Я буду рядом

С момента своего создания Стандарт-Айленд был задуман как место, где набобы Соединенных Штатов имели бы возможность пользоваться различными преимуществами, которых лишены все прочно прикованные к своему месту области земного шара. В том числе и душевный покой. И всё то время, пока остров существовал, так оно и было. Пока последние события полностью не изменили заведённый здесь уклад жизни. Нашествие зверей, нападение пиратов, но больше всех - гибель губернатора Стандарт-Айленда Сайреса Бикерстафа. Этот человек был душой острова, тем, в ком оба борта так нуждались - нейтральной стороной. Заменить его было непростой задачей, если не сказать "непосильной". И вражда между Джемом Танкердоном и Нэтом Коверли, вспыхнувшая с новой силой, это наглядно демонстрировала. Стандарт-Айленд, ещё некогда нарекаемый "земным раем" теперь мог стать полигоном, на котором должна была разыграться гражданская война. И если все жители разделились в симпатиях и мнениях на два лагеря, то Этель Симкоо и Калистус Мэнбар не могли этого себе позволить. С самого основания Стандарт-Айленда они относились к категории "нейтральных", ибо работали во благо обоих бортов острова. Задачей первого была навигация, второго - общее удовлетворение. Теперь же общество чуть ли не требовало от них занять ту или иную сторону. Но как же им раздвоиться? Им, которые должны выполнять свои функции так, чтобы все были довольны? Что чувствовал по этому поводу коммодор, никто не знал. Хотя не было доподлинно известно, делился ли он этим с кем-нибудь. Однако в чувствах директора управления искусств и развлечений были хорошо осведомлены члены Концертного квартета. В один из вечеров, когда Калистус пришёл в казино, его отчаяние достигло критической точки. Всё, что так долго копилось у него в душе, стало пробивать себе выход насильно. В итоге директор управления искусств с шумным вздохом уронил голову на руки. Концертный квартет бессильно наблюдал за этой картиной, никто не проронил ни слова. А что они могли сказать? Что могли сделать?Единственным, чья реакция отличалась от прочих, был руководитель ансамбля Себастьен Цорн. Всё это время он внимательно следил за словами, жестами и поведением Калистуса, пытаясь определить положение дел. В конце этого монолога у виолончелиста не осталось более сомнений в своих предположениях. Поэтому он решился на то, чего раньше никогда бы не сделал. Не для Калистуса Мэнбара. Он поглядел на сидящего рядом Пэншина. Поймав взгляд главы квартета, Его Высочество глазами спросил в чём дело. В ответ Себастьен сыграл на столе натуральную гамму До мажор (Ионийский лад). Этот жест в Концертном квартете считался сигналом к общему вниманию, так как сейчас произойдёт что-то важное. Пэншина сразу понял это и легко постучал пальцами по плечам Фрасколена и Ивернеса, взглядом указав на виолончелиста. Убедившись, что все члены квартета смотрят на него, а директор управления искусств ничего не замечает, Цорн жестом попросил их удалиться из комнаты. Вторая и первая скрипки в недоумении переглянулись с альтом, но послушно пошли по направлению к выходу. Выждав несколько секунд виолончель пошла за ними. - В чём дело? - коротко спросил Ивернес, стараясь, чтобы кроме его коллег никто не услышал этого вопроса. - Займите себя чем-нибудь на ближайший час. - сказал Себастьен твёрдым голосом, не отвечая на поставленный вопрос, - Если по вашему возвращению, дверь будет по-прежнему заперта, приходите ещё через час. Во всех случаях ведите себя тихо. - Хорошо. - сказал Фрасколен, догадываясь о причине, побудившей Себастьена просить их покинуть зал. Но ни он, ни Ивернес, ни Пэншина не задали Цорну ни единого дополнительного вопроса, и взяв шляпы, они бесшумно покинули здание казино. Затем Себастьен тихо закрыл дверь на внутренний замок, обезопасив их тем самым от вторжения. И, спрятав ключ в карман, он направился к Калистусу. Подойдя, виолончелист аккуратно положил руку на плечо директора, но тот лишь обречённо покачал головой. Тогда Себастьен свободной рукой развернул Калистуса лицом к себе.  Выражение лица Мэнбара не поддаётся оценке или описанию. Это, с позволения сказать, удивление вызвало у Цорна улыбку, которую он подавил, так и не дав ей показаться. Сейчас это было совершенно неуместно. - Калистус, послушайте - сказал Цорн, присаживаясь напротив и держа лицо Мэнбара в своих ладонях. - Город разделён на два лагеря. И единственный человек, который бегает и туда и сюда, и употребляет все свои способности на то, чтобы не оказаться в плохих отношениях ни с теми, ни с другими - это Вы. Не отрицайте это. - добавил музыкант, увидев, как Калистус вновь покачал головой, - С тех пор как погиб Сайрес Бикерстаф, Вы сам не свой. Я знаю, Вы расстроены, изнурёны, подавлены. Неужели Вы думаете, что я не вижу, как Вас съедает отчаяние? Калистус, зрение у меня, и правда, неважное, но я вовсе не слеп. Всё это время Вас грызёт смертельная тревога, хотя Вы не желаете в этом сознаться. За всё то время, что Вы приходите к нам, Вы не высказали и сотой доли своих истинных чувств. Калистус опустил глаза, поджав губы. Это была правда, но признавать её было слишком болезненно. - Мы на пороге гражданской войны, месье Цорн. - сказал он наконец, помолчав, - И только чудо может уберечь наш остров от этого. Ах, если бы Уолтер Танкердон и мисс Ди обвенчались в тот день... - и он снова замолчал, - Я не знаю, что делать... Положение моё ложное... Должность, это ясно, как день, моя будет отныне только синекурой. - Как и моя. - тихо говорил ему Себастьен, - Калистус, ни Вы, ни я ничего не можем сделать. Нам остаётся только ждать, и надеяться, что у Танкердона и Коверли хватит благоразумия, дабы не дать своей неприязни к друг другу заглушить голос рассудка. Хватит ли у них этого благоразумия? Не знаю. Я, также как и Вы, не знаю когда и каким образом всё разрешится. - Если только с нашим островом не случится какая-нибудь катастрофа... - сказал Калистус с горькой усмешкой, - Вы всегда утверждали, что нас постигнет несчастье... - Я всё ещё так думаю. - резко выпалил Цорн. Столкнувшись с печальным взглядом Калистуса, он понял, что наговорил лишнего. То, что музыкант сказал было чистейшей правдой, но сейчас ей было не время и не место. Поэтому Себастьен отвёл взгляд, но лишь на пару секунд, - И сейчас я, как никогда, в праве утверждать подобное. Но речь не об этом. Калистус, я не могу повлиять на положение на Стандарт-Айленде. Но я могу попытаться улучшить Ваше душевное состояние. Калистус Мэнбар в недоумении посмотрел на Себастьена Цорна. Ещё одна странность за сегодняшний вечер. Директор уже забыл и своё отчаяние, и причину, из-за которой начался этот разговор. Теперь все его мысли были заняты главой Концертного квартета, точнее его поведением. Калистус никогда не видел его таким, даже не подозревал, что вспыльчивый виолончелист может говорить подобные вещи. - Когда действие нашего контракта закончится, - продолжал музыкант, - меня, вероятно, попросят удалиться. Тогда я не смогу им противиться, потому что это бесполезно. Но пока вся эта вакханалия не кончится, я буду рядом. Калистус замер при последних словах. "Я буду рядом." эхом отдавалось у него в голове. Что это означает, он, разумеется, знал, но что вкладывал в эти слова Себастьен Цорн? До сих пор их отношения складывались таким образом, что не могло возникнуть и мысли о том, что музыкант под этими словами подразумевает их первоначальный смысл. "Я буду рядом.". Эти слова, значащие так много, могли быть сказаны только людьми, искренне желающих так поступить. Друзьями, членами семьи или возлюбленными... Но у Калистуса и Себастьена ситуация была иной: они не были друзьями. У Цорна не было причин любить его. Более того, у него были все причины, если не ненавидеть, то, во всяком случае, недолюбливать Мэнбара. А между тем, взгляд и тон музыканта красноречиво доказывали, что он полностью отдаёт себе отчёт в том, что он говорит. И именно эта деталь была странной. Что изменилось? - А теперь, позвольте Вас обнять. - добавил он с нежной улыбкой. Эта просьба окончательно выбила Калистуса из колеи и он не смог сдержать изумлённого вздоха. Себастьену Цорну удалось сделать так, чтобы уверенность Калистуса Мэнбара изменила ему. Он в растерянности смотрел на виолончелиста. В особенности на его улыбку. Было в ней что-то завораживающее, то ли потому, что она появлялась не часто, то ли потому, что обычно не была предназначена лично для Калистуса. Ему захотелось оказаться в объятиях виолончелиста, и, повинуясь неведомому прежде чувству, он подался вперёд. Себастьен одной рукой обнял Мэнбара за лопатки, в то время как другая легла директору на затылок. - Всё будет хорошо, Калистус. - прошептал Цорн куда-то в сгиб шеи директора. - Должно быть. Они никогда прежде не обнимались, поэтому всё происходящее ощущалось по-иному. Сознание, как нарочно, подмечало каждую, даже самую незначительную, деталь: тепло его тела, нежность объятий, чуть слышный шёпот... Всё это вместе порождало в душе директора множество эмоций. Это очень походило на толпу, члены которой переговаривались друг с другом в полголоса. Но этот гул был столь неразборчивым, что дать название хоть одной из его составляющих, было невозможно. И к этому букету безымянных чувств присоединилось какое-то новое. И это чувство... Смущение? - Думаю, на сегодня достаточно. - сказал он, выпутываясь из объятий и стараясь не смотреть на виолончелиста, - Наверное я...пойду домой. Калистус уже поднялся, намереваясь покинуть здание казино, как вдруг раздался тихий, но решительный голос Себастьена Цорна. - Позвольте мне Вас проводить. Краска бросилась в лицо Калистуса при этих словах и он замер на месте. Где-то в глубине души он радовался, что стоял в этот момент спиной к музыканту, и тот не видел как вспыхнули щёки директора. Если за мгновение до этого, всё что чувствовал Мэнбар не имело наименований, то теперь, самые громкие из членов "толпы" словно предъявили свои удостоверения, подтверждающие личность: шок, непонимание происходящего, новая волна смущения,... Но было здесь что-то ещё. И именно это "что-то" подсказывало принять это предложение, как ранее подсказало позволить Себастьену заключить себя в объятия. С чем связано столь внезапно возникшее желание, Калистус не знал. Однако у него было недостаточно времени, чтобы это выяснить. - Не откажусь. - смущённо ответил он. Всю дорогу до дома Калистуса Мэнбара, его мучило множество вопросов, главным из которых был: "Что происходит?". Цорн никогда не вёл себя подобным образом, начиная с момента их первой встречи и заканчивая теперешней минутой. Что же изменилось за эти несколько месяцев? Вернее за один вечер, потому что всё время, пока квартет находился на острове, его глава неоднократно, и подчас резко, высказывал своё нелестное мнение об острове и его будущем. Примерно такое же отношение было у него и к Калистусу, особенно, когда план последнего открылся. Так почему в этот вечер Себастьен Цорн, словно изменил своим суждениям? Директор управления искусств силился найти ответ в самом виолончелисте, но в его манере и облике не было ни одной мелочи, которая могла хотя бы намекнуть на причину такого поведения. *** Они вошли в хорошо обставленную, но темноватую комнату. Со времени их разговора в одной из гостиных казино, Калистус Мэнбар стал спокойнее, чем был в тот момент, когда пришёл туда, но едва он переступил порог своего дома, прежние тревоги возникли вновь, отразившись в его глазах. Это не ускользнуло от Себастьена и он взял Мэнбара за руку. Виолончелист ещё говорил слова утешения, но Калистус уже не слышал их. Этот вечер был до того странным, что первоначальные тревоги отступили. Сейчас его интересовал только один вопрос: "Что произошло с Себастьеном Цорном?" - Что случилось, господин виолончелист? - с лёгкой насмешкой спросил директор, но все его попытки придать голосу уверенности рассыпались в прах, в который раз за этот вечер. - В прошлый раз вы грозились меня задушить. - Я передумал. - твёрдо ответил Себастьен, и немного помолчав, прибавил - Кстати, Вы оказались правы, в том, что я буду вам руки целовать. - Себастьен... - тихо выдохнул Калистус, прежде чем Цорн припал губами к его руке. От этого неожиданного прикосновения сердцебиение директора участилось, но оно забилось с удвоенной силой, когда виолончелист поднял на него взгляд. - Вы ошиблись только в одном: - прошептал Себастьен Цорн поднимая вторую руку Мэнбара, - в причине, по которой я захочу это сделать. И с этими словами музыкант поцеловал другую кисть. Затем он положил обе руки себе на плечи и, улыбаясь, жестом пригласил смотревшего на него в замешательстве, Калистуса в объятия. На что тот, слегка стеснительно, ответил, обхватив виолончелиста за плечи. Следующие несколько минут прошли в полной тишине. Никто из них не проронил ни слова и не отстранился. Себатьену Цорну не хотелось прерывать эту идиллию. Что касается директора, то он втайне радовался, что полумрак комнаты скрывает его зардевшееся лицо. К тому же, виолончелист был ниже его ростом, и из своей позиции не мог этого видеть. Но он мог слышать, как часто билось сердце Калистуса. И этот ритм был для него лучше любой композиции, которую он когда-либо исполнял. Вдруг Себастьен слегка отстранился и положил руку Калистусу на затылок, как бы прося его наклониться. У последнего сердце пропустило удар, от предположения, внезапно возникшего, как огненные письмена, перед глазами. А когда виолончелист медленно приблизился к его лицу, из груди Мэнбара невольно вырвался вздох. Неужто Цорн собирается... что собирается? Но Себастьен потянулся к его уху и прошептал: "Как Вы себя чувствуете?". Дрожь вновь пробежала по телу директора и он лишь сильнее сжал музыканта в объятиях. - Благодарю, мне гораздо лучше, чем было накануне. - отрывисто проговорил Калистус. - Я рад. - сказал Себастьен Цорн, отдалившись и убирая со лба Мэнбара выбившуюся прядь. - Вы так и не ответили на мой вопрос. Так что же случилось? Почему? - всегда присущее директору красноречие изменило ему в самый, как он думал, неподходящий момент. - Я хочу, чтобы Вы чувствовали себя хорошо. - спокойно ответил Себастьен Цорн, - Вот и вся правда. Этот ответ лишил Калистуса дара речи. - Помните о том, что я сказал. - сказал Себастьен, прервав тишину, - Я рядом и буду впоследствии. - Хорошо, - ответил Калистус, внутренне понимая, что он не забудет этот разговор и вечер, даже при всём желании. Напоследок музыкант ещё раз крепко обнял директора управления искусств, после чего направился к выходу. - Спокойной ночи, Калистус, - с той же тёплой улыбкой проговорил Цорн, стоя у дверей и глядя на Мэнбара. - Спокойной ночи, Себастьен, - сбивчиво ответил тот. Затем, взяв свою шляпу, Себастьен  Цорн вышел из дома, оставив Калистуса Мэнбара в смешанных чувствах. *** Когда виолончель вышел на Первое авеню, альт с первой и второй скрипками уже ждали его. Они вернулись в казино час спустя, и не обнаружив там ни Калистуса, ни Цорна, отправились на их поиски. Они видели, как виолончелист и директор зашли в дом, и решили подождать невдалеке. - Как он? - быстро спросил Пэншина, надеясь, хотя бы сейчас, узнать, что произошло. - Жить будет. - сухо ответил Себастьен, не вдаваясь в подробности. Чем, вероятно, разочаровал Его Высочество. - Уже поздно, предлагаю вернуться в казино. - улыбаясь добавил глава квартета. Фрасколен, Ивернес и Пэншина лишь улыбнулись ему в ответ, и всё четверо зашагали, как и в день их встречи с директором управления искусств, при свете полной луны. Правда, в этот раз Ивернес удержался от воспевания красоты прекрасной Фебы, но пустился в философские размышления о провидении и роке. Вторая скрипка и альт дискутировали с первой. Себастьен Цорн, не слушал этот оживлённую беседу, он шёл, погружённый в свои мысли. Глядя на полную луну, в его памяти невольно возникали события предыдущих месяцев, начиная с их встречи в Фрескале, и заканчивая сегодняшним вечером. К эпизодам последнего свидания, он возвращался гораздо чаще. Но и о первом не забывал. "Я, господа, простой любитель, и мне посчастливилось аплодировать…" - эхом прозвучали слова Калистуса Мэнбара, сказанные в день их первой встречи. И Себастьен Цорн улыбнулся, подумав о том, что тогда они и понятия не имели, к чему это приведёт.