Засвеченная пленка

Реальность Феликса яркая, нежно-персикового цвета или светло-розового, как самые дорогие пионы, которые только можно найти во всем Сеуле вечером пятницы. Иногда она лиловая, как свежесрезанный гиацинт, а порой светится всеми оттенками радугами, точно подкрашенные гипсофилы. В их цветочной лавке можно было подобрать букет на любой вкус: огромные двухметровые розы, строгие лилии или дерзкие подсолнухи. Правда самого Ликса, который работал флористом уже полгода и видел тысячи цветов, во всем этом калейдоскопе запахов и красок непреодолимо тянуло к кустовым ромашкам — крошечным белым и совершенно простым. После ночных смен он заканчивал уборку, делал записи в журнале поставок и уходил домой со списанным букетиком: по краям цветы только-только начинали увядать, но при должном уходе они спокойно стояли на его подоконнике еще несколько дней. Хенджин любил ромашки, хоть в них и не было ничего особенного, и Феликс полюбил их вслед за ним.   Каждый понедельник он возвращается с рассветом, тихо проворачивая ключ и неслышно закрывая за собой дверь. Хван еще в постели, его не будит даже вставшее солнце. Феликс проходит на носочках, скидывая верхнюю одежду прямо на пол, аккуратно забирается в постель и, склонившись, целует парня в плечо, сдвигая одеяло, поднимается к шее и прикасается губами к виску.   — Пришел.. — хрипло в полусне отзывается Хенджин. Он лениво тянется, случайно скидывает подушку и переворачивается на спину, не открывая глаз. — А мне вставать..   Феликс ложится ему на грудь, с осторожным любопытством обводя выступающие косточки на теле Хвана кончиками пальцев. Ликс улыбается — его реальность, каких бы она ни была оттенков, всегда яркая, как фотография в безоблачный день.    — Побудь со мной, — говорит он, шепотом уточняя: — до будильника.   Хван, подсвеченный солнцем, чуть выгибается и на ощупь находит голову Феликса, запуская длинные пальцы в его волосы. Любовью и покоем сквозит каждое поглаживающее движение, и Ликс тает, ощущая себя самым счастливым человеком на свете, когда свободной рукой тот бессильно прижимает его к себе.   — Не могу, — вздыхает Хенджин.   Феликс осторожно выпутывается из объятий, хитро прищуривается и, спустившись ниже, оставляет легкий поцелуй на впалом животе Хвана.   — А если причина уважительная? — настаивает он, оставляя еще один и еще.   Хенджин улыбается сквозь дрему и тянется в постели. Феликс чувствует радостную щекотку под ребрами.    — Сегодня просили без опозданий, — нехотя зевают ему в ответ.   Феликс разочарованно вздыхает, лежа на чужом теле. Он еле-еле поднимается, дотягиваясь до полароида на прикроватной тумбочке. Небольшой щелчок выдвигаемого объектива, и камера работает. Дождавшись, когда примятый и взлохмаченный Хван снова провалится в сон, Феликс нажимает кнопку — комната тут же озаряется вспышкой. Хенджин вздрагивает, смешно приоткрывает один глаз и пинается под одеялом.    — Дурак?   Полароид издает еще один убедительный щелчок, и наружу медленно выплывает фотография. Пленочный снимок такой маленький, что с легкостью поместится под чехол телефона. Феликс вглядывается в белый квадратик и начинает активно им размахивать.   — Не тряси, а то краска потечет, — ворчит Хван, лениво щелкая его по руке.   Феликс отскакивает, пытаясь высмотреть в снимке знакомые очертания.   — Я сто раз так делал.    В конце концов, когда кадр начинает проявляться, он откладывает его на тумбу.    — Потом посмотрю.   Улавливая за спиной какое-то шуршание, Феликс скашивает игривый взгляд через плечо.   — Что?   — Мог бы предупредить, — Хван почти обижается, скрещивая руки на груди. — Я не позировал.   И только после этой фразы Феликса окончательно пробивает на заразительный смех.    Они живут так пять лет, без ссор, истерик и недопониманий. Феликс просто не помнит, когда они по-настоящему ругались в последний раз. Он не помнит даже, как они познакомились. Иногда он спрашивает об этом у Хенджина, но тот теряется тоже: обоим кажется, что друг друга они знают целую вечность, а остальное, впрочем, не имеет ровно никакого значения. Они не строят планов, не мечтают о далеком, и Ликсу кажется, что это не так уж плохо: если застрять во временной петле с любимым человеком — наказание, то он готов всю жизнь провести, проживая один и тот же день рядом с Хенджином.    — А ты не хочешь, типа.. В отпуск? Например? Я через пару месяцев собираюсь, слетаю к родственникам в Сидней. Для тебя всегда найдется место. И сестра спрашивала..   Чан — его лучший друг, сидящий за столом их небольшой кухни, но Чан, наверное, в глубине души все равно не понимает, как можно так жить. Он летит в Сидней, чтобы показать своего парня семье, в этот же день сделать ему предложение, на ближайшем пляже сыграть камерную свадьбу, голышом поплескаться в Тихом океане и с чувством выполненного долга вернуться домой. Чан хочет развития и постоянно торопится жить, как будто однажды уже опоздал, а Ликс, напротив, замирает в моменте, и от этого между ними разделительной чертой образуется глубокая расщелина — никто не перепрыгивает, но оба друг на друга смотрят.   — Боюсь, Минхо это не понравится, — отшучивается в ответ Феликс, похлопывая Чана по спине. Пойманный на вранье Бан краснеет как помидор и концентрирует всё внимание на маленьком букетике ромашек на подоконнике.   — Я еду не только ради Минхо.   — И все же, это для тебя важно.   Чан постукивает по столу пальцами и чешет затылок: да, блять, Феликс, в точку. И именно поэтому хотелось тебя видеть рядом в такой день.   — Учитывая, что цветочная лавка под моим дядей, на работу тебе на свалить, — грустно улыбается краешком губ друг, откидываясь на стуле. — Удачно я тебя пристроил.   Феликс усмехается: не в лавке дело.    — Ты просто не хочешь, да? — продолжает Чан, пытаясь высмотреть в лице Феликса честные ответы на свои вопросы. Правда — это не всегда больно.    — Хочу. Но сейчас будто бы не время..   Чан не показывает, но его аж передергивает: типа, извини, что выбрал неудачную дату, чтобы сделать своему партнеру предложение. В следующий раз посоветуюсь с тобой, Феликс, чтобы и время было то, и настроение, желательно, тоже.   — Хенджин останется работать. Хочу побыть рядом.    Лицо Чана медленно меняется и мрачнеет. Он выдерживает паузу, нервно сжимая рукой под столом правое бедро.   — Хенджин? — уточняет он, склонив голову.   — Чувствую, что должен.   — Должен?   Чан дважды повторяет, вопросительно глядя на Ликса. Наверное, Бан сейчас считает его полным идиотом, и подтверждение этому он слышит в его голосе:    — Ты думаешь, это то, чего бы он хотел для тебя?   Феликс жмет плечами, не зная, куда от стыда спрятать глаза. Он отпивает разведенный из пакетика какао и думает, что Хенджину, наверно, нечего хотеть: у них уже и так всё было.    — Уверен, он не будет против. Мы планировали сходить в ресторан на окраине..   Внезапно он замечает на столешнице чашку холодного утреннего кофе. Наверное, Хван все-таки столь сильно опаздывал, что даже не прикоснулся. Ликс запинается, делает еще глоток и отставляет какао в сторону.   — Прости, что расстроил тебя, — он садится напротив, подпирая голову рукой и заслоняя собой ромашки. — Я просто.. не могу объяснить это желание находиться с ним. Запомнить каждый день рядом, наделать фотографий. Я даже кошмары перестал видеть.   Чан злобно молчит, до боли сжимает бедро и также резко отпускает.    — Что тебе обычно снится? — спрашивает он.   — Не помню.   — Совсем ничего?   — Совсем.   Молчание становится тяжелым, в какой-то момент даже невыносимым. В противовес маленькие ладони Феликса ложатся на руки Чана.   — Ты можешь злиться на меня, — ободряюще улыбается Ликс, переведя тему. Он настойчиво ищет взгляда Чана, совершенно обезоруживая своей добротой взрослого мужика. Спустя время все еще не становится похуй, хоть и принять это приходится. Что Ликс не увидит. Всего. Как его лучший друг тонет одним коленом в песке, укушенный крабом за задницу. Как Минхо разглядывает обручальное кольцо на предмет подвоха и тянет с таким очевидным «согласен». Расщелина между ними становится глубже и темнее, но Чан на выдохе заставляет себя произнести:   — Нет, не могу.   Он заглядывает к ним пару раз в неделю, стабильно приносит что-то из еды, какие-то импортные витамины и фильм на свое усмотрение, как раньше, на диске. Хенджин раскладывает по полу потертые коробочки и говорит, что Чан старомодный, а Феликс думает, что это даже комплимент, накрывается пледом и подсаживается к Хвану выбирать кино на вечер. Бывает, что Чан приходит не один: в такие дни обстановка в доме особенно накаленная. Минхо не богатый и не перспективный, но Чана это устраивает, Чан влюблен. Только Феликсу кажется, что Хо лично его недолюбливает, потому что всякий раз, когда Бан остается поговорить, тот закатывает глаза и надоедливо топчется у порога.   — Может, чаю? — неловко спрашивает Ликс. Казалось бы, столько времени знакомы, а Минхо как будто каждый день находит новую причину его за что-то ненавидеть. — У Хенджина в последнее время бессонница, поэтому я варю травяной, но если хочешь черный или..   — Обойдусь, — отрезает Ли, падая на пуфик в коридоре.   У Минхо раздражение в каждом жесте, в каждом несказанном слове, но спроси, что его так бесит — угрюмо промолчит или цокнет, как последняя надменная сволочь. Хенджин даже не выходит с ним поболтать — настолько тот ему неприятен.   Он хлопает по карманам, шумит ключами, мелочью и чеками из круглосуточного. Минхо стягивает куртку с треском по швам и так резво ею трясет, что из внутреннего кармана попрыгунчиком прямо под ноги Феликсу приземляется пачка сигарет. Хо на секунду замирает, прислушиваясь к тому, как безмятежно Чан отхлебывает из кружки, поднимает глаза на Феликса и моментально бледнеет, когда тот, взяв пачку с пола, молча протягивает ее Ли. Минхо истерично засовывает ее обратно, дернув молнию кармашка, чтоб на этот раз точно не выпала, и вешает одежду на крючок с желанием выдернуть его к чертовой матери. А затем достает телефон и на Феликса больше не глядит. С его стороны это еще вежливо, тактично, по-взрослому. Чан не знает, что Минхо курит, а тот ссыт в этом признаться, как малолетка, ведь стать разочарованием в глазах Бана для него настоящая трагедия. Ведь Минхо тоже влюблен.   — Не обращай внимания, — успокаивает Хенджин, когда Феликс лежит у него на коленях. Он не понимает, почему Минхо ведет себя, как говно, с кем угодно, кроме Чана, но еще больше его смущает, что каждый раз он все равно приходит к ним в квартиру, точно его личная охрана.   — Где у вас толчок? — спрашивает как-то Хо, всем видом показывая, как ему это надоело.   Феликс возится с полароидом и не глядя указывает направление:   — Слева по коридору.   Дождавшись, пока шаги стихнут, Ликс, прижимая фотоаппарат к груди, присаживается на край стола и тихонечко говорит:   — Мне кажется, он тебя ревнует.    Чан удивленно вскидывает брови, разбалтывая чаинки на дне чашки. На столе перед ним проявляется несколько снимков, и Бан переворачивает их картинкой вниз.   — Это, наверное, хорошо, — качает головой друг, и Чан только сейчас замечает за его спиной ромашки. Цветы пожухли, опустили головки и печально доживали последние дни на подоконнике.    — Почему ты так думаешь?   — Ему не все равно, — передергивает плечами Ликс, доливая кипяток в заварник. Чан переводит взгляд с умирающих цветов на друга.   — Ревнует к тебе?   — Может быть. Сам подумай: ты так часто у нас бываешь. Хенджин ему не аргумент.    Чан кладет руку себе на бедро, но не сжимает. Тяжелые шаги Минхо раздаются по всему коридору.   — Ему не все равно, но Хо.. не ревнует, — бросает гость, начиная спешно собираться. Он так торопится, что случайно смахивает стопку полароидов со стола, тут же бегом начиная собирать разбросанные карточки с пола. — Тут другое.   — Что? — Феликс присаживается на колени, принимая у него из рук свежие кадры. Чан старательно отводит от них взгляд, неаккуратно пихая стопку Ликсу в руки, скорее пытаясь от них избавиться.   — Ничего. Не забудь выпить витамины.   Скомканно прощаясь, Чан вылетает из гостей с парнем подмышкой, но Минхо продолжает быть уебком даже за пределами квартиры.   — А тебя не заебало, нет? — первое, что он говорит, выйдя за порог. Он как будто хочет, чтобы Ликс его услышал, чувствуя, как тот за стенкой мнется на месте, а затем припадает ухом к двери, держа в руках веер из полароидов. — Долго ты еще будешь тянуть эту резину?   Чан останавливается на лестнице, от жестокости Минхо на момент теряя дар речи.   — Прошло столько времени, а тебе не лень каждые полгода объяснять ему, как ребенку..   Но ответ прилетает абсолютно бесцветным голосом:    — Ты бы сделал для меня то же самое.   Хенджин вечером говорит, что это нормально: не у всех пар такое взаимопонимание, как у них. Хенджин спокойный и полный жизни, как на той утренней фотографии, ему в здоровом смысле наплевать на чужие передряги, и он произносит именно то, что от него ждут:   — Милые бранятся..   Но Феликс не дебил, он догадывается, что Чану неприятно еще с того самого разговора про Австралию. Не понимает, правда, почему настолько сильно, и в один день он приглашает их с Минхо на двойное свидание в парк аттракционов: глядишь, и они помирятся, и перед Баном получится вину загладить хотя бы на чуть-чуть. Они катаются на всем, что работает, спускают половину зарплаты на то, чтобы хотя бы сегодня, хотя бы немного побыть детьми, и просят кого-то их сфотографировать сразу после американских горок, пока волосы еще дыбом, а сердце бьется во всех конечностях сразу. Хенджин обнимает Феликса справа, а Чан с Минхо кучкуются слева. Тот даже почти улыбается, скривив что-то неоднозначное. Хван подшучивает Ликсу на ухо, что мужику Чана защемило лицевой нерв, и Феликс смеется: фотография будет счастливой и яркой, как и вся его жизнь. Не глядя он отдает снимок Чану в качестве извинений, а тот долго смотрит вдали от остальных и прячет в нагрудный карман.   Через пару дней Хо возникает на пороге с пакетом из кофейни. Хенджин в душе, звонка никогда не слышит, и Феликс чувствует себя неудобно наедине с этим человеком, пусть и в своей собственной квартире.   — Твое любимое с шоколадом, — еле слышно говорит он, протягивая Феликсу печенье. Это не извинения за идиотские поступки — просто Чан просил передать, просто подводить его не хотелось.   Феликс неловко принимает подарок. Он чувствует, что руки связаны, и приглашает Минхо в дом, а тот заходит, не раздеваясь, как на вокзал. Бойфренд Чана смотрит на него не с раздражением, а с жалостью, и Феликсу странно от того, что Минхо не выглядит так, будто сгорает от неконтролируемого желания разукрасить ему лицо. Минхо глубоко ранен, и тоска от него непроизвольно передается Феликсу воздушно-капельным путем.   — У тебя тут это.. все нормально? Помочь чего?   — Спасибо, Минхо. Все хорошо.   И продолжают стоять оловянными солдатиками. Минхо улавливает звук шумящей воды и тревожно дергает рукой.   — Ты не оди.. — начинает он, и тут же замолкает.    Феликс не знает, куда себя еще пристроить, и начинает освобождать вешалку в гардеробе для гостя. Минхо тихо снимает куртку и отдает хозяину квартиры, не выламывая как обычно настенный крючок.   — А у тебя с Чаном?.. — начинает Феликс, но Хо обрывает его на полуслове.   — Все хорошо.    На кухне Минхо садится за стол, словно на допрос, и у Феликса отвратительное ощущение, что тот пришел его зарезать.   — Можешь пока выбрать себе чашку, — говорит он, пытаясь разбавить гнетущую атмосферу и на всякий случай отодвигая подставку с кухонными ножами.    Ликс открывает холодильник в поисках сладкого к чаю, а Хо достает первую попавшуюся кружку, кончиком пальца проводя по сколу на ручке. Краем глаза это подмечая, Феликс улыбается:   — А, это Хенджина, кстати.   Тут же Минхо с грохотом роняет ее в раковину.   — Ничего.. страшного, — как-то неловко отмахивается подлетевший Ликс, понимая, что все становится только хуже. — Раковина-то железная.   — Попью из другой, — тут же ставит ее на место Минхо, отходя в сторону.   Его очень заметно начинает потряхивать буквально от нахождения в этом месте, и Феликс хочет провалиться под землю, потому что оставшееся время они сидят в тишине. Даже развернуть пакет с кофейни не громко просто не выходит, и Ликс не решается взять печенье — ему напрочь отбивает весь аппетит. Может, сегодня Минхо его и жалеет, но завтра точно так же неожиданно за что-то возненавидит — разница лишь в том, что выносить это привычнее и легче, чем его неуместное сострадание. Хван, должно быть, уже вышел из ванной, а значит, составит им компанию, ведь даже при всей его нелюбви к Хо рядом с ним для Феликса это уже не будет казаться такой пыткой.   — Я.. позову Хенджина. Ладно?   Всегда выдерживающий чужие взгляды Минхо отворачивается, нервно оттягивая рукава разношенного худи.   — Позови.   Цель визита становится очевидной со следующим стуком в дверь: Минхо дожидается Чана. Тот приносит Ликсу коробку очередных витаминов, фильмов и какой-то ерунды, и уходят эти двое уже вместе. И снова разговоры под дверью, только Минхо растоптан. Минхо добровольно здесь находиться еще тяжелее, чем насильно.    — Не нужно меня сопровождать, как конвой.   — Мне не трудно, — врет Хо, потому что правда — это больно.   — Ты пугаешь его.   — И что?   Минхо говорит меньшее из того, что заготовил, пока дожидался Чана. Минхо хуй клал, на самом деле, на Феликса, но Феликс — лучший друг его любимого человека. Минхо был обязан с этим считаться, но вопреки всем просьбам не смог поставить себя на его место, даже когда Бан об этом попросил. Хо на своем-то было нихуя не легче, и оставалось только позавидовать Феликсу, который об этом не помнил. Одним нажатием на кнопку он удалял некрасивые кадры из фотопленки своей памяти.   — Сказать тебе, что меня пугает, а, Чан?   Бан сжимает бедро под одеждой, и Минхо, заметив это, злобно растирает глаза, чтобы не дай бог не заплакать.    — Я прошу тебя, не здесь.   — Тогда я буду сопровождать тебя, — надломно вскрикивает Хо, чуть тише следом добавляя: — столько, сколько потребуется.    Чан смотрит на него, и Минхо думает, что тот сейчас влепит звонкую затрещину — по сути, заслужил. Но Чан подходит и прижимает его к себе крепко-крепко вместо всего, что однажды неподъемным грузом легло на их плечи. Минхо прячет лицо и жмурится, сминая куртку на груди Чана. За четыре года это впервые получается произнести без надрыва:   — Я должен был поехать с тобой.   Феликс за дверью, конечно, не слышит сказанного Чану в плечо, да и через пару дней об этой сцене он и вовсе забывает. Друг со своей половиной пропадают из его жизни недели на три, и Ликс откладывает витамины и фильмы в долгий ящик, не разобрав коробку. В свой выходной он все-таки вытаскивает Хенджина в ресторан, заказывает какую-то высокую кухню, а после этого идет догоняться фаст-фудом, потому что люди они все-таки простые, а еда тут вкуснее. Покадровая пленка его жизни с завидной скоростью пополняется новыми кадрами, но Феликсу отчего-то в глубине души тревожно.   — Знаешь, я жалею, что не фотографировал тебя раньше, — внезапно вбрасывает мысль он, сделав очередной снимок Хенджина напротив огромного кипариса. Парень прячет камеру в небольшую сумку и вешает ее на плечо.   — Зато сейчас ты восполняешь с лихвой, — стебет его Хван, снимая с себя пиджак. Теплый вечерний ветер подгоняет их в спину, но Феликс специально тормозит прямо возле проезжей части. Дорога пуста, и он идет по бордюру.   — Глупо, но.. фотографии и воспоминания — все, что у меня есть, — говорит он, осторожно балансируя руками. — И то все чаще я просыпаюсь без них.   Хван идет сзади и молчит, и Феликсу в моменте кажется, что на этой дороге он сейчас совершенно один.   — Как будто если ты уйдешь, — едва слышно добавляет он, — то у меня о тебе ничего не останется. И тебя я тоже забуду.   Тревога становится ощутимее, быстро перерастая в хорошо осязаемый страх. Феликс не оборачивается: если Хвана действительно нет, то он не хочет этого знать. Но голос звучит отчетливо, совсем рядом:   — Зачем мне уходить?   — Не знаю, — потеряв на мгновение равновесие, оступается парень. Хван подает ему руку и возвращает на место. — Зачем люди обычно уходят?   — Ну, иногда так случается. Так должно быть.   Феликс неопределенно хмурится.   — Ты серьезно в это веришь?   — Пожалуй, — вздыхает Хенджин. — А ты нет?   Феликс вдруг останавливается, сходит с бордюра и, развернувшись, встречается с Хенджином взглядом.   — Я верю.. — начинает он, фотографируя Хенджина глазами. Ни одна камера не сможет передать, насколько он сейчас молод, красив и свободен. — Что ты сейчас со мной.   Хван заливисто смеется.   — А где мне еще быть, Феликс? — и глаза его устало улыбаются в ответ.   Феликс умолкает и не знает, что на это сказать, а затем отворачивается, односложно поддерживая последующий диалог всю дорогу до дома. И только перед самым сном, когда он ворочается с бока на бок, скидывает одеяло и никак не может уснуть, Хенджин об этом говорит, только голос звучит не рядом, а как будто внутри, под самой коркой мозга:   — Я с тобой.   Чан возвращается из Сиднея на пару дней позже — загорелый, отдохнувший и с кольцом на безымянном. Была б его воля, он бы и вовсе остался там навсегда — Феликс знает. Пожалуй, не самое плохое место, чтобы состариться, и Бан, наверное, думает так же.   — Какое красивое, — говорит Феликс, потирая наружную гравировку сверкающего украшения. — Белое золото?   — Ну не платина же, — улыбается Бан, потрепав друга по волосам. Феликс шутливо фыркает, отхлебывает из кружки и между делом с интересом спрашивает:   — Минхо подарил?   Чан мечтательно разглядывает украшение и, ни секунды не думая, кивает:   — Ага.   Ликс кивает в ответ, встает разлить по кружкам остатки чая, поудобнее усаживается обратно на стул с ногами, и только потом до Бана доходит.   — Что ты сказал?   Ликс вопросительно выгибает бровь, делая глоток из кружки.    — Феликс, а куда я ездил?   — В Сидней.    Чан сглатывает, нервно усмехается и нерешительно встает из-за стола.   — Мы с Минхо, — говорит он, делая полукруг по комнате. — Мы .. Ты ведь шутишь, да?   Феликс смотрит на это взволнованное представление и совершенно искренне качает головой:   — Я тебя не понимаю. Что вы с Минхо? Зачем ты встал?   Чан на секунду замирает, а затем под безразличным взглядом хозяина квартиры начинает копаться в кухонных шкафчиках, открывая каждый. Он рыщет по полкам, как натасканная поисковая овчарка, и, найдя задвинутую в угол абсолютно полную банку витаминов, отчего-то приходит просто в ужас, резко встряхивая ее.   — Почему ты не пьешь? — обращается он к другу, громко ставя банку посреди стола. Феликс от неожиданности подпрыгивает на стуле: интересно, смог бы Чан кинуть банку ему в лицо? — Черт возьми, мы же договаривались. У тебя такие провалы в памяти, неужели ты не замечаешь?   Ликс боязливо отодвигается на безопасное расстояние. Чан не причинит ему вреда, но он никогда раньше не позволял себе терять контроль.   — Все твои пилюли, — съеживается на стуле Феликс, прислушиваясь к соседским шагам за дверью в прихожей, — странно на меня влияют.   — Неужели?   Хорошо, что Хван на работе и этого не видит.   — Феликс, говори, как есть, — раздражается Чан, сдерживая себя, чтобы не продолжать на повышенных тонах.   — Мне начинает казаться, что я один в комнате, — сдается Ликс, взяв стоящую перед ним банку, чтобы хоть чем-то занять руки. — Хотя это не так. Хенджин почти все время со мной.    Чан не издает ни звука, стоя посреди кухни, как в ебаной имитации. Бедро начинает неприятно пульсировать. Он быстро находит под собой стул и плюхается на самый край.   — А еще кошмары вернулись, — невзначай упоминает Феликс, теряя к банке всякий интерес. Он пододвигает ее к Чану и спокойно говорит: — может, бракованные попались?   — Что тебе снилось?   — Не хочу сейчас об этом.   — Феликс, это важно.   Парень тяжело вздыхает — видно, как мучительно ему туда возвращаться. Но Чан настаивает: его темные глаза беспокойно ищут ответ.   — Мы ехали куда-то ночью. Дорога была скользкая, Хенджин за рулем, я спереди, ты сзади. Минхо с нами не было, завал на работе.   Феликс осекается, прочищает горло и надеется, что Бан скажет ему остановиться. Но этого не происходит.   — Начали обгонять грузовик, навстречу выехала машина и…     Чан нащупывает уродливый шов на бедре под тканью брюк и больно-больно сжимает. У Феликса почему-то никогда не возникает вопросов, почему друг носит спортивки даже летом.    — Хенджин, он.. — с паузами продолжает Ликс, подбирая слова. — Все было в его крови. Стекло, сидения, руль. Мне было страшно, Чан. Я проснулся ночью и все ему рассказал, и мы говорили до утра, пока я окончательно не успокоился.   Чан слушал, не перебивая, и так долго сжимал ногу, что в какой-то момент перестал ее чувствовать. Он похлопал себя по карманам и, нащупав в нагрудном в той же рубашке, в которой был в парке аттракционов, маленький полароид, осторожно его вытащил и протянул картинкой вверх.   — Взгляни.   Ликс послушно склонился над снимком и всмотрелся в изображение: Чан, Минхо и он. А на месте Хенджина засвет, будто кто-то закрыл его пальцем.   — Почему ты не сказал, что надо переделать? — искренне возмутился парень. — У меня хватало кадров.   Чан смерил его долгим взглядом и, прежде чем Ликс успеет его еще в чем-то обвинить, тихо попросил:   — Достань коробку с фотографиями. Пожалуйста.   Сопротивляться старшему Феликс не стал, хотя вечер был бесповоротно испорчен. Может, если он сделает так, как того хочет Чан, то все прекратится?    — Теперь посмотри внимательно, — в покое друг был похож на учителя математики из средней школы, который из года в год объяснял одни и те же формулы. Он ткнул пальцем в кучку неподписанных полароидов. — Вот эти. За последние пару лет.   Феликс был раздражен не меньше, чем Чан пару минут назад, но стоило ему взять в руки недавние снимки, как легко читаемый на его лице скептицизм сменился изумлением. Кровать с примятой подушкой рано утром пустовала. На кухне никто не сидел за столом. Одиноко раскинулся посреди улицы темный кипарис.   — Не может быть..   Феликс любил делать снимки и о них забывать, но об этом, ему казалось, он точно помнил: Хенджин был всюду, куда тот брал камеру, а теперь его нет ни на одной фотографии. В руках пленка с Феликсом, Чаном, незнакомыми людьми. Панельки и бездомные собаки, сломанный светофор, изначально безуспешная попытка запечатлеть звездное небо и даже пара кадров с вечно недовольным Минхо, а Хенджина нет.    Чан молча смотрит, как реальность Феликса на глазах теряет краску и тускнеет. Чан видел эту картину десятки раз, но до сих пор это было столь же невыносимо, как в самый первый. Феликс встает из-за стола и тут же спотыкается об воздух, хватаясь за чужое плечо, как за спасательный круг. Чан ловит его и оседает вместе с ним на пол.    — Почему я.. не помню? — хватая воздух, как утопленник, задыхался Ликс. Пазлы все еще не складывались, но Феликс чувствовал, как все дальше относило его сильным течением от нормальной жизни: он не мог вернуться обратно, а Бан Чан, единственный человек, которому это было под силу, как будто и не собирался его спасать. Вместо протянутой в воду руки он подкидывал Феликсу камней, утягивающих его на дно в два раза быстрее.   — Ты повредил голову. Тогда…   Он не понимал, о чем говорит Чан — просто не мог. Хотелось выпутаться из его рук, выбежать из квартиры и искать Хенджина на улице — почему-то казалось, что он непременно ждал его именно там. Но у Ликса закружилась голова так сильно, что он не смог даже подняться, тело пригвоздило к полу на долгие пару минут, и он ничком упал возле батареи, осторожно поддерживаемый Чаном. Крис просидел рядом с ним гораздо дольше, чем в последний раз, налил Феликсу воды, протер ему лоб холодной тряпкой, потому что у того вдруг стукнул жар так же неожиданно, как и прошел. А потом вдруг отошел к подоконнику и, сгорбившись, затрясся в рыданиях: сначала беззвучно, а потом все громче и громче, закрывая себе рот рукой. Феликс, привалившись спиной к батарее, терпеливо слушал, как воет от неизвестного горя его самый близкий друг.    — Уходи, Чан, — попросил его он, когда Бан постепенно затих. Чан не обернулся, лишь уставился на пустую вазу, где еще недавно стояли ромашки.   — Ты так и не веришь мне, — оскорбленно прошептал он севшим голосом, хотя внутри все отзывалось истошным воплем. — А ему бы ты поверил?   Феликс мельком скашивает взгляд. Не дожидаясь ответа, Чан хватает его за шкирку и вылетает на улицу. Обычно всегда водил Минхо, но сейчас его здесь не было — только ключи и старенький кадиллак под окном. Чан проверяет права в пыльном бардачке и садится за руль машины, утирая заплаканные глаза краешком куртки. Феликс стоит у отрытой двери как привидение, застрявшее в пограничье: здесь ему уже не место, а туда еще не берут.   — Садись, — Чан проворачивает ключ, но машина не заводится.     — Сначала скажи, куда мы едем.   — Ты должен сесть, — продолжает пытаться Бан, но все безуспешно. Феликс слушает, как кряхтит и сопротивляется американская машина девяностых.    — Скажи..   — Феликс, мать твою, сядь! — и Чан ударяет по рулю со всей силы.    В двадцати минутах от города он заглушил мотор, вышел из машины и, сжав занывшее бедро, поковылял через поросли кустарника, временами постанывая от фантомной боли, как их машина на каждой яме. Феликс отрешенно смотрел на него через лобовое стекло и выскочил из машины, только когда силуэт Бана начал растворяться вдали.   На кладбище было безлюдно. В сумерках Ликс шел вслед за Чаном, который уверенно огибал могилы, и спотыкался. Земля под ногами была влажной, по памятникам стекала дождевая вода. Они попали в мощный заряд, пока добирались, но именно здесь все точно погрузилось под купол. Время в этом месте застыло, как на фотографии, которую Феликс забыл проявить. Может, тогда был он об этом знал.   — Сюда, — подзывает его Чан, останавливаясь почти в самом конце возле непримечательного камня. На могиле скромная надпись, дата по классике и маленький букет прибитых дождем ромашек. Чан больше не издает ни единого звука, становясь таким же изваянием, и Феликс обходит его, замирая напротив памятника.   Здесь лежит кто-то с таким же именем, чья жизнь оборвалась четыре года назад, но Феликс знает: все ложь. Его Хван Хенджин остался дома в теплой постели, сидит в их маленькой кухне, гуляет в парке аттракционов и стоит у огромного кипариса. Лента памяти начинает отматываться назад с бешеной скоростью, повреждаясь и выцветая в самых важных местах. Феликс собирает обрывки воспоминаний, вырванные странницы его жизни, пока они окончательно не разлетелись, и склеивает друг с другом. Вот он проводит по его коже букетом свежесрезанных ромашек. Цветы скользят по венам, груди и плечам, путаются в волосах. Щекотно. Вот Хван смеется — кадр испорчен, но слышен голос, от него по телу разливается тепло. Вот Феликс целует в ложбинку между ключиц и засыпает совсем рядом под размеренный стук сердца. И ему спокойно.   Его Хенджин жив, пусть сейчас он и почему-то черно-белый и совершенно лишенный жизни, прямо как этот надгробный камень. Картинка, яркая, как цветы в лавке, становится такой же тусклой, как увядшие ромашки на могиле, но Ликс уверен, что Хван прямо сейчас выйдет из-за его спины, улыбнется, раскроет объятия и уведет его отсюда. Голос, отдаленно похожий на Чана, говорит:   — Это был не сон.    Феликс оборачивается, но Хенджина за его спиной нет.