Call my name

Тонкие пальцы быстро пробегаются по грифу гитары, проверяя струны на жесткость, и «слайдят» вниз до начала мелодии. Ларри глубоко вдыхает, открывая глаза и пытаясь унять странное ощущение стыда в груди, так и норовящее расползтись по всему помещению. Он крепче вцепляется в инструмент, глазами проводя по проводу, и, убедившись, кликает по клавиатуре старенького ПК. Театрально поджимая губы в злой гримасе, скорее для самого себя, чем для кого-то — вокруг пусто; Ларри ухмыляется тому, что никогда бы не стал петь женские партии при ком-то — собственные установки не дадут, — тихий инструментал отдает в уши и, поджидая нужную ноту, он зажимает первый аккорд. — Ты прошёл через пустошь, прокладывая себе путь сквозь потерянные миры… — поет он негромко, прокручивая в голове текст и параллельно с тем зажимая нужные лады на гитаре. Ларри заставляет себя успокоиться и едва различимо выдохнуть: он находится в подвале и навряд ли кто-то вообще различит его пение. К тому же, даже если раньше времени вернется мама, она не рискнет заглянуть в комнату сына без стука. А там уже можно будет отвертеться… — …Не будешь колебаться ни секунды, если придется пожертвовать одним их тех, кто с тобой в путешествии… — вступает Джонсон не вовремя, понимая, что из-за мыслей пропустил целую строчку. — Я вижу это в твоих бледно-голубых глазах. Стеснение понемногу уходит, переползая на дальний план — такого удовольствия, как сейчас, от лучшей песни за последнюю неделю, что напоминает о важном человеке, получить нельзя ни от чего больше. Раскаленный воздух распирает маленькую комнатушку, заставляя Ларри грозно мотнуть головой в надежде убрать прилипшие ко лбу локоны и вновь ударить по струнам так, что по пальцам разливается боль. Свобода. Пусть небольшая, пусть ненадолго, пусть лишь в пределах его сознания, но эта свобода дает глоток воздуха в адской пустыни, и громкое: «Прокричи, что когда-то был моим», — слетает с губ технически опасным криком. — Сомневаюсь, что Лиза это одобрит, но я могу попробовать. — Ларри подпрыгивает на месте от неожиданности: точный удар кулаком заставляет ПК прекратить работу, а гитара за секунду отлетает в другой конец комнаты, пока донельзя красный Джонсон, пряча руки за спиной, словно воришка, испуганно таращится на не менее напуганного Салла. — Воу, кажется, я здорово тебя напугал. — Ч-что ты, нет конечно! Ты просто… Аэ-э… Слишком бесшумно зашел, да. — оправдывается Ларри, неловко хохотнув, чтобы заполнить загущающуюся неловкость, и небрежно разваливается в кресло-мешке, закинув руки за голову. От внимательных глаз Фишера все равно не уходит беспокойство в лице Ларри (к тому же, Джонсон и сам это осознает, его друг увидел и услышал достаточно…), поэтому он продолжает стоять на месте, ожидая хоть какого-нибудь объяснения. — Ты проходи, располагайся, чего как не родной… — Ты мог сломать гитару. — оценивающе бормочет Салл, проигнорировав предложение присесть, и направляется прямиком к отброшенному в сторону инструменту, намереваясь проверить его на предмет повреждений. Ларри быстро оглядывается на компьютер, удостоверяясь, что экран погас и название песни скрыто за пеленой черноты, глубоко вдыхает и быстро вскакивает, сжимая руки в кулаки, чтобы те не дрожали. Голос охрип — и это уж точно не эффект от расщепления; он отходит назад, больно упираясь в стенку и сопя через нос, чем невольно привлекает внимание Салла. — Голос сорвать можешь, если орать, не дыша, — кидает он, поворачиваясь к старшему с гитарой в руках, уже давняя старушка все такая же яркая — краска на деке явно новая, и никаких вмятин по чистой случайности, как думает он про себя, не обнаружилось. — Ларри? — он косит бровь под протезом, и хоть это не заметно, Джонсон все равно знает это движение и поднимает на него замыленные глаза. — Ты что, стесняешься меня? — произносит он то ли на полном серьезе, то ли с долей сарказма: очень трудно определять значение слов, при этом не видя лица человека. Ларри усмехается своей же мысли и качает головой, неловко потирая свои плечи. А что ему оставалось сказать? «Да, Салл, я просто скачу тут, как цирковая лошадь, и пою женские партии, но никогда тебе в этом не признаюсь»? Нелепость какая… — Почему тогда ты… — Ты слишком тихо зашел, говорю ж! Салли-кромсалли, я не стесняюсь своего лучшего друга, понимаешь? — как можно убедительнее отвечает Джонсон, стараясь незаметно придвинуться ближе к ПК и закрыть его своей спиной. Так, на всякий случай. Но Фишер встает прямо на дороге, и даже через маску Ларри чувствует его серьезность и сосредоточенность к ситуации. — Тогда продолжай играть. — с вызовом предлагает он, протягивая гитару обратно ее владельцу, да настолько решительно, что Джонсон опять вздрагивает, невольно отшатнувшись назад. Но взять «старушку» назад все же приходится, когда тот тычет ею в самые пальцы, пронзительно глядя в глаза — Ларри шумно сглатывает, тут же начиная бегать взглядом по комнате и заставлять себя переключиться на другие мысли: почему не выскочил провод и на какой супер-клей он приклеен. Джонсон загнанно улыбается, когда Фишер отходит назад и усаживается на диван, но уголки губ так и норовят страдальчески упасть. — Мы же и вместе пели, почему ты сейчас не хочешь? — несвойственно низким и хрипловатым голосом спрашивает Салл, закидывая ногу на ногу и невольно приковывая к своим бедрам чужой взгляд. — Открой текст, — лепечет он, кивая в сторону монитора, но, видя, как Ларри с каждой секундой осаждается, снижает напор. — Да ну вот надо тебе слушать это… — Джонсон осторожно ставит гитару к комоду, смотря на нее каким-то безнадежно-брошенным взглядом, и качает головой, оборачиваясь на Салла. — Я хотел бы. — кивает головой Фишер в подтверждение своих слов; в комнате становится чересчур душно по критичному мнению Ларри, и тот слегка оттягивает ворот итак растянутой футболки, пытаясь наскоро придумать оправдание. — Мне понравилось. — Не хочу я уже, у меня голос устал. Вон, связки, сам же слышал, как я пел. — бурчит протестующе он, не зная, куда деть руки и куда деться самому. Ужасно хочется спрятаться, скрыться от внимательных глаз, да хотя бы выставить Салла за дверь! Ларри имеет на то полное право, потому что, во-первых, это его комната, а во-вторых… — Ты можешь хотя бы показать мне название или текст песни. Я себе запишу и послушаю. — уворачивается и от этой отмазки Фишер, как-то слишком легко, что Джонсону даже обидно. Он, словно рассерженная лошадь, громко дышит через нос, раздувая ноздри, и хмурит брови. — Да не хочу я делится этой песней, песня как песня! Чего ты заладил-то… — Может потому, что она мне нравится? — он саркастично кивает головой, откидывая голову назад и громко выдыхает. — Ты пел словно для того, кто дорог… Чистые ноты, несмотря на треш-кор, ха-ах, — он приподнимается на руке, второй хватая за запястье Лара, который в тесной комнате оказывается не так далеко и валится на диван от неожиданности. — Заткнись, — бурчит Джонсон, пытаясь вуалировать злостью свой стыд, пожирающий изнутри, пока по руке не проводят пальцем, заставляя смахнуть волосы в сторону с глаз и посмотреть на юношу. — Чего те—… Салли внезапно обхватывает его за шею и прижимает к себе ближе, утыкаясь протезом куда-то в плечо. Ларри замирает, то ли от неожиданности, то ли от смущения, но кажется, что и от того, и от другого. Он запоздало укладывает свои собственные руки на спину друга, стараясь не шевелиться, и чувствует, как сильнее краснеют щеки. Интимность момента повисает прямо над ними: Джонсон выдыхает, уже полностью расслабившись в объятиях, и прикрывает глаза. — Все-таки стыдишься? — переспрашивает Сал, на что получает «угу» куда-то в свитер, и кивает головой. Значит, знал. — Тогда я не буду настаивать… — Не, я спою, раз хочешь. Только не ржи. Хоть один хихик услышу!.. — Джонсон нехотя высвобождается из объятий и слышит, как смеется Фишер, обезоружено поднимая руки вверх, и улыбка как-то сама собой расцветает на губах. Дрожь в руках не проходит, и, пытаясь совладать со стучащим сердцем, Лар подходит к старому ПК, ударяя по клавиатуре пару раз по привычке, и снимает блокировку. Перед ними на экране все так же замирает женщина, которая пусть и не поет в минусовке, по клипу рот открывает — «будет понятно», пробегает в голове, но, смотря на Салла, Джонсон отмахивается от этой мысли. Он крепко обхватывает гитару, примеряясь к струнам, и, включая чуть ли не на полную громкость звуки динамиков, вступает под восхитительное гитарное сопровождение. — Позови меня там, где сходятся звёзды, — высоко тянет он с тяжелым металлом на бэке, отчего Салл, вслушиваясь в слова и вглядываясь не то в женщину на экране, не то в трясущего для пущей эпичности волосами Лара, меняет закинутые друг на друга ноги местами и жадно хлопает глазами. — Столкнувшись лоб в лоб с безумием, прокричи, что когда-то был моим… — знакомая строчка отзывается в Салле слабой ухмылкой, и он внутренне радуется, что протез не позволяет увидеть эту небольшую перемену в лице: навряд ли серьезный Ларри сейчас одобрил бы такой жест или, чего хуже, обидился бы и перестал петь. Во время проигрыша Джонсон собирает все остатки самообладания и старается не отводить от Фишера взгляд. Пытается принять, что тому не противно, что тот не считает его каким-то не таким только потому, что тот с такой душой поет женскую партию… Приятное тепло разливается в сердце и перетекает по венам во все тело, и Ларри яростнее бьет по струнам, выкрикивая: — Позови меня — на пристани тысячи миров, позови меня — и вспомни, как это ранит. Позови меня — на пристанище миллионов жизней… — Джонсон выдыхает, не рассчитав воздух в легких, и практически хрипит последнюю строчку. — Прокричи мое имя — куда бы ты ни шел. Стук сердце отдает в уши, где-то на фоне звучит инструментал, и тут же разливается такая нужная сейчас тишина. Ларри прикусывает губу, притупляя взгляд в пол, и крепко обнимает гитару, сосредотачиваясь на всем, что только есть вокруг, чтобы не пустить слезу — нельзя. Ни в коем случае. Стук сердце отдает в уши сильнее с каждой секундой и почти перекрывает весь фон, лишь тихое тук-тук каждые секунду, если не чаще, звучит в голове. Салли расплывается в улыбке, и это чувствуется во всей комнате — быстро сползая с дивана и в два шага оказываясь около Ларри, он ухватывается за гриф гитары одной рукой и, чуть стушевавшись, обнимает его самого второй, едва различая над собой тихие-тихие всхлипы. — Ларри… — шепчет он на выдохе в недра его футболки, и пускай это не крик — Джонсон все равно все поймет.