманываем народ.       — Балда, если журналисты осветят правду, то это не только навеет панику на людей, но и добавит нам лишней работы. Будто ты не знаешь нашу любимую прессу. Вспомни невестку покойного Пак Сонука.       — В таком случае, все зашиваем рты и ни слова о новых нападениях с почерком того серийника и связи между жертвами. Чонсон, ты же сможешь быстро найти убийцу и арестовать?       — Думаю, да, с вами он будет пойман скоро. — соглашается мужчина и допивает свой напиток, стакан отставляет дальше от себя, указывая на его отказ от следующей порции выпивки. Для него этот вечер не значит выходной. По прибытию домой, Пак планирует разобрать копии улик из последнего дела и убрать их далеко на дно коробки для хранения отчетов с другими копиями закрытых преступлений. А после этого посидит с женой, если та еще не будет спать. Расскажет ей о пройденном корпоративе после приготовленной чашечки травяного чая с ежевикой.       — Приятно слышать это от коллеги. Наша команда точно достойна успеха. — восклицает офицер Чон, улыбаясь во все тридцать два зуба. Чонсон в ответ отмахивается, одновременно кивая.       Время близится к половине второго и Пак собирается слинять первым. Поднявшись с места, мужчина жмет руки всем работникам из своего отдела, а женщину, в добавок, похлопывает легонько по плечу. Выйдя из-за стола, Чонсон двигается к выходу, возле которого сдергивает свою куртку с вешалки.       — Всем удачи, увидимся после выходных! — прощается со всеми он. Коллеги кричат в спину и присвистывают взаимностью. Взгляд Чонсона мимолетно окидывает зал и сталкивается на секунды с незнакомыми глазами, хозяин которых заканчивает свою смену в данном ресторанчике. Он быстро отворачивается и что-то бросает хозяйке заведения и шустро одевается, а после утвердительного женского «Хороших выходных» — выбегает на улицу, задев плечом Пака.       — Эй, блять! — вырывается у офицера брань. Брови его хмурятся, а лоб украшается морщинами. — Куда прешь, придурок? — в ответ Чонсон слышит только быстро отдаляющиеся шаги. Это не может его не раздражать — особенно в расслабленный вечер. — Вот пидор!       — Эй, офицер Пак, ты чего у двери еще мнешься, решил ее колокольчик закадрить? — в спину кричит напарник и заливается лошадиным смехом. — Или ты разглядел потенциального подозреваемого в мусорном ведре? Скорее, вали домой, проспись!       — Кихо, катись к черту! — раздраженный незнакомцем Чонсон вытягивает руку перед собой, демонстрируя другу средний палец. — Get the fuck away and stay the fuck away, moron — и покидает помещение.       Снаружи довольно прохладно. В середине сентября такое часто случается. После холодной ночи утром можно наблюдать густой туман и легкий, почти невидимый пар изо рта. Чонсон любит со старшей школы подобное явление природы, но во время работы, оно затрудняет поимку преступников. Вспоминаются два года работы NYPD в отделе криминалистики. Тогда из-за непогоды многие улики были стерты, а свидетели не смогли описать внешность подозреваемых. Также жертв становилось в период туманности больше, чем в обычные, ясные, дни. Офицер вспоминает одного непойманного маньяка, который своим жертвам в карманы подкидывал бумажки с одинаковым содержанием: «what a pity life?» Паку везло находить их сразу — с паранойей он в первую очередь обшаривал карманы и рукава жертв. Однако бывало, что и не везло — эти послания говорили об одном почерке психопата и его неутолимой жажде. Весь штат стоял на ушах, боялся услышать новости криминального характера. Чонсону это все надоело и, не доведя дело до закрытия, уехал в Корею, где находится и по сей день.       Спустя два года после переезда, ни в одной новостной ленте не было упоминаний о Нью-Йоркском психопате. Показалось даже, что убийства прекратились из-за перелета Пака. Все для него было странным, вплоть до кошмаров и чувства вины за замороженное дело. Хотя недавно появилась новость, что по мнению экспертов и криминалистов — маньяк пропал, либо скончался за пределами города. Если это правда, то для серийного убийцы это самая легкая мера наказания, которой он не стоит. Такому монстру нет права на существование среди нормальных людей. За все грехи полагается суд и возмездие. Жаль, что это оказалось для серийника избежным.       Чонсон достает потертую пачку сигарет и по привычке вытягивает два стика. Одну отправляет между губ. На вторую огорченно смотрит и вздыхает. Всплывает образ офицера Пак Сонука. Который всегда составлял компанию Паку за сигаретой и парой стопок водки вместе с криминалистом Шимом. Но один несчастный случай в сгоревшем доме в районе Сувона, забрал жизнь Сонука, а Джеюн тогда отделался больничным на полгода. Сейчас он тоже снова торчит в, прикованный к койке с переломами конечностей и несколькими глубокими ножевыми. Первые дни, после шести операций, не приходил в себя. Лечащий врач тогда предполагал, что Шим медленно впадал в кому, и за его состоянием оставалось наблюдать. Кто-то из медработников говорил о том, что Всевышний спас его душу и тело. Для всего отдела тяжких и криминалистики чудом был выход Джеюна из продолжительного сна в реанимационном отделении.       Сигарета предназначавшаяся дважды выжившему коллеге убирается обратно в коробочку, а та, что во рту Пака — поджигается и светится алым на кончике. Мутный клубок дыма вылетает из легких и стремится в черноту неба. За время, которое Пак тратил на затяжки табака, он вызвал такси, написав адрес чуть дальше своего дома. Ожидая нужную машину, мужчина удобно устраивается у стены ресторанчика. Спустя минут семь, такси паркуется у обочины. Обычно, в будние дни, время до приезда заказной машины не превышает и трех минут. Но черт побери ночные и выходные пробки. За этот месяц Пак устал от них. И так приходилось засиживаться допоздна в офисе участка, так еще такси все занято. Из-за этого его жена лично приходила на работу ругаться с начальством Чонсона, дабы выяснить, с какой стати работники обязаны перерабатывать рабочие часы и выходить после дневных дежурств в ночь. Мужчина же увозил супругу домой и на фоне зачатка профессионального выгорания выяснял с ней отношения. Для Чонсона работа — единственный выход в благополучие жизни. Особенно перед рождением дочки мужчина обязан пахать ради семьи, без которой нет смысла куда-либо двигаться.       — Господин, вы вызывали такси? — окликнул водитель через спущенное стекло. Пак вздрагивает и кивает, дергая ручку двери заднего сиденья. Садится в салон и запирает ту. — Едем по указанному адресу? — уточняет мужчина за рулем, оглядев попутчика в зеркале заднего вида.       — Да. — подтверждает Чонсон и удобно усаживается на сидение. Голова расслаблена и отстранена от лишних мыслей, поэтому она без труда опускается к плечу и опирается на раму окна. Офицер облегченно вздыхает — день сумасшествия подошел к концу. Теперь появилась возможность провести время с семьей.       В размышлениях о завтрашнем выходном и скором отпуске, мечтая о море и невероятных каньонах в штате Аризона, Пак не заметил, как машина припарковалась на обочине у круглосуточного магазина. Оттуда Чонсон прогулочным шагом всегда шел домой после работы.       — Спасибо, доброй ночи. — прощается с таксистом Пак и покидает салон машины, которая за минуту исчезает из поля зрения.       Через темноту, отличимую от той, что в центре Сеула, где проводился корпоратив, видны силуэты домов и редких фигур людей. Чонсон медленно шагал вдоль улицы и после завернул во двор, ограниченный со всех сторон бетонными стенами и кирпичными заборами. В ночной тишине под ногами скрипели и хрустели липкие камешки, перемешанные со стеклянной крошкой. Редко над головой мигали и гудели, как флуоресцентные лампочки внутри полицейского участка, тусклые фонари. Прохлада воздуха с ветерком морозит нос и заостренные кончики ушей. Из-за этого Чонсону приходится натирать тепло в ладонях и прикладывать его к замерзшим частям головы. Процент алкоголя в крови не позволяет телу снижать температуру и помогает ускорить вялый шаг.       За несколько кварталов, почти у знакомого дома, Чонсон решает выкурить еще одну сигарету за ночь. Так в пути прогорают с папирусом и табаком шесть минут до полноценного расслабления. Однако, к сожалению, его стирает истошный женский крик, доносящийся сбоку — в глубине коридора из низких домов. За воплем тут же следует звук падения, похожего на крупный мешок картошки, но конечно же это не он, а человек, грохнувшийся с высоты своего роста. Офицер Пак срывается рефлекторно на бег. Форсировав один квартал, застает место происшествия и его участников — мужчина, женщина и удаляющаяся тень с подворотне. Услышав приближающиеся лишние шаги, неизвестный человек в черном и с кепкой скрылся за домами. Пак гневно смотрит на мелькнувшую тень и почти бросается за подозрительным мужчиной, но его останавливает дрожащий голос женщины:       — Аджосси, он… он… кровь — после чего незнакомка указывает на лежачего. Офицер Чон напрягает глаза, всматриваясь в темноту, и разглядывает человека в луже собственной крови. Мужчина садится на корточки перед пострадавшим и, вынув телефон из кармана, включает фонарик. На пару секунд яркий свет слепит глаза, которые с постепенным привыканием замечают очаги кровотечений — в области верхней части бедра и живота, относительно расположения аппендикса. Полицейский едва выдыхает, поняв, что кровь льется из ран не пульсирующей струей — значит, артерии не повреждены.       — Ебаный свет, госпожа, вызывайте скорую. — приказным тоном указывает офицер, а женщина теряется. По этой причине не может долго отыскать в своей сумке телефон. — Боже, сам тогда вызову. — нетерпеливый он не выдерживает медлительность гражданки и сам вводит в строке набора номера «911». Почти коснувшись кнопки вызова большим пальцем, Пак чувствует препятствие в виде влажной чужой ладони, которая обхватила его кисть и фаланги. Глазами, полными недоумения, офицер смотрит в затемненное лицо пострадавшего и слышит слабый голос:       — Не надо звонить.       — Ты больной?! Придурок, если тебе не окажут вовремя скорую помощь, ты подохнешь в этой подворотне. — бранил незнакомца Чонсон и в негодовании нахмурился, потому что точка зрения жертвы нихрена не вяжется с логикой. Какой долбоеб откажет скорой, если находится в состоянии, угрожающем жизни.       — Вы… Можете спасти меня? — чуть громче, не шепотом, просит лежачий. Грязной, в крови, рукой он все еще держит офицера и не отпускает. Другой зажимает рану на животе. Боль из-за давления заставляет корчить лицо в страдальческой гримасе, а неконтролируемый ток крови с собой забирает тепло. — Я живу рядом, буквально в соседнем доме.       — Вот поехавший же. — выругивается Пак и на одном выдохе обращается ко второму незнакомому лицу: — Дамочка, у вас есть какая-нибудь тряпка?       — О, да, есть. — активно дергается женщина и ныряет в свою сумку, из которой тут же вытаскивает платок, удачно подходящий для временной замены жгута. — Держите.       Офицер вытягивает свою руку из чужой и растягивает принятую тряпку в воздухе. После этого приближается к бедру пострадавшего. Скручивает вещь в тугую трубочку и выдает:       — Приподнимите его бедро и держите, пока я не закрою рану. — женщина слушает Пака и выполняет все так, как ее просили. Под шипение и стоны человека, Чонсон протаскивает ткань под ногой в два оборота и затягивает тугой узел. — Опускайте. — командует он и обращается к незнакомцу, смотря тому в предполагаемое место глаз. — И что теперь с тобой делать? Говоришь, — растирает липкую влагу по ребрам кистей и между пальцами и выпрямляется на корточках.— Ты живешь рядом? Тогда поднимайся и пошли, проводим тебя.       — Как же так, аджосси, он ногой пошевелить толком не может. — возникает женщина и поднимается с колен. — Эй, мы поможем тебе встать. Аджосси, не сидите просто так!       — Ох, что за жизнь такая — не работа, так покушения в мой выходной? — ворча под нос, мужчина поднимается до высоты своего привычного роста и потирает морщинистый лоб с переносицы средним пальцем.       — Жалкая? — с усмешкой уточняет лежащий на асфальте. Словосочетание, сказанное тем бодрит Пака и забрасывает в воспоминания о прошлом в Штатах. Закрепляет Чонсон глаза на еле различимом лице незнакомца.       — Твою мать, у тебя есть силы на шутки? Совсем поехавший? — негодует Пак и легко ударяет лоб мужчину, на что получает ухмылку и вид блеснувших клыков в темноте. — Так, силенки свои собираем в кулак и подъем.       С помощью Чонсона и незнакомки пострадавший без особого труда, не считая боли, принял вертикальное положение с согнувшейся спиной. Руку, что накрыла рану на животе, он держал крепко, не сдвигая, а другую закинул через плечо офицера. Как упомянул пострадавший ранее, его дом находился правда рядом, Чонсон по этому поводу высказал свое довольствие. Поднявшись по низеньким ступенькам, троица оказалась у порога жилища. Рядом с козырьком дома ярко светил фонарь. Неизвестность лиц в миг испарилась и теперь каждый мог разглядеть другого. Женщиной оказалась студентка с милой заколкой с фигуркой винограда, на шее проглядывал жемчуг сквозь окрашенные в пепельный волосы. А раненым мужчиной был молодой человек с точно знакомыми чертами и яркими глазами. Чонсон узнает в нем того, кто обслуживал его группу в ресторане.       — О! Это же ты, из забегаловки тетушки Мун. Ты меня еще пихнул в руку.       Неловко на замечание юноша кивает с прикрытыми глазами. Окровавленной рукой по локоть он достает из штанов ключ от дома и вручает девушке. Мигом та отпирает дверь и впускает мужчин внутрь, поддерживая с другой стороны парня. В помещении щелкает выключатель и загорается свет. Доковыляв до комнаты хозяина, офицер придерживает незнакомца в талии и укладывает на матрас и накрывает свободным углом одеяло тело того.       — Полежи пока. — говорит Пак. — Где аптечка? — и, не дождавшись внятного ответа, превратившегося в игнорирование, находит необходимое на полке. Вытащив аптечку, Чонсон ставит рядом с юношей и открывает. Сам он удобно усаживается на полу по-турецки и осматривает содержимое чемоданчика. К его радости и удивлению, вся аптечка была заполнена всем, что применяется при глубоких ранениях. Странным это показалось только офицеру. Он предположил, что с этим парнем часто случаются какие-то передряги. — Эй, ты постоянно что ли режешься? Схрена у тебя вся аптечка в одних бинтах, антисептиках и ибупрофене? Даже против диареи ничего нет.       — Вот так. — коротко и неясно отвечает юноша.       — Странный ты. — заключает Пак и раскрывает пострадавшего. Аккуратно развязывает узел на бедре и вытягивает красную тряпку.       — Аджосси, давайте я вам помогу. — вызывается студентка, подсаживаясь рядом, и начинает рыться в аптечке.       — Нет, ты вся замараешься, иди домой, нет, лучше вызови себе такси. — резко отказывает девушке Чонсон, даже не посмотрев на нее. Озабоченный пропиткой бинтов антисептиком. — И запиши мой номер. Завтра позвонишь в течении дня.       — Да, хорошо! — она быстро достает телефон, который, к слову, все время был в кармане юбки, и показывает, что готова вбивать цифры под диктовку.       Закончив с произнесением номера, Чонсон добавляет:       — Пак Чонсон запиши. Если не дозвонишься, приходи в участок на Мендон 209. Там дежурному скажешь, что ко мне, я предупрежу.       — Вы тот самый офицер Пак, герой нации? — удивляется девушка. Ее глаза восхищенно блестят под яркостью ламп и из-за неверия в то, что перед ней невероятный человек. — Я рада встречи с вами. — и делает поклон.       — Я не при исполнении, так что просто Пак Чонсон. — мотает головой и отмахивается свободной рукой Пак, сморщив нос. — Поезжай домой, нечего шататься по подворотням. Я за ним присмотрю.       — Хорошо, Чонсон-ним, доброй вам, — делает легкую паузу, кинув взгляд на незнакомца. — и вам, ночи. — студентка кланяется еще раз на прощание и покидает дом. Чонсон оборачивается на звук щелчка двери и откладывает влажные бинты на небольшой подносик. Ножницами из аптечки он рассекает изуродованную рубашку юноши и постепенно открывает перед собой бледный торс. Хруст и шуршание лоскутов, кажется, звучит на весь дом. Незнакомец стонет от боли, когда свернувшаяся кровь отрывается кусочками от раны. Алая жидкость возобновляет свой поток, тем самым заливая светлый пол. Офицер Пак цокает языком и, отбросив ножницы, берет подготовленную марлю и промывает ей поверхность раны. Дополнительно льет сверху хлорид натрия и розоватая смесь стекает по открытым ребрам и боку парня, впитывается в ткань и собирается на полу в лужу. Юноша с приоткрытыми глазами наблюдает за сосредоточенным лицом старшего, за тем, как тот наносит мазь, останавливающую кровь.       Чонсон из аптечки достает большой пластырь с мягким квадратиком, пропитанным лекарством. Его Пак приклеивает к порезу и после сразу берет новый стерильный бинт.       — Эй, сможешь сейчас приподняться? — спрашивает Пак, а юноша опирается на руки и изменяет свое положение тела, однако боль внезапно простреливает бедро и заставляет рефлекторно схватиться за ногу, выше ранения. Чонсон замечает свою ошибку в виде снятого не вовремя жгута и матерится под нос. — Вот блять, какой же ты придурок, Чонсон! Нахрена ты развязал тряпку, если собирался подлатать живот. — найдя зрительный контакт в глазах молодого человека, он извиняется.       — Все нормально, офицер Пак, у меня болевой порог высокий. — успокаивает юноша и улыбается мужчине, чьи руки резким движением рвут штанину. Ножницы не справлялись с плотной структурой джинсов, поэтому только подобным способом Пак оголил бедро. Тем временем у пострадавшего по конечностям прошел табун иголок. Лишь звук треска ткани и легкое прикосновение пальцев к коже вынуждают глаза юноши закатиться под закрытыми веками. Он испытал кайф от подобного и говорить что-либо в дополнение к этому нет смысла. Потому что внутри вспыхивает чуждое прежней жажде желание.       Офицер Пак повторил те же действия, произведенные над ранением живота, и помог повторить попытку подняться на матрасе. С шипением и тяжелым дыханием у юноши получается сменить положение и теперь он ждет дальнейших действий офицера. Тот медленно, с аккуратностью, освобождает тело юноши от лохмотьев. Расстегивает пуговицы и с последней тянет грязную ткань с чужих плеч. Тот же долго осматривает лицо Пака вблизи и запоминает каждую родинку и морщинку. Разглядывает еле заметные веснушки, звездами распыленные по щекам, и мысленно соединяет каждую красной линией. Оказавшись с нагим верхом, без бывшей рубашки, молодой человек незаметно улыбнулся, предвкушая прикосновений именно от Пак Чонсона. Потому что он давно его знает и желает.       Пак Чонсон вскрывает упаковку и вытаскивает из нее стерильный широкий бинт. Им он обматывает туловище юноши и закрепляет мелким узелком. То же самое он проделывает и с ногой — освобождает от одежды и поверх пластыря накладывает марлю. Когда Пак закончил с оказанием помощи, все использованные инструменты закинул в лоток и отставил подальше.       — Офицер Пак, найдите, пожалуйста, в аптечке шприцы с ампулами Ибупрофена. — произносит юноша и берет пока использованную тряпку и затягивает ее на плече. Офицер находит нужное из просьбы и, все вскрыв, набирает раствор в шприц, который затем передает в правую руку парня. — Подайте две спиртовые салфетки. — Чонсон с интересом вытаскивает прохладные пакетики и дает один. Тот, словно профессионал, уголок упаковки подносит к своему рту и, зажав между зубами, дергает от себя. Защипом между пальцев вытягивает влажный квадратик. Им проводит от себя по месту будущего укола и выкидывает в сторону. А Пак наблюдает и смотрит, как юноша сжимает-разжимает кулак и ощупывает средним пальцем занятой руки вену на локтевом сгибе. Проверив ее, он открывает колпачок иглы и роняет его на бедра. Пустив с иглы каплю, с первого раза попадает в голубой сосуд. Дыхание ровняет с таким, как у офицера Пака, и медленно давит на поршень до предела. После этого поднимает блестящие глаза, но не от слез, на мужчину и с нежностью улыбается. — Офицер, развяжите повязку. — Чонсон выполняет просьбу и откладывает подобие жгута на пол. — Спасибо. Прижмите салфеткой иглу.       — Кто ты блять такой? — думает Чонсон и достает вторую салфетку, которую прикладывает к месту прокола. — Только медики могут колоть себя уверено, а он не медик — настоящий придурок. — наблюдения его заканчиваются, когда пострадавший вытаскивает из руки иглу и откидывает в лоток неразобранный шприц, сгибая локоть.       — Вот же скотина, даже нож в руках нормально держать не мог. Потренировался хотя бы на свинине, раз настроение кого-то порезать взыграло. — под нос ругается юноша и откидывается на матрас, прикрывая глаза.       — Ты его знаешь? — начинает Чонсон. Несмотря на выходной, он все еще остается полицейским, который дотошно должен расспросить жертву нападения о случившемся.       — Нет, он оказался прохожим, который возомнил себя человеком со всеми дозволенностями, и пристал к той девушке. — отвечает равнодушно парень, уже с открытыми глазами, смотря в потолок. — Жалкое зрелище.       — Как ее зовут? — интересуется офицер, обдумывая, как можно будет найти правонарушителя, ссылаясь на показания свидетелей.       — Без понятия. Времени до знакомств не было. Хотя, пока я валялся, можно было и попробовать. — усмехается он и голову поворачивает к офицеру Паку. Тот с морщинками под глазами подавляет улыбку, отмечая юмор второго. В голове представляя, как бы выглядел обмен именами после домогательств и покушения, Пак не сдерживает смешок и, прокашлявшись, кивает, задавая следующий вопрос:       — А тебя как зовут?       — Ким Сону.       — Значит так, Сону, завтра я за тобой заеду с утра и отвезу в участок, а после и в больницу заскочим. Тебе сколько лет?       — Восемнадцать.       — Где твои родители?       — Что за допрос? — юноша приподнимается и с недоверием смотрит в глаза мужчины и хмурится. Его родителей давно нет. Отец отказался, а мать — вскрылась в наркотическом опьянении. Сону неприятно слышать упоминание о родственниках, потому что ему, даже спустя одиннадцать лет, больно.       — Такой, ты несовершеннолетний, поэтому я спрашиваю, где твои опекуны.       — Восемнадцать мне по международному, по-нашему — девятнадцать.       — Тогда нахрена сразу не сказал? — офицер вспыхивает, как спичка, хмуро смотрит на Сону и борется с желанием дать подзатыльник. А тот усмехается, опустив голову.       — В близи вы намного красивее, офицер Пак, не то, что на NBC.       — Что? Уже транслировали выпуск? — Чонсон удивился и подумал про себя: — Какие же журналисты шустрые мыши. Еще прокурор не выдвинул официальное заявление о закрытии дела. — Сону кивает и улыбается, а Пак этой эмоции не придает значения — мало ли о чем этот юноша мог подумать.       — Офицер Пак, вы же останетесь на ночь? — тише заговорил, Сону, подсев ближе к мужчине. На вопрос юноши Чонсон рефлекторно смотрит на время в телефоне и от увиденного раскрывает веки шире. Вверху экрана белым горит 03:16.       — Уже время позднее, меня дома семья ждет. Я не смогу. — заключает Пак.       — Но они уже спят, вероятнее всего, крепким сном. Не думаю, что они обрадуются вашему столь позднему возвращению, почти утром. — Ким убеждает хорошо. Понимает это по лицу офицера, чьи брови выравниваются, а глаза перестают выглядеть шокировано.       — Вот же… Ладно, ты прав.       — Если что, примите душ. Сменную одежду я вам дам, а эту, — кивком указывает на ту, в которой сейчас Чонсон, измазанную кровью. — Я постираю. — офицер кивает предложению юноши и поднимается на затекших, из-за позы, ногах. За ним следом встает Сону. Мужчина обеспокоенно смотрит то на лицо Кима, то на ногу. — Не переживайте, обезболивающее уже действует. — обойдя офицера, юноша подходит к одному небольшому шкафу, открывает дверцу и вытаскает необходимые вещи для гостя. — Вот, держите: полотенце, белье новое, штаны и рубашка. Все для душа, увидите на полке. — Пак принимает вещи и замечает мельком, как шкаф заполнен — все лежит аккуратно в стопках, можно сказать — идеально ровно — по размеру и цвету.       — Спасибо. — кивает Пак и думает: «У него ОКР что ли?» — Поспи, пока меня не будет. — затем уходит в ванную комнату, оставляя юношу одного, и закрывает дверь на замок.       — Попробую. — отвечает Сону и ложится обратно в постель, укрываясь одеялом до переносицы.       Как и в шкафу, полки в ванной соответствуют своим видом человеку с расстройством. Все стоит на своем месте. Каждая баночка или бутылочка ровно умещается среди других. Порядок не может не радовать глаз, потому Пак скорее раздевается и забирается в душевую кабинку, закинув вещи в стиральную машину.       Спустя пятнадцать минут чистым выныривает Чонсон из паровой коробки. Обтеревшись теплым полотенцем, наматывает его на бедра. Влажные волосы ворошит руками, после этого одевается в данную Сону одежду. К его большому удивлению все подошло прекрасно, будто юноша знал параметры офицера. — Как-то странно — мыслит он, подозревая необычность молодого человека. — Может быть его друг оставил свою одежду? Да, скорее всего — и выходит из ванной.       В комнате, где дремал переодетый в чистую одежду Ким Сону, было прибрано: пол до блеска отчищен от крови и других разводов, на низком столике, рядом с матрасом, стояли две кружки горячего чая. В нос ударяет знакомый аромат трав и ежевики. — Тот самый — думает Пак и подходит ближе. — Такой пьет моя жена. Но откуда он узнал? — он будет надеяться на совпадение. Мужчина берет одну из кружек, внимательно всматривается в каждую на возможное наличие какой-то отравы. На деле это простой чай, вкус точь-в-точь как тот, что он заваривает дома. Выпив половину, Пак отставляет кружку на ее прежнее место. От этого звука просыпается юноша.       — Вы пришли. Как вещи? — сонным голосом бормочет Ким и потирает глаза, дабы быстрее разглядеть присаживающегося рядом.       — На удивление, все идеально подошло, спасибо. Но откуда этот размер у тебя?       — Мне старший брат передал давно, думал, что на вырост подойдет. Увы, я не дорос. Зато вам хорошо. — довольная улыбка вырисовывается на юношеском лице. И Сону привстает с места, тянется за своей кружкой и залпом выпивает весь чай. На языке приятно расплывается вкус мяты и ягод. — Ложитесь рядом, место позволяет это сделать. Я перестелил постель, так что будьте добры.       — Мне ни разу не приходилось спать с первым встречным, так что я неловко себя чувствую.       — А что в этом такого? — кружка со стуком оказывается на столе возле другой и Сону, обойдя офицера за спиной, располагается сзади. — Мы оба мужчины, молодые, все у нас при себе и стесняться нечего. К тому же, офицер Пак, мы оба красивы. Будь я девушкой — точно положил бы на вас глаз. — тихим голосом говорит юноша и складывает свои руки на чужих лопатках. Ведет ими медленно вверх, к ключицам. Мягкими касаниями, он заводит пальцы за ворот мужчины и сжимает подтянутые мышцы.       — Что ты делаешь? — ответа Ким не дает и продолжает массировать плечи и спину Чонсона, кончиками отросших ногтей царапая смугловатую кожу шеи под хлопковой тканью. Особенный нажим приходится на места расположения сонных артерий, где приятно стучит по подушечкам эхо сердца. Загорается желание окольцевать шею и силой передавить протоки. Одновременно с этим перекрыть путь к кислороду. Мечтается испытать подобное на себе, ради головокружения и онемения в конечностях. Но сейчас провернуть это не получится. Офицер Пак крупной комплекции, с сильными руками. Но только при одном представлении их на собственной шее будоражится сознание и в голову лезут непристойности, хотя в груди таится желание придушить Чонсона. В животе потребность сблизиться с таким, как он.       — Ах! — громко стонет Сону, из-за чего Чонсон дергается и отстраняется. Горячие ладони спадают с плеч и сжимаются в кулаки уже на коленях юноши.       — Ты в порядке? — офицер оборачивается на Сону и смотрит озадачено.       — Да, просто случайно пережал живот. — обманывает он и переводит внимание старшего: — Мне продолжить, или размять что-то другое? — Чонсон заглядывает в лисьи, блестящие игривостью глаза. Рассматривает длину ресниц, похожих, как у супруги. Такие же пушистые и каштановые, как крылышки воробья. Пак тормозит от двусмысленного предложения парня, но отвечает:       — Нет, не напрягайся, Сону. — и продолжает после сказанного изучать почти детское лицо напротив. И только сейчас замечает порез под левым глазом. — У тебя лицо поцарапано.       — Знаю. — кивает юноша, невесомо поглаживая рану пальцами.       — Ее я не замечал до похода в душ, кажется, ее не было.       — Вы правы, офицер Пак. Я это сделал. — вновь соглашается он и улыбается, снова нежно, а мужчина недоумевает. Непроизнесенный вопрос Сону считывает с лица офицера и усмехается, что глаза легко прищуриваются. — Интересует зачем? — юноша перемещается и садится так, чтобы мужчина смотрел прямо на него, а не через полоборота. Очень близко. — Чтобы вы меня поцеловали и запомнили.       — Что ты несешь? — непонимающее лицо сменяется осуждающим и хмурым. Пак поджимает губы и морщит переносицу. Кулаки его сжимаются на покрывале. — Ты гей?       — Скорее би. Мне нравятся девушки и вы, офицер Пак. — произнося последние слова, Сону руками тянется к лицу напротив, однако их заключают грубо в хватку чужие ладони. По спине проносятся мурашки.       — У меня есть жена и будущий ребенок. Я не в том возрасте, чтобы интересоваться кем-то. Если ты вытворишь подобное еще раз, я ударю.       — Офицер Пак, простите… — с лицом сбитого с толку Сону округляет глаза, а через секунду сужает их до хитрых полумесяцев. — Мне плевать. — холодный тон замораживает, кажется все мысли, что потоком шли внутри черепной коробки Пака, даже его лицо расслабились удивлением. Пользуясь чужой потерей бдительности, Ким быстро целует мужчину.       Осознание приходит к офицеру, когда молодой парень высвобождает свои руки из захвата и почти проникает в его рот. На такое развязанное поведение Чонсон толкает юношу в плечи и замахивается ладонью. За этим следует звонкий шлепок. Нутро офицера наполняется яростью. Лицо краснеет, а на висках и шее выступают венки.       — Какого хуя? Я тебя предупреждал! — еще одна выходка и офицер Пак точно взорвется. Гневные глаза темнеют, насыщаясь смолью из-за поступившего дополнительно кислорода. Целованные его губы поджимаются так, что белеют. От запуска невозврата сдерживает пустой взгляд Кима, обращенный теперь в сторону, куда был повернут удар. По щеке неоднородно распределяется жар с пурпурностью, как от инфракрасного света. На всем этом выделяется тонкая струйка алого цвета. Чонсон смотрит и не знает, что делать. Голова юноши возвращается в прежнее положение с легкой улыбкой, со спущенными уголками, на лице — остальное скрывает сбившаяся челка. Через ее прядки проглядывается холодный взгляд. — Какая жалость, офицер Пак. — почти не дрожащим голосом обращается парень к Чонсону. — Если вам противно, то ладно. Вашей жене повезло знатно. Я завидую. Думаю, пора уже ложиться спать, не думаете? — Какого черта? — слова и мысли в голове Чонсона кончились, он тяжело вздыхает и ложится, укрываясь покрывалом, к нему Сону присоединяется и закрывает глаза. 04:13.       Сна ни в одном глазу. Чонсон вздремнул лишь на полчаса, а после начало с ним происходить что-то ненормальное. Внезапно случился внутри пожар невероятных размеров, а на лбу выступила испарина. — Что происходит со мной? — в полусонном состоянии Пак думает с трудом. — Что за внезапный прилив бодрости?       Пот стекает по шее в ключичные впадины и яремную ямку. Непонятная духота в комнате кроет с головой и заставляет стянуть с себя одеяло, а затем и рубашку. До невозможного пересыхает горло. Без шума, офицер Пак поднимается и тихо находит кухню. С собой он прихватил кружку из комнаты, чтобы не греметь лишней посудой. Из графина льет воду, которую залпом выпивает. Кружку оставляет на обеденном столе и возвращается в постель. Бросает взгляд на спящего и начинает подозревать его, что все-таки что-то подмешал в чай. Минут десять мужчина пролежал в думах с прикрытыми глазами. И ему почти удалось уснуть, однако резкое движение сбоку взбодрило вновь и опять жаром окатило все тело. Пак разлепляет глаза и наблюдает за неспокойным сном юноши. Сквозь темноту на его лбу блестит пот, а уши горят. Губы Ким Сону приоткрыты и удерживают капельку влаги в одном уголке. Через еще пару минут комната заполняется тяжелым дыханием, переходящим в мычание и стоны. К слову, Чонсону от этого стало хуже. Тело будто потеряло контроль под влиянием горячих звуков соседа по постели. Становилось жарко, как в жерле вулкана. Пак думает, что начинает сходить с ума. К низу живота спускается возбуждение, которое контролировать не получается. От этого штаны теснеют с каждым стоном юноши, чей голос пьянит сознание. В голове вырисовывается дикий образ Сону — о нем Чонсон пытается не думать. Эта ночь для офицера настоящее испытание на выдержку, начиная от свидетельства преступления и заканчивая, этого рода пытки. По несчастливой удаче из-за работы у офицера Пака давно забылось, что такое удовлетворение и секс. Вдобавок к этому, его жена на девятом месяце беременности. Совсем скоро появится на свет дочь, и ближайшие четыре с половиной года посвятятся ей.       — Почему жизнь такая жалкая? — размышлял Пак, а после остался без каких-либо мыслей в голове.       Сону пробудился с жаждой, убирать которую не торопился. Он замечает не спящего Чонсона и поворачивается к нему, шепча:       — Офицер Пак, почему не спите? — сам он тоже нормально не спал. Его мучает тахикардия и головокружение, похожее на укачивание в воде, с ними он поворачивает пьяную голову на бок. Видит обнаженную грудь и засматривается недолго, затем поднимает глаза и утыкается в чужие.       — Душно, — отвечает Пак и рассматривает улыбающегося юношу, чьи глаза снова прищурены.       — У меня правда дома жарко. Может, вам лед принести? — предложение Сону заманчивое, как раз жажду можно быстро утолить. Он встает и, хромая, идет в кухню. Там, в темноте, гремит ящиками морозильника и шуршит пакетами. Возвращается и садится рядом с коленями офицера, вручает десерт и берется за свой. Хрустит пластиковой фантиком вместе с Паком. Тот думает, что, если Сону тоже терпит внезапную жару, то он не врет. Поедая лед, Ким снова смотрит на открытые мышцы старшего и до неприличия залипает. Это не остается незамеченным.       — Эй, ты на что уставился? — возник Пак, проследя за остановкой глаз напротив. — Я тебя предупредил, если полезешь, я ударю.       — Я вас тоже предупреждал. Мне все равно на то, что я не в вашем вкусе, что у вас семья. Но поверьте, я знаю вас больше, чем ваша жена.       — Ты ничего обо мне не знаешь. Не пытайся манипулировать. — Сону игнорирует сказанное и подползает к Чонсону, залезает на колени того и игриво продолжает слизывать капельки льда, стекающие уже по фалангам. Другой, свободной рукой касается огромного торса старшего. — Ким Сону, я с тобой шутить не буду. — а юноша не слушает, только вылизывает свой десерт с полузакрытыми глазами, удерживающими долгий зрительный контакт. Холодные губы блестят и улыбаются, выпустив лед, шепотом произносят:       — Ну как же, вы себе самому отказываете. — тонкая рука спускается ниже, огибая рельефные мышцы и останавливается в области завязок на штанах. — Вы ведь наблюдали за мной, пока я ворочался. Вам понравились стоны. — мужчина мотает головой, и опускает взгляд ниже, на довольную улыбку. Юноша наклоняется вперед, чтобы приблизиться к покрасневшему уху Пака и коснуться губами. — Вы долго не сможете терпеть возбуждение, потому что сейчас на нас обоих действует афродозиак.       — Что? — удивляется Чонсон и его охватывает страх. — Куда ты его подсыпал?       — Я использовал масло, нанеся его вам во время массажа на шею.       — Подонок. — бранится офицер, слыша томную усмешку на ухо, и сразу же, отбросив лед в сторону, опрокидывает с себя Сону, нависая сверху. Остатки лакомства юноши падают за пределы матраса и тают. — Как долго он будет действовать?       — Пока не достигните пика разрядки. — хитро скалится парень сквозь темноту, которая поглощает людей глубже.       Пак Чонсон открыто психует, ударяя ладонями по обе стороны от головы младшего и рычит, отказываясь принимать услышанное. Сону же наблюдает и довольствуется эмоциями мужчины — это то, что ему надо. Хотя ему самому не легче из-за использованного масла, которое не удалось смыть. Вместо этого пришлось его растереть по запястьям. Теперь он терпит судороги в бедрах и дикое желание вступить в связь.       Офицер Пак все-таки сдается и сам целует юношу. Губы лепестками пионов соединяются, а холодные языки сладко скользят друг по другу. Горячие руки исследуют новые для себя изгибы тела. Сону не подавляет стоны, когда шея его покрывается поцелуями и алеющими засосами. Местами Чонсон прикусывает белую кожу на ключицах, затем постепенно начинает раздевать юношу.       Ощутив внутри сразу два пальца, Сону не выдержал приятной боли и простонал на ухо старшего, чей слух, кажется, только обострился. Молодой человек выгибался, вился змеей и с отдышкой глотал воздух. Задрав голову, он открыл свой прекрасный кадык, который то поднимался, то опускался. Офицер Пак двигал рукой, меняя темп и угол проникновения. Сводил медленно с ума юношу и себя толкал к потере верности. Вместо жены он ублажает бесстыжего парня, которого этой ночью могли лишить жизни. Пак пил любимый чай с другим. С тем, кто делал ему массаж. Чонсон не простит себя потом, жалеть — аналогично. С рождением ребенка он решит.       Со смесью горечи и желания мужчина вытаскивает пальцы из Ким Сону и заменяет их своим членом. Заполняет юношу на половину без защиты и дает привыкнуть ему и себе. Первый толчок делает аккуратно и только со встречного движения бедер, начинает двигаться. Постепенно Чонсон начинает чувствовать то, что со своей женщиной никогда не испытывал. Влажная, горячая узость кружила голову. И животные инстинкты пробудились внутри. Под блядские стоны Пак ощутил желание большего — разового траха недостаточно. Ему необходимо обладать и иметь полный контроль над юношей. После этого офицер потерял черту между правильным и неправильным. Его руки, сжимающие крепко основания бедер Кима ослабляют чужие, перемещая их на шею. Так Чонсон понимает намек юноши и сжимает ладони и перекрывает Сону путь к кислороду. Стоны переходят на хрип. Лицо Кима наливается кровью, а после приходит в естественный цвет, стоит мужчине отпустить горло.       — Чонсон-ним, я хочу кончить одновременно с вами. — скулит Сону, на что второй поднимает его бедра и, заведя их за свою спину так, чтобы они скрестились, толкается глубже, выбивая горячий стон. Офицер нависает сверху и набирает темп. Юноша хватается за мускулистые плечи и жмется ближе. Ляжки его и низ живота скручивает судорога, предвещая скорый оргазм. Чонсон с силой задевает предстательную железу несколько раз подряд. Ощущения от этого доводят Кима до рыдания на весь дом. — Чонсон-ним, я уже…       — Я с тобой. — перебивает офицер и изливается внутрь, наполняя юношу теплом и сливаясь воедино. Сразу после этого живот Сону становится влажным и блестящим. Со сбитым дыханием в той же позе оба пытаются отдышаться. Смотрят друг другу в глаза устало, а Ким Сону довольно улыбается. И когда Чонсон выходит из младшего и отстраняется, тот продолжает стонать, чувствуя непривычную теперь пустоту одновременно с теплом внутри.       — Офицер Пак, — зовет Сону и подползает на четвереньках к успевшему завалиться поверх покрывала и одежды и забирается верхом, упираясь ладонями на вздымающуюся грудь. Наклоняется за поцелуем и мычит в губы другого из-за приятно вытекающей спермы из ануса. Заведя руку за спину, он проводит ей по ложбинке ягодиц, собирая часть жидкости, которую слизывает с пальцев, прервав поцелуй.       — Грязная сука. — шепчет Пак, наблюдая за таким возбуждающим зрелищем. Если бы не усталость, он снова трахнул бы юношу. Тот рад был, потому что получил свое. Он получил связь с тем, кого желал три года.       — Офицер Пак… Нет, Джей Пак, what a pity life? — протягивает каждое иностранное слово, смакуя, так, чтобы старший расслышал.       — Что? Что ты сказал?       — Я говорю: «Good night, meet me next life».       Легкий поцелуй приходится в переносицу Чонсона, после этого Сону заключает его в крепкие тиски. В них он засыпает быстро. И просыпается Пак ближе к обеду этого дня в одинокой комнате холодного дома, среди разбросанных вещей.       — But where are you now?