слабость

      Солнце скрылось где-то за стеной. Ветер усилился, заставив кадетов сто четвертого зябко поежиться. Стал накрапывать дождь. Несмотря на стремительное ухудшение погоды, командиры отказались переносить занятия в помещение. «Если вас, сопляков, может подкосить морось, вам не место в кадетском корпусе», — сказал один из наставников, и Жан был полностью с ним согласен. Ему не хотелось бегать по серому дворику школы, погружаясь в грязь по колено, еще и под крики преподавателя, но нельзя было проявлять слабость. Где угодно, но не здесь.       Сапоги кадетов размеренно ударяли по лужам, их руки, согнутые в локтях, гладко рассекали воздух. Жан смотрел перед собой, ни о чем не думая, и глубоко дышал. Впереди маячил затылок Эрена. Напыщенный придурок. Даже сейчас он рвется вперед, как будто хочет произвести на других впечатление. Кирштейн закатил глаза. И почему это так его задевает? Скоро Жан выпустится из корпуса, поступит в Военную Полицию, и их со Смертником пути окончательно разойдутся. С ним уйдут Армин и Микаса, а с Жаном останется…       — Марко! — удивленно воскликнул Кирштейн, завидев рядом с собой запыхавшегося друга.       — Я… кажется, стал бегать лучше, — улыбнулся он, смахнув дождинки и пот со слипшихся волос.       — И правда, ты молодец, — Жан ответил на улыбку, почувствовав, как щек коснулась легкая краска.       — Сколько там осталось? Кажется, я скоро… упаду, — спокойно признал Ботт. Кирштейна всегда поражало, как легко он выделяет слабые стороны у себя и других, и как усердно тренируется, борясь с недостатками. Жана слабость бесила, — что своя, что чужая, — поэтому он и злился на Йегера, бывшего скорее крикливым недотепой, нежели стойким воином.       — Еще несколько кругов. Давай, поднажмем, — он хлопнул Ботта по плечу и ускорил темп.       Хоть парень и храбрился, но чувствовал, что сильно устал. Тяжелые погодные условия только ухудшали концентрацию, и скоординировать тело было просто нереально. Какой это круг: тринадцатый, двадцать третий? Нет, я не помню…       — Жан? — послышался голос Марко. — Жан, ты чего?       Кирштейн нелепо пошатнулся и, схватившись за голову, рухнул наземь. Слабость, чертова слабость. Даже медленный Марко остался на ногах, а Жан шлепнулся в лужу. Позор, какой же позор.       Ботт остановился и, подкатив рукава, закинул мокрую руку Жана себе на плечо. Бедро Кирштейна пронзила колючая боль. Потянул, что ли?! Он попытался подняться сам, оттолкнув Марко, но нога лишь сильнее запульсировала острым жаром.       — Погоди, не надо хорохориться, — настоятельно сказал Марко и, посильнее обхватив парня за талию, пошел с ним в штаб. Там он нашел наставника и, объяснив ситуацию, получил разрешение отправиться в комнаты.       — Только дай ему мазь и пошли умыться. Выглядит не как солдат, а как свинья.       Не могу не согласиться.       Все это время Марко таскался с ним. Помог найти разогревающую мазь, достал чистую одежду и отвел в баню.       — Зачем ты мне помогаешь? — грубовато поинтересовался Жан, когда они, смыв с себя остатки усталости, присели на банную лавку. С их тел стекал пот, щеки раскраснелись от горячего воздуха, и обернутые вокруг торса полотенца пригвоздили кадетов к месту.       — По-твоему, это странно? — Ботт откинул голову назад, задрав глаза к потолку.       — Теперь тебе придется отрабатывать незаконченную тренировку в перерывах между занятиями.       — Как и тебе.       — Но мне-то за дело, а ты… — Жан засмотрелся на разбросанные по щекам друга веснушки. — Ты мог бы передать меня командиру и вернуться на улицу.       — А если я просто хотел откосить от бега? — он улыбнулся так мило, что Жану захотелось взвыть.       — Тогда у тебя не получилось. Наставник теперь будет еще пристальней наблюдать за нами.       Марко зевнул и потянулся.       — Зато сейчас мы в бане: в тишине, без толкотни. Когда еще подвернется такая роскошь?       Кирштейн повторил движение Ботта. До конца тренировки оставалось минимум двадцать минут, а значит, они могут еще немного побыть наедине. Жану не хотелось признавать, что близость Марко его волнует. Уверенный, спокойный, он мог погасить в нем пламя гнева одной улыбкой. Каждый раз он оказывался рядом и выпутывал Жана из неудобных ситуаций: то драку с Эреном остановит, то боевой дух вернет, то травяную мазь от боли достанет. Сильный лидер, чуткий товарищ, еще и очень красивый. Незаметно — насколько вообще это можно сделать, сидя плечом к плечу — Кирштейн заскользил взглядом по торсу Марко. Он был отлично сложен: чуть выше, чем Жан, худой и подтянутый, с тугими мышцами и ровной линией плеч. Веснушки украшали не только лицо, но и тело. Тепло, исходившее от него, манило все больше, вызывая желание прикоснуться.       Слабость, — напомнил себе Кирштейн. — Ты проявляешь слабость.       Ботт заметил смятение друга и нарушил молчание:       — Все в порядке? Как нога?       — Уже не болит… почти, — еле-еле промычал Жан.       — Тогда пойдем? — он торопливо встал с места, потянувшись к куртке со скрещенными мечами.       — Постой! — толком не поняв, что делает, он схватил Марко за руку.       Тот обернулся на залитого краской Жана. Выпучив глаза, Кирштейн замер, боясь производить какое-либо действие.       — Жан? — Ботт опять сел. — Что-то не так? Все еще больно?       — Я… не… черт, прости.       Как же неловко. Еще минута, и их дружбе пришел бы конец. Позволить себе проявить чувства к Марко, этому проницательному отличнику, чьей выдержке позавидовал бы любой из кадетского, означало бы навсегда оттолкнуть его на дальнее расстояние. Друзья друзьями, а субординацию рушить нельзя. Не здесь. Не солдатам.       — Не извиняйся, — Марко легонько тронул его плечо. Место, которого коснулась чужая рука, как будто загорелось. — Я понимаю, как сложно всем здесь приходится. От некоторых из нас зависит судьба человечества. Некогда быть сентиментальными. Но напряжение копится, с ним — страх и усталость, так что твое падение абсолютно нормально. Ты не стал смешным, если переживаешь. Поверь, многим придется падать еще очень много, и хорошо, если только на тренировках.       И как у него получается так подбирать слова? Казалось, он мог вселять в людей уверенность даже в перерывах между боями. Культ стен отдал бы за Марко целое состояние.       — Повезет тем, кто пойдет в полицию, — оптимистично добавил Кирштейн.       — Да, они будут в безопасности.       От лица Жана отхлынула кровь.       — Они?       — Да, — Марко отвел глаза и нервно сглотнул. — Я решил идти в Разведкорпус.       Кирштейн невольно помотал головой. Мир перед ним как будто расплылся. Он думал, что уйдет не один, что у них еще будет время…       — Ты точно это решил?! — то ли крикнул, то ли простонал он.       — Угу. Понял, что принесу больше пользы под командованием разведчиков.       — Марко, это опасно.       — Я знаю, — парень сильнее сжал плечо Жана. — Но такова жизнь. Нельзя все время прятаться за стенами.       Его не переубедить, — понял Кирштейн. — Остается только…       — Если я пойду с тобой… обещаешь быть осторожным?       Ботт вперил в друга ошалелый взгляд.       — Это серьезное решение. Не нужно принимать его на волне эмоций. Тем более, из-за кого-то.       — Здесь нет ничего спонтанного. Я думал о Разведкорпусе раньше, но колебался. Из-за страхов, из-за неуверенности… из-за желания быть рядом с тобой.       Марко замолчал, как будто что-то обдумывая. Между ними повисла тяжелая тишина. Казалось, все вокруг замерло — ни шороха, ни движения. Вцепившись в лавку белыми от напряжения пальцами, Кирштейн отсчитывал минуты до взрыва. Пожалуйста, скажи хоть что-то. Можешь хоть к черту меня послать.       Марко кивнул своим мыслям и позволил уголкам губ взмыть вверх. В позе чувствовалась тревога, но какая-то безысходная, без намека на разрешимость.       — Не думаю, что это поможет нам выжить, но… обещаю.       У него как будто камень с души упал. Жан сначала не понял, верно ли все расслышал.       — Так ты не против?! — воскликнул он.       — Конечно нет. Я был бы рад подольше не расставаться с тобой.       Глухой удар сердца, что-то внутри стремительно грохнулось, окатив волной холода низ живота. Это безумие, самоубийство: сколько дней они смогут видеть друг друга, прежде чем сгинут в чревах титанов? Тень на лице Марко говорила: он думает о том же самом.       — Знаешь, — прохрипел Ботт чуть погодя. — Кому-то из нас следовало бы податься в полицию, чтобы, ну… не было так грустно. Я не уверен, что смогу бороться, если увижу твою смерть.       — Я тоже, — признался Жан. — Но прохлаждаться далеко за стеной Сина, гадая, в порядке ты или нет, намного мучительней.       Пауза. Марко окинул друга благодарным взглядом, и рука на его плече, расслабившись, переместилась на колено. Ногу закололо, как от вхождения в кожу тысячи тоненьких игл, и Жан порывисто вздохнул. Он представлял эту сцену бесчисленное количество раз — в основном, засыпая, или в редкие моменты уединения, когда никто не мог уличить кадета в неправомерном расходовании времени. Теперь, видя мозолистую кисть Ботта на своем колене, он в нерешительности замер, боясь отпугнуть его лишней дерзостью. Марко не был опытным ловеласом — об этом говорило его тело: неловкое отведение глаз вниз и в сторону при разговорах сокурсников о былых похождениях, молчание в ответ на вопрос, ждет ли его в родных краях девушка, и еле заметный тремор, что чувствовал Жан, когда пальцы Марко коснулись его плеча.       У вас не так много времени, — напомнил себе Кирштейн. — Тренировка скоро кончится, и сюда набьются мокрые от дождя и пота кадеты. Марко не двигался: только бесшумно сглатывал и кусал губу, и Жан, боясь, что расценил дружеский жест как приглашение, все же коснулся его в ответ. Нога Марко, также согнутая в колене, рефлекторно дернулась, но сам он не отстранился. Наоборот, лишь ближе придвинулся к Жану. У Кирштейна зарделись уши.       — Марко? — прошептал он. — Ты уверен?       — До распределения осталось три месяца. Не думаю, что капитан Леви выделит нам отдельную комнату, — сказал Ботт, и на его лице растянулась полная решимости улыбка.       В следующее мгновение он уже вплотную касался Жана: обнял, притянув за талию, и несмело водил рукой по его щеке. Не знает, как дальше, — додумался Жан и увлек его в поцелуй. Губы обожгло горячим дыханием, и он совсем потерял голову. Мягко, но настойчиво проведя языком по нижней губе, парень углубил поцелуй, заставляя Марко содрогнуться от удовольствия. Он подался вперед, наплевав на остатки боли в ноге, и уложил Ботта на твердую и теплую поверхность. Его лопатки, наверняка, негодовали от такого сближения с деревом, поэтому Жан завел одну руку Марко за спину и смягчил ее приземление. Тот одарил Кирштейна невероятной улыбкой и вновь утянул в поцелуй.       Распаляясь, Жан перешел к изучению новых границ обожаемого лица: сперва поцеловал Марко в каждый миллиметр губ, затем спустился к шее, а после пощекотал дыханием ухо. Он целовал неспешно, желая растянуть удовольствие и дать Марко привыкнуть к нему, чтобы потом пойти дальше. Тело требовало большего — он чувствовал напряжение под туго смотанным полотенцем, но Жан никого не подгонял: лишь покусывал мочку, в тайне надеясь, что Марко последует его примеру.       — Жан, — выпалил Ботт, кое-как заставивший себя распахнуть глаза. — Что я могу для тебя сделать?       — А что бы ты хотел?       — Ну… не знаю. Покажи.       — Тогда, — парень опустился к его ключице, — поцелуй меня здесь, — затем — ко второму уху. — И здесь.       Марко притянул ближе нависшего над ним Жана и повторил каждое движение. Губы, успевшие немного опухнуть, проделали путь от одной ключицы к другой, от нее — к щекам и мочкам ушей.       — Боже, — протянул Жан.       — А говорил, что не верующий, — в ответ усмехнулся Ботт.       — Ты меня переубедил. Впрочем, не в первый раз.       Время шло, а Жан все никак не мог оторваться от горячего тела. Рано, рано, рано, — крутилось в его голове, пока он не цыкнул на внутренний голос и не позволил руке скользнуть чуть ниже. Марко сдавленно ойкнул, и парень остановился.       — Нам не обязательно делать это сейчас, — заверил его Кирштейн.       — Все нормально. Я скажу, если что-то будет не так.       Вот теперь он по-настоящему уверен. Трясущиеся пальцы схватили край полотенца, и оно сдалось, пав после небольшой схватки. Марко повторил все его движения, и они оказались друг перед другом совершенно нагими.       Я сто раз его видел голым, — изумлялся про себя Жан. — Почему сейчас меня так колотит?!       Ботт, видимо, забрал себе всю его решимость, потому что, ни капельки не смущаясь, притронулся первым. Рука, скользящая по чувствительному месту, стала для Жана вторым центром мироздания. Он не мог думать ни о чем, кроме тонких пальцев на своей коже, и веснушчатых щек, которые он целовал.       — Жан, — прошептал Ботт. — Пожалуйста.       Он уже и забыл. Мягко, но нетерпеливо коснулся его в ответ. У них не получалось двигаться в унисон, — Марко то ускорялся, то сбавлял темп, — но Жана это ни капельки не смущало. Слышать его дыхание, чувствовать близость, настолько внезапную и безумную, что хочется рассмеяться — лучшее, если не единственно желанное, что могло произойти в кадетском. Мечты, планы, цели — казалось, все было создано для того, чтобы привести Жана к этому парню.       Он первый дошел до пика. Быстро зажав рот свободной рукой, Жан заглушил стон и ткнулся носом в ямку на шее Марко. Тот, судя по звукам, и сам был готов вот-вот рассыпаться на части. Все дальнейшее стоит того, чтобы сейчас видеть тебя таким.       Кирштейн усилил напор, и через минуту почувствовал, как по руке разлилось тепло. Ботт пытался восстановить дыхание. Его мокрые волосы беспорядочно разметались по лбу, уши горели, будто их поместили в чан с кипятком.       — Марко, — протянул Жан, внутренне проклинавший всех и все лишь за то, что нельзя пролежать так вечно. — Скоро придут остальные.       — Тогда, пожалуй, — он оглядел их с кокетливым прищуром. — Нам нужно побыстрее разогреть воду и заново освежиться.              Он успел еще раз коснуться Марко перед тем, как в баню ворвалась толпа изнывающих от усталости парней. Они с Боттом уже высохли и оделись и теперь смотрели на завершивших тренировку курсантов взглядом, полным сожаления.       — Эй, Жан, как нога? — ни с того ни с сего поинтересовался Йегер.       — Нормально, — слукавил Кирштейн.       — Видели бы вы, что произошло с остальными, — продолжил Эрен. — Саша споткнулась на последнем повороте, мы остановились, чтобы передохнуть, и нам впаяли десять дополнительных кругов. Думаю, половина наших не доживет до Разведкорпуса.       Он беззаботно хлопнул соперника по плечу и ушел в баню, а Марко с Жаном переглянулись. Он пообещал, что выживет для меня. Я не должен быть слабым.       Марко рывком переплел их пальцы, чтобы никто не видел, и прошептал:       — Идем. Нужно по новой обработать твою ногу.       А вообще, — мысленно ухмыльнулся он. — Иногда слабость — это очень даже приятно.