Шрамы и лечебные поцелуи

      Генри мимолётно смотрит на шрамы Уилла и чувствует, как к горлу змеёй подкатывает тошнота. Смотрит на эти шрамы и боится надавить на них одним своим пристальным взглядом. Надавить, сделать больно, вырвать из уст Уилла болезненный стон (крик боли, как в тот день, когда пружины сорвались).       Уилл старается прятать их под слоями одежды, лишь бы мир не лицезрел кружевной узор уродливых рубцов, оставленные механизмом пару лет назад. Он помнит, как маленькая Бетти испугалась и заплакала, когда увидела их в первый раз. Он помнит, как побледнел оцепеневший Майк, лицезревший то, как отец меняет бинты в первый день после выписки из больницы. Он помнит, как смущались гости в закусочной при виде шрамов на руках и шее владельца заведения.       Они смотрели на него со страхом и отвращением.       Он сам смотрит на себя со страхом и отвращением.       Уилл стоит перед зеркалом в ванной и боится двинуться с места. Боится, что если двинется — замки снова сорвутся случится что-то плохое. Тревожная паника сковывала его всего каждый раз, когда нужно было раздеваться.       Он не хочет видеть их снова. Не хочет снова их касаться. Не хочет вспоминать о них и тот день, когда это произошло. Не хочет…       Уилл глубоко вздыхает, отворачивается от зеркала и расстёгивает пуговицы рубашки. Снимает брюки и бельё. Старается не смотреть на своё тело. Изуродованное, израненное тело с ужасными шрамами и ужасной историей. Отпечатавшееся на нём эдакое клеймо навсегда останется с ним, напоминая тот ужасный случай…       Уилла ошпаривает кипятком, хотя вода льёт ледяная. Шрамы жжёт, и Уилл жмурится от неприятных ощущений и фантомной боли. Капли воды стучат по шрамам, бьют возможно даже сильнее, чем механизмы, что вошли в него по самое мясо. Хотя, нет, больнее этого Уилл уже вряд ли что-то испытает. От этих мыслей Уилл вздрагивает и снова застывает. Вода уже попала в раскрытые от испуга глаза, но тот упорно держит их открытыми, словно боясь, что как только их закроет, то снова окажется в костюме.       Шрамы болят. Шрамы всегда болят.       До них страшно докасаться. На них страшно даже просто смотреть. Страшно снова сделать Уиллу больно. И Генри заставляет себя отвернуться, фокусируя своё внимание на чём-нибудь другом, но воспоминания двухлетней давности не спешат покидать его голову.       Он не помнит, как именно это произошло. Да и не важно было — важны последствия.       Смех детей и музыку прервал громкий механический щелчок, и время для Генри словно остановилось. А из транса его вывел крик Уилла, тут же прервавшийся хрипом. Лёгкие наполнились кровью, их сдавило сломанными рёбрами. Механизмы проткнули голосовые связки, и Уилл больше не мог издать что-либо членораздельнее хрипа. Скрип механизмов, хруст ломающихся костей и крики напуганных детей смешались в единую какофонию, заставив Генри одеревенеть. В глазах помутнела кровавая пелена, от чего волной накрыла тошнота, а мир закружился в танце.       Кровь попадает на руки, одежду и даже лицо, когда Генри проворачивает рычаг. Руки крупно дрожат, боясь задеть ещё не сорвавшиеся замки. Механизмы с хлюпающим звуком выходят из раненного тела, и Уилл хрипит из последних сил.       Крови было много. Она была везде. Это кровь Уилла, а сейчас она на Генри. Он чувствует чужую кровь на пальцах: липкую, уже постепенно остывающую. От металлического запаха желудок скручивает противным спазмом.       Генри смотрит на стремительно бледнеющее лицо друга и чувствует, что не может дышать. В распахнутых от ужаса глазах блестят слёзы и непередаваемый страх смерти. Рот широко раскрыт, но он молчит. От боли он не может закричать. Изо рта лишь течёт струйка крови, а из горла едва слышится неразборчивый хрип.       Он просит о помощи.       — Только не теряй сознание, ладно?.. — умоляет Генри, чувствуя, как в носу и глазах неприятно щиплет. Горло болезненно сжимает острая проволока. — С-скорая сейчас приедет. П-потерпи немного, ладно, Уилл?..       Уилл дёргается, когда чужая ладонь касается его головы и треплет по мокрым от пота (и липким от попавшей крови) волосам. Делает попытку вздохнуть и слабо откашливается кровью. Стон Уилла заставляет сердце Генри болезненно сжаться.       Наконец, слышится вой сирены, а Генри подрывается, когда глаза Уилла начинают медленно закрываться.       — Уилл, не засыпай, слышишь? Не смей терять сознание, Уилл! С-скорая уже здесь, сейчас тебе помогут, УИЛЬЯМ!       А потом всё как у тумане. Ночь в больнице казалась Генри вечной. Ноги в какой-то момент устают натоптывать круги в коридоре, но сидеть на месте Генри не способен. Медсестра несколько раз давала ему успокоительное, но оно не помогало. Все эти часы Генри чувствует, как сжимается и разжимается тугой комок нервов внизу живота. Иногда так сильно, что хотелось согнуться пополам. Он старается отвлечься какими-то журналами и брошюрами в зале ожидания, но не поводит там и пяти минут, как он возвращается к операционной, за стенами которой за жизнь борется его лучший друг.       Генри почти лезет на стены от томительного ожидания. Он чувствует, как с каждой минутой его сердце тяжелеет и падает куда-то вниз. И тревожно вздрагивает, когда из операционной слышатся шорохи и громкие голоса врачей. В какой-то момент Генри боится, что возня за стенами станет громче, голоса хирургов сорвутся на крик, а затем всё вдруг стихнет и спустя мучительные секунды тишины раздадутся два леденящих кровь слова: «время смерти…».       И назовут заветный час, в котором жизнь Уильяма Афтона безвозвратно оборвалась. В чьей истории поставили окончательную точку, обрубив его заветный счастливый финал, к которому он уже никогда не придёт.       От этих мыслей Генри плохеет. А затем представляет, как отреагирует семья Афтона, когда узнает о потере. Как будет Клара, совсем одна, с тремя детьми на плечах? Что она скажет Майклу, Бетти и Кэссиди, оставшимся без отца? Генри мотает головой, стараясь выкинуть из головы столь отвратительные картины. Нельзя нагнетать, нельзя думать о плохом. Уилл сильный, он обязательно выкарабкается. Генри шепчет самому себе успокаивающие слова, но они не помогают утихомирить разбушевавшиеся нервы.       Генри вздрагивает, а сердце совершает кульбит, когда дверь в операционную открывается.       — Жить будет.       И чувствует, как в глазах на мгновение темнеет от облегчения, а тугой комок нервов в животе, наконец, рассасывается. Ноги слабо подкашиваются, и Генри чуть не падает.       Уилл жив.       У Уилла сломана дюжина костей, он потерял почти два литра крови и заработал множество колотых ран. Но он будет жить.       Врач что-то говорит, но Генри его не слушает. Лишь облегчённо выдыхает и понимает, что все надуманные тёмные представления, что он успел насочинять — навсегда останутся лишь в его больном воображении, потому что Уилл будет жить.       Генри разрешают войти в палату. И он чуть не плачет от вида Уилла.       Толстые слои бинтов и гипса завернули Уилла словно в кокон, только голова оказалась нетронутой этой ужасной трагедией. Писк кардиомонитора равномерно отмеряет пульс Уилла и просчитывает его давление. Генри боится, что писк в какой-то момент перестанет обрываться, а на экране растянется продолговатая красная линия. В капельницах тихо капают лекарства, а назальная канюля Генри кажется устройством для пыток. Но это не так, ведь всё это — единственное, что поддерживает в Уилле жизни.       Уилл выглядит болезненно бледным, а в полутьме он кажется мёртвым. Лицо заметно сниклось, а под глазами полегли тёмные круги. Генри тяжело вздыхает, представляя, каким ужасным, мучительно долгим и болезненным предстоит лечение.       Уилл приходит в себя три дня спустя. И не ощущает ничего, кроме мучительной слабости и ужасной боли во всём теле. Предельная доза морфина почти не помогает, и у Генри сердце кровью обливается, когда видит, как морщится от боли Уилл, как слабо и болезненно он стонет. А любая попытка пошевелиться — хоть на дюйм — приносит такую боль, что искры из глаз сыпятся.       Он не может говорить. Не может двигаться. Не может есть. Не может спать.       Не может ничего.       Всё болит.       Лечение и курс реабилитации, как и ожидалось, выдаётся очень долгим и болезненным. И Генри до сих пор не верится, что всё это, наконец, позади. Томительные три месяца тянулись, как резина, и вот — всё закончилось! Наконец-то можно вздохнуть спокойно.       То, что Уилл просто выжил — уже чудо, и на большее врачи даже не расчитывали. Но то, что он полностью восстановился после таких травм и сможет продолжить полноценно жить — казалось чем-то из ряда вон выходящим. Конечно, Уиллу теперь запрещены физические нагрузки и тяжёлая работа; необходимо выполнять упражнения для поддержания восстановившихся костей и мышц в тонусе, ежедневно менять бинты, мазать шрамы и принимать кучу лекарств, но он снова сможет жить, как раньше.       Уилл страшно похудел за эти месяцы, очень ослаб и вымотался, но вот очень скоро он окончательно поправляется и снова встаёт у руля «Семейной закусочной Фредбера». Он снова ходит (даже умудряется бегать), легко входит в привычный темп работы и снова вливается в бывалую рутину, вот только есть одно «но»…       Шрамы. Страшно. Болят.       Прошло уже два года, и они всё ещё болят. Болят, зудят, напоминают о том трагичном дне, когда чуть не лишился жизни от собственного изобретения. Напоминают о мучительных месяцах в больнице, страшной боли и тяжёлой реабилитации. Всё это порой казалось обычным страшным сном, но как только Уилл бросал взгляд на своё изуродованное тело — желудок противно скручивало, а сердце болезненно сжималось.       Это был не сон. Это был кошмар. К сожалению, кошмар наяву.       Рука Генри невольно тянется к чужой ладони. Она оказывается такой холодной, что Эмили невольно вздрагивает. А Уилл вздрагивает от неожиданности. Тёплые пальцы сжимают костлявую ладонь, отдавая всё своё тепло. Уиллу не хватает тепла. И болеутоляющих — шрамы болят, особенно когда Генри невесомо касается кончиком пальца выпуклого рубца на запястье.       — Ты не устал? — спрашивает Генри.       На улице гремит гром, и мужчины невольно вздрагивают. Громко льёт дождь и свистит ветер, а Уилл чувствует, как шрамы начинают ныть с новой силой, и впивается ногтями в ладони. В дождь они всегда ноют невыносимо.       — Не устал, — врёт Уилл, не отрывая взгляд от окна. Капли дождя звонко барабанят о стекло, им в такт пульсирует противная фантомная боль, от которой Афтону хочется свернуться калачиком под столом и просидеть так до конца непогоды. Но работа есть работа, от которой Генри его нагло отвлекает. — Я немного занят, Хен, — ровным тоном произносит Уилл, но чувствует, как голос на последнем слоге едва заметно дрогнул. И Генри это замечает. Тёплая ладонь скользит по спине, натыкаясь на ярко выраженные очертания лопаток. Ловкими пальцами проходится по выпирающим позвонкам и не выбивает из Уилла ничего, зато по его телу проходит заметная дрожь. — Г-Генри, прекрати, мы на работе.       — Уже вечер, конец рабочего дня, и все сотрудники давно разошлись по домам. Остались только мы, — ладони перемещаются на напряжённые плечи Уилла, ловкие пальцы массируют уставшие мышцы и выбивают из мужчины протяжный, полный усталости стон. — Тебе больно? — наконец, интересуется Генри, и Уилл снова напрягается.       — Нет, — врёт Афтон. — Нет, я просто… я просто немного устал и…       — Тебе больно, — констатирует Генри и медленно наклоняется к шее мужчины. Чувствительную кожу щекочет протяжный ровный шёпот: — Тебе всегда больно, особенно в грозу.       Уилл выжидает несколько секунд и чувствует очередную волну боли, от которой невольно ёрзает.       — Мне всегда больно, — произносит он в полголоса и невольно охает, когда шею опалило горячее дыхание. Похотливый язык медленно скользит по выпуклому рубцу, осторожно обсасывая. Уилл рвано выдыхает, когда Генри от него отстраняется, забирая за собой приятные ощущения.       — Я могу помочь снять боль, — вполголоса произносит Эмили, словно боясь, что их услышит кто-нибудь из задержавшихся сотрудников.       Горячие ладони ползут по тонкой бледной шее, ныряя под воротник фиолетовой рубашки. Кончики пальцев медленно кружат по выученному маршруту, сводя Афтона с ума призрачными прикосновениями и выбивая из него слабый стон. Уилл выгибается в спине и хватается потными ладонями за край стола. Ногти скрипят по деревянной поверхности, а в штанах становится тесно.       — Генри, мы же на работе.       — Я так люблю твою чувствительную кожу, — повторно игнорируя замечание, похабно произносит Эмили, с возбуждением наблюдая, как извивается Уилл. Пальцами рисует замысловатые узоры меж белёсых рубцов, огибая их и всё же иногда касаясь (совсем мимолётно, словно случайно — Генри заводит то, с каким импульсом вздрагивает Уилл). — Я так люблю тебя.       Уилл ахает, когда Генри снова целует шрам. Медленно проводит по нему языком, словно залечивая. И Уилл на мгновение забывает о боли.       — И я тебя, Хен.       Генри крутит кресло на сто восемьдесят градусов, и Уилл оказывается к нему лицом. Коленом опирается о колено Уилла и затягивает того в поцелуй. Пальцами зарывается в тёмные нерасчёсанные волосы, лохмача их ещё сильнее. Воздуха вдруг перестаёт хватать, а в помещении становится слишком жарко. Уилл вскидывает голову наверх, когда поцелуй разрывается, а чужие пальцы тянутся к пуговицам его рубашки.       — Я не сделаю тебе больно. Опять.       Генри уже сделал Уиллу больно, как бы тот не старался это отрицать. Он сделал Уиллу больно, оставив после себя отпечатки механизмов в виде уродливых рубцовых шрамов. Генри топится в бесконечной вине и сожалении, порой не может спать ночами. Уилл, наверняка, тоже, ведь боль не утихает. Хорошо, что у Генри есть способ унять непрекращающуюся фантомную боль, что мучает Афтона уже два года.       Генри целует шрам над ключицей.       — Ты никогда не делал мне больно, Хен. Ты же знаешь, это был несчастный случай, — тяжело дыша шепчет Уилл и жмурится, когда в штанах становится слишком тесно. Руки начинает потряхивать от наступающего возбуждения. — Но мне всё равно очень больно, Хен, я скоро с ума сойду. Уйми эту боль, прошу.       Генри расправляется с последней пуговицей и скидывает рубашку с худых плеч. Миру открывается взор на симметричный кружевной узор, дикой лозой обвивший тощее тело Афтона. Острыми шипами впившийся в тонкую кожу, оставляя за собой болезненные воспоминания и боль. Уилл вздрагивает и рвано выдыхает, когда чужие пальцы медленно проходят сверху вниз, ловко огибая шрамы: от шеи, по ключицам, меж выпирающих рёбер и до низа живота, в котором туго сжимается комок нервов. Кончики пальцев касаются его так невесомо и мимолётно, щекоча чувствительную кожу и заставляя её покрыться мурашками. Генри знает, куда надавить, где провести и куда целовать. Знает все чувствительные зоны на теле Уилла (их, на удивление, оказалось немало), знает даже куда больше супруги Афтона. Генри, порой, считает это неправильным, но эти мысли быстро сменяют чувства власти и собственности. Ведь Уилл позволяет это делать только ему, что не может ему не льстить. Уилл принадлежит ему. Только ему.       Тихо бренчит металлическая пряжка, и ремень со свистом выходит из шлёвок.       — Мне так нравится, как ты реагируешь на мои прикосновения, — игриво шепчет Генри и целует кругляшок шрама под ключицей, опаляя чувствительную кожу жарким дыханием и заставляя Афтона нервно выдохнуть. Язык скользит вниз, медленно проходя по линии продольного шрама. По телу проходит нервный импульс, и Уилл выгибается, оброняя стон. — Интересно, Клара так же доставляет тебе удовольствие?       — Я не… я никому не позволяю докасаться до шрамов. Никому, кроме тебя.       Генри хрипло усмехается, чувствуя, как лесть захлестнула его с головой. А в глазах на мгновение темнеет от чувства собственного превосходства, когда в голове волчком крутится это приторно-сладкое осознание — Уильям Афтон позволяет себя трогать только ему. Только Генри дозволено трогать его тело и целовать рубцовые шрамы, которые оченьсильноболят. Мимолётное чувство власти проходит, и Генри вздрагивает — чужая ладонь, холоднючая, как ледышка, змеёй просочилась в дырку меж пуговец зелёной клетчатой рубашки и медленно провела пальцами по крепкой груди. Уилл впивается ногтями в тёплую кожу, прижимается к ней потной ладонью, в надежде согреться. Расстегивать пуговицы не торопится, а Генри вновь утаскивает любимого в поцелуй и поудобнее устраивается на коленях мужчины. Кожаное кресло скрипит под весом второго человека, а Уилл сладко стонет в поцелуй.       — Почему ты, блять, такой горячий? — хрипит Уилл и тяжело дышит, стараясь рассмотреть красноватое лицо перед собой сквозь туман и звёзды, вызванные сладким возбуждением.       Пока Уилл пытается отдышаться, чужие пальцы хватают его за тонкие запястья и заводят за спину. Мгновенье — и руки Уилла крепко связаны за собственной спиной собственным ремнём.       — Сучка, — хрипит Уилл, оскалив зубы.       — Чтоб когти свои не распускал, как в тот раз, — припоминает ему Эмили, когда Долорес заикнулась о странных царапинах на спине супруга. Генри не уверен, поверила ли она ему в его ложь, но во второй раз проверять супругу на наивность он желания не имел.       — Тогда, выпущу зубки. Или ты мне их повыбиваешь? — кокетливо интересуется Уилл и охает, когда в шею впиваются поцелуем. Горячий язык медленно проводит по эрогенной зоне, нарочно задевая рубцы, и Уилл прогибается так сильно, что хрустит затёкший во время работы позвоночник. Внизу живота сладко ноет, а конечности мелко трясутся. На глазах наворачиваются слёзы, и Уилл жалостливо всхлипывает.       Засранец Генри Эмили знает все эрогенные зоны Уилла. И очень нагло этим пользуется.       Затем спускается ниже, оставляя за собой дорожку слюны. Горячий язык касается затвердевшего соска, и Уилл вздрагивает, на мгновение забывая как дышать. Круговыми движениями Генри с демонстративным причмокиванием обсасывает ореол, едва касаясь чувствительного соска.       Восстановить дыхание не получается, а от духоты дышать и вовсе почти невозможно. Все внешние звуки не доходят до разума Афтона, и ему кажется, что они остались одни в этом мире. В этом тесном душном кабинете, а за окном льёт дождь, вот только шрамы больше не болят, потому что здесь только Генри.       Тихо щёлкает пуговица и свистит молния ширинки, когда Генри отстраняется от него. Ещё секунда, и Уилл остаётся без брюк и белья, а Генри устраивается на его коленях поудобнее. Решает пойти с козырей и медленно проводит пальцами по лобку: снизу вверх и сверху вниз, спереди и сбоку, круговыми движениями, волнистыми, зигзагообразными… Медленно петляет меж кругляшков шрамов, словно в лабиринте, дразнит и дурманит рассудок Афтона. По бледному телу проходится нервный импульс, а глаза Уилла невольно закатываются от возбуждения. Нервно ёрзает задницей по креслу и сводит дрожащие колени, но их рывком разводит Эмили.       На уздечке уже скопились капли предэякулята, которые Генри спешит растереть по всей длине вставшего члена, вырывая из уст Уилла сладкий стон. Одной рукой неторопливо надрачивает Уиллу, а второй Генри хватается за худое плечо и тянет на себя, утаскивая мужчину в поцелуй, в который Уилл протяжно стонет от возбуждения. Внизу живота взрываются фейерверки чувств и подступающего оргазма.       Прелюдии Генри всегда были чертовски медлительными, манящими и дразнящими, словно наказание. Стимулирует его оргазм и контролирует, держит в своих похабных руках безграничную власть над телом Уильяма Афтона, вертя ею как угодно. И в этот раз, как и всегда, не даёт ему кончить и оставляет напряжённый член. Уилл впивается ногтями в кожу и недовольно хнычет, содрогаясь, не в силах кончить.       — З-засранец, ты как всегда.       — Запомни, приятель, — дьявольски ухмыляясь, Генри наклоняется к раскрасневшемуся лицу Уилла и шепчет прямо в ухо: — когда я доминирую, первым кончаю я.       Доминирую. Генри нравится это слово, особенно когда оно идёт в обозначении его же.       Доминировать любит Уильям Афтон, но ещё больше любит доминировать Генри над Уильямом Афтоном, который любит доминировать. Доминировать над собой Афтон не позволяет никому и ни под каким предлогом. А Генри можно. Генри можно всё. Единственное, чего ему нельзя — это называть Уильяма «Биллом», шутить про вторник и смеяться над его акцентом.       Генри нехотя отстраняется от тела любимого и не торопясь расстёгивает свои брюки. Так медленно, неторопливо, поддразнивая, и намекая, что ситуацию в руках держит именно он. Секундная передышка даёт Уиллу возможность восстановить дыхание, но оставшиеся фантомные прикосновения пальцев Генри до сих пор блуждают по бледному телу, отдаваясь тянущим чувством давления внизу живота. А недоведённый до конца оргазм заставляет тело содрогаться в неприятных судорогах.       Уилл вздрагивает и мгновенно приходит в себя, когда холодная смазка касается ануса и растирается чужими пальцами внутри отверстия. Мучительно медленно и осторожно. Мужчина нетерпеливо ёрзает, невольно дёргая связанными руками и жмурясь от холода внутри.       — Я не сделаю тебе больно. Опять, — повторяет Генри и бросает тюбик смазки на стол. Оставшийся на пальцах крем он растирает на члене, а затем раздвигает вновь сведённые вместе тощие ноги. Кресло недовольно скрипит, а Уилл сдержанно охает и шипит, когда член мягко входит внутрь. Внизу живота вновь вспыхивает огонь, и тело Афтона трясёт. Пик возбуждения вырастает вдвойне, когда рука Генри вновь принимается надрачивать Уиллу, набирая прежний темп. А у Уилла звёзды с глаз сыпятся — его имеют со всех сторон и это чертовски прекрасно. В словарном запасе не находятся слов, которыми Уилл может описать весь тот кайф, который приносит ему этот засранец Генри Эмили. Не находится ни слов, ни сил — Генри их буквально вытрахивает из Уилла, вырывая из уст лишь охи и стоны.       Афтон выгибается и едва не ломает руки, когда член упирается в простату и выбивает из груди весь воздух. Перед глазами мелькают звёзды, а вздохнуть сил не находится. Уилл хочет прошипеть что-то ругательное, но волна оргазма заставляет его замереть, а тело затрястись ещё сильнее.       — Генри, блять… прекрати… издеваться.       Генри довольно ухмыляется. И целует шрам на шее, взамен получая раздражённый выдох Афтона.       — Твою мать, Генри, дай ты кончить уже, блять, — не выдерживает Уильям и содрогается, когда комок нервов в животе сжимается до атома. И недовольно хнычет, ёрзая в кресле. — Ненавижу, когда ты так делаешь.       — А мне нравится, когда ты извиваешься подо мной, как уж на сковородке. Что, совсем невтерпёж? — Генри невесомо касается яичек кончиками пальцев и медленно проводит вверх по лобку. Выгибаться сил у Афтона уже нет, поэтому он лишь изнемождённо стонет. Генри облизывает сухие губы в нетерпеливом ожидании. — Проси.       Проси, в значении Генри, означает умоляй. Генри считает, что если доминировать, то по самые яйца.       Эмили требовательно сжимает член Уилла, и тот снова стонет.       — У-мо-ляй.       — Умоляю, блять, дотрахай меня уже и позволь наконец-то конч… хах-ах… — голос срывается на последнем слове и заглатывается в протяжном стоне. Член снова упирается в чувствительную простату, и тело Уилла словно бьёт током. Генри постепенно наращивает темп, одновременно продолжая надрачивать партнёру. У самого уже искры из глаз сыпятся от кайфа и возбуждения, но продолжает ехидно улыбаться. Наклоняется к лицу Уилла и хрипло шепчет:       — Только попробуй кончить раньше меня, и я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь этого сделать.       Афтон хочет съязвить что-то в ответ, как вновь прогибается и трясётся всем телом. Ноги сводит в судорогах и обвивают собой тело Генри, продолжавшего мучительно дразнить изнеможённого Уилла. В какой-то момент Генри сам не выдерживает и выгибается, громко простонав. Он чувствует, как трясётся тело под ним. Слышит, как стонет Уилл под его ласки и потрясающую дразнящую дрочку.       У Генри темнеет в глазах и кружится голова, когда толкается в последний раз и, наконец, кончает. Уилл чувствует разливающееся тепло внизу живота и громко стонет, когда чужие пальцы ласкают яички и проходятся по лобку. Вторая рука продолжает ему дрочить, вяло, но уверенно, собираясь довести дело до конца. Оргазм взрывается ярким фейерверком, и Уилл кончает, громко и облегчённо простонав. Генри хрипло смеётся, когда измотанный мужчина устало откидывается на спинку кресла, едва не засыпая на месте. Напряжённое лицо наконец разглаживается, и Афтон облегчённо выдыхает, прикрывая уставшие веки.       — Блять, — тяжело дышит Уилл, стараясь отойти от мощнейшего оргазма. Клара никогда не приносила ему такого удовольствия, как этот засранец Генри Эмили. Ноги до сих пор трясутся, и Уилл чувствует, как ноют уставшие мышцы. Всё болит, но в этот раз после охуенного секса с этим прекрасным засранцем Генри Эмили. — У меня походу… руки в кровь натёрлись.       Тяжело дыша, Генри наклоняется к мужчине и отстёгивает ремень. Уилл охает и смотрит на разодранные запястья.       — И что мне жене сказать? — невесело усмехается Уилл, и его руки обессилено падают. Дыхание восстановить не получается, а во рту неприятно сушит. Кружка с недопитым кофе стоит в паре сантиметрах от края стола, но сил дотянуться до неё у Афтона уже нет. У него уже ни на что сейчас нет сил, и он не уверен, сможет ли хоть до дома доехать.       — Прости, — смеётся Эмили и вытирает сперму с живота Афтона взятыми со стола салфетками. — Я всё-таки сделал тебе больно.       — Ты меня вытрахал во все щели. От одних твоих блядских касаний мне хотелось кончать до утра. Как же я тебя, блять, люблю, Хен.       Генри усмехается и падает в объятья мужчины. Прижимает к себе крепкими руками и нежно целует шрамы на шее, над ключицей, под ключицей, на груди, на пледплечье — обцеловал бы каждый миллиметр, если б не страшная усталось после жаркого секса. По-хозяйски укладывается на разгоряченной груди Афтона и вслушивается в шум дождя за окном, тяжёлое дыхание любимого и его учащённое сердцебиение. Губы невольно расползаются в довольной улыбке, а веки медленно закрываются.       Уилл поудобнее устраивается на кресле, из последних сил прижимает к себе Эмили и прикрывает глаза, собираясь вздремнуть пару минут. А затем понимает, что очень хочет в душ, что нужно как-то оправдаться перед женой, и что шрамы больше не болят.       — Мне больше не больно, — блаженно выдыхает Уилл и целует Генри в рыжую макушку. — Спасибо, Хен. Я люблю тебя.       Генри усмехается и затягивает Уилла в поцелуй. Проводит кончиками пальцев по груди, петляя меж шрамами, которые большенеболят.       — А я тебя люблю.       И засыпают в объятиях друг друга.