redemption

Поднимается ветер,

Срывая с одинокой яблони, стоящей на самой окраине города, едва появившиеся лепестки.

Нежный, прохладный аромат понемногу начинает окружать ее крону несмотря на то, что ветер усердно пытается разнести ее шлейф по городу.

Знать бы ей – тщетны старания сохранить маленькие жемчужинки.

Все уносит с собой глупый ветер.

***

Вокруг дома, наверное, одного из самых неказистых в Мондштадте, с самого начала весны, по непонятной причине вились ласточки-береговушки. Они игнорировали каждую нелепость: и осыпающуюся краску с фасада дома, и потрескавшуюся черепицу, которая медленно нагревалась каждый день, позволяя воздушным существам принимать солнечные ванны, когда те устанут от постоянных танцев вокруг дома. Кажется, они никогда не уставали. Лишь изредка приседали на карниз у окна, которое было постоянно открыто по утрам. Его древесная рама была пропитана запахом солнца, как и тончайшие, потрепанные занавески, небрежно, но старательно зашитые в паре мест, раскачивающиеся на ветру. Пройдут годы, исчезнут поколения и родятся заново – их песня останется без изменений. Что приманивало их селиться под крышей этого «увядающего» строения – оставалось загадкой. Многие жители, проходя мимо дома, готового вот-вот начать разваливаться по частям, постоянно ругали его владельца за неуважение к соседям – иной раз пройдешь и кусочек штукатурки нет-нет, да упадет рядом. Но что-то менялось в их сердцах, стоило увидеть ласточек, так полюбивших этот дом. Была то жалость, лень или восхищение – сказать трудно. Невольная улыбка появлялась на лицах горожан, завидевших по весне ласточек, порхающих вокруг своих гнезд, свитых под крышей. Наверное, то было снисхождение. Год за годом, готовый было развалиться дом, становился убежищем вестникам весны.

***

Стихает неустанная песня. На мгновение – затем ласточки вновь начинают кружить вокруг.

От чего вы бежите?

Вечерний воздух пробирается в город парой с мягким ветром, что еще утром небрежно сбрасывал с деревьев цветы. На бледно-голубом небе медленно приобретают окрас белые, тончайшие облака: будто чей-то вздох, средь прохлады, паром оседал на небесном своде, тут же тая в мрачной синеве горизонта: там, где тяжелые облака, словно хлопья снега, оседали, медленно погрязая в пучину и навечно становясь ее частью. Скрипит дверь неблагонамеренного дома: то хозяин его, разбуженный вечерним солнцем и нашедший в себе силы, выходит на улицу. Его волосы, цвета синего сапфира, тщетно старался приласкать ветер. Сегодня Мондштадту не повезло видеть капитана своей кавалерии в лучшем свете. В льняной рубашке, которая явно повидала жизнь, будучи очень старательно заштопанной кем-то, не имеющим навыков шитья, решившим, что заплатка в виде маленькой звездочки будет очень даже красиво смотреться, и домашних штанах, которые он усердно старается выдать за повседневные, он выходит на улицу. Прохожие, наверное, даже не узнали бы его, если бы не сигнатурный цвет волос и лавлок, ниспадающий с левого плеча, так бережно расчесываемый владельцем каждый день, тему о котором он ни за что не согласится обсуждать, либо отшутится: «Я просто следую моде». Потягиваясь на пороге дома, прищурившись, он вглядывается в небо и его взгляд ищет заходящее солнце, затаившееся средь облаков. Юноша спускается по едва поскрипывающим ступенькам лестницы, начиная свой вечерний променад. Город переживает один из самых жарких дней за этот год: солнцем пропитался каждый кирпичик. Именно в такие дни, жаркие донельзя, капитан мог позволить себе появиться в странной одежде в городе, растрепанными волосами и желанием стереть этот день из истории. Последние лучи солнца освещают микроскопические пылинки в воздухе. Рядом с прилавком с фруктами усердно пытается зажечься одинокий фонарь с надеждой стать светочем для мотыльков и маленьких мошек. Он едва мигает и никто, проходя мимо, даже не обратит на его старания внимание: в городе полно таких же фонарей. Где-то на крыше кузницы пытается усидеть ворона: приземлившись на остывающую черепицу, она пытается найти удобное место, чтобы занять свой пост наблюдения за городом.

Зачем тебе это,

Беззаботные крылья ночи?

Кейя проходит мимо закрывающихся прилавков на торговой площади. Никто из торговцев и горожан не узнает никогда-никогда – что у него на уме. Почему он вдруг останавливается у прилавка с цветами и пристально изучает товар. Юная леди пытается предложить ему самые лучшие букеты, собранные сегодня днем: от пропитанных солнцем цветов кружит голову: их аромат заполняет площадь. От отшучивается тем, что не ищет пестрых букетов и, мило улыбнувшись, спрашивает цену за несколько одуванчиков и светяшек. Удивившись тому, что кто-то хочет купить одуванчики, она на миг перестает рассказывать о составе каждого букета на прилавке. Может быть, девушка и забыла, что собрала их сегодня. Улыбнувшись, она отдает их юноше просто так, бережно связывая их, как и букет из травы-светяшки, которые он попросил также связать красной ленточкой. Он мило улыбается, кивнув, и отдает девушке несколько монет, поспешно удаляясь дальше. Она пересчитывает монеты и обнаруживает, что их чуть больше, чем стоит букет светяшек, поднимает взгляд, чтобы найти и окликнуть капитана, но его уже не видно нигде рядом. Капитан кавалерии бережно прикрывает рукой одуванчики от порывистого ветра и направляется дальше, вдоль освещенной площади, к таверне. Могло показаться, что это светяшки окружили юношу воздушным шлейфом, что развевался за ним. Отнюдь. Никто точно не мог сказать – каким парфюмом он пользуется. Его запах напоминал тихую, водную гладь пруда, едва колышущуюся от прикосновения тонких лапок водомерок и взмахов крыльев бабочек, окруженную белыми гиацинтами, запах которых становится ярче лишь ночью, после проливного дождя. От него веяло прохладной июльской ночью, сожалением и тоской о чем-то никому неизвестном. Он неспешно шагает вдоль улочки, ведущей к таверне. Ветер развевает его рубашку, освобождая от оседающих на нее пылинок.

Фонарь, отчаянно борющийся за свою жизнь все это время – погасает.

Мотыльки находят себе пристанище на ночь у каждого фонаря этого города. Обжигая тоненькие лапки и крылья, они летят навстречу чарующему их свету. Кейя никогда не понимал их и считал это полнейшей глупостью – вот так, обжигаясь, вновь и вновь, тянуться к свету.

Настолько силен их страх потеряться в темноте?

Он приоткрывает массивную дверь таверны и, можно было поклясться, то, что кольнуло в его душе сейчас – была надежда. Она испаряется точно так же, как утренний туман над рекой, рассеиваемый крыльями сонных птиц. В таверне стоит тяжелый, бальзамический запах дерева и выпивки, что заставляет капитана буквально на долю секунды сморщить нос: он ненавидит тяжелые запахи. Он подходит к барной стойке и, обменявшись любезностями, просит упаковать ему с собой легкий овощной салат и маленькую бутылочку вина из одуванчиков. Его знает здесь каждый. И, наверняка, будь сейчас он в хорошем настроении – остался бы здесь дольше, как он делает это обычно: сев за дальний столик и обсуждая самые обыденные вещи, которые волнуют горожан, но не могут даже близко подобраться к его давным-давно замерзшему сердцу, периодически посматривая на открывающуюся дверь таверны, пропускающую новых посетителей.

Кто бы ни вошел в дверь – это всегда не тот, кого хотелось видеть.

Но надежда – последнее, что оставалось.

Он выходит из таверны и направляется к заднему двору собора. Кейя бросает взгляд на фонтан, что стоит на центральной площади и замечает маленькое пятнышко, появившееся недавно на чаше фонтана – рисунок сесилии бледным мелком. Незаконченный – у нее лишь один листик.

Что случилось с тобой, мой дорогой художник?

Легкая, едва заметная улыбка появляется на его лице. Могло показаться, в зеркале его души сегодня отражалась сама луна, отчаянно пытаясь согреть своим холодным светом потерянную душу.

Жаль, не знает она, отраженный ею свет – холоден как весенняя ночь.

  Капитан продолжает свой променад вдоль улиц и, наконец, приходит к тому месту, куда стремился весь этот день, сам не зная – почему. У него редко получается побыть наедине с собой. Вне вороха мыслей и боли, что окружает его каждодневно. Кажется, сегодня, боги смилостивились, даровав ему вкус свободы. Он присаживается на еще теплую, каменную ограду кладбища, коей окружена площадь вокруг собора, и достает взятый с собой завтрак ужин Ночной воздух здесь пропитан скорбью, ладаном и легким запахом голубых гиацинтов, бережно посаженных рядом с неизвестной капитану могилой. Рядом – светолюбивый вьюнок. Отчаянно рвется поглотить собой всю ограду, дабы добраться как можно ближе к солнцу. Кейя аккуратно кладет траву-светяшку рядом с собой и придерживает в руках одуванчики. С площади перед собором раздается хлопок двери – то служащие расходятся по домам. Вновь поднимается ветер. Более суровый и порывистый, нежели был днем. Он безжалостно разрывает в клочья облака, подготавливая сцену главному актеру ночи – Луне. Немедля, она проливает свой серебряный свет на бесчисленные витражи кафедрального собора. Словно самоцветы в безжизненном свете луны – они переливаются всеми цветами.

Наверное, художник, создавший эти витражи, любовался ими до беспамятства?

Капитан сидит на ограде, стараясь не шевелиться, лишь понемногу доедая осточертевший ему салат. Вкус его был настолько пресным, что он не мог почувствовать насыщения: будто просто поглощал молекулы, чтобы дать подпитку телу. Единственное, что он мог ощущать в последнее время – горечь. Поэтому вино из одуванчиков, желательно, самое дешевое и свежее – ведь в нем нет сладости, которая появляется чуть позже или из-за добавленных в вино трав и специй, – было самым любимым напитком. Открыв бутыль, он вдыхает едва заметный цветочный, теплый аромат, делает глоток и чувствует, как все его тело мягко погружается в сожаление. Он мечтал ощутить тот сладкий аромат цветов, коим пропитаны луга и леса, на вкус. Но как бы ни пытался - то всегда была горечь.

«Эй! Ты что, весь измазался в пыльце?»

Твой смех – последнее, что я забуду, даже если окончательно сойду с ума.

  Ветер, будто уловив момент – срывает шляпку пушистых одуванчиков из его рук, украв маленькие пушинки и унося их с собой. Куда – никому не известно.

«Из-за тебя все мои волосы в семенах одуванчика!»

Кейя порывисто вздыхает и рефлекторно протягивает руку, сам не осознавая – как глупо он сейчас выглядит. Глубоко-глубоко, в самых дебрях души – он мечтает раствориться в ночном воздухе. Навсегда стать частью чего-то волшебно-невинного.

«Мне кажется, что светяшка копит свет целый день,

чтобы ночью озарить дорогу путникам.»

Под оградой, внизу, у самой земли – танцуют лазурные бабочки, переливаясь тусклым светом.

Что вы ищите в ночи?

  Он делает еще один глоток безвкусно-горького вина и устремляет свой взгляд вдаль: на колышущиеся кроны деревьев.

«Кейя! Видел, какое чистое небо?

Давай заберемся на крышу, оттуда мы сможем увидеть всю округу! Только никому не говори!»

Прикусив нижнюю губу до едва-ощутимой боли, так, что вот-вот и бусинки крови вот-вот покажутся на ней, он делает последний глоток вина и ставит полупустую бутыль обратно. Заблудший светлячок откуда ни возьмись появляется по правую руку от капитана, медленно растворяющегося в ночной мгле. Он поворачивается на внезапный источник света и наконец улыбается: наивно и так искренне, что, увидев себя со стороны – и сам бы не поверил. Маленький компаньон кружит вокруг ограды с вьюнком. Кейя наивно протягивает руку чуть вперед, тая надежду, что светлячок сядет на нее. – Откуда ты взялся, Солнце? – говорит он нежным, бархатным голосом. Светлячок тут же опасливо улетает от интересующего его цветка и капитан, едва слышно усмехнувшись, опускает руку обратно на ограду. Камень медленно остывает и воздух становится гораздо прохладнее, легче. Ночь поглощает все вокруг и даже отчаянный ветер не может разогнать сгущающиеся облака. Увы – лунное сияние больше не сможет озарить просторы Мондштадта сегодня. Никто так и не узнает– почему капитан кавалерии решил этой ночью остаться сидеть на ограде собора. Он закрывает глаза, подставляя лицо встречному ветру, ласкающему его лицо. Он еще не догадывается, что утром проснется, обнаружив у себя в волосах маленькую пушинку одуванчика.

«Ты когда-нибудь видел, чтобы трава-светяшка действительно светилась?

Это миф! Взрослые говорят, что она не может светиться, как и папоротник – цвести!»

Что-то укалывает его внутри вновь, стоило ему заметить, что наравне с тусклым светом его Глаза бога, слева, есть еще один едва заметный источник света.

Купленный букет светяшки, перевязанный красной ленточкой, этой ночью заменил луну.