fleurs

Летний вечер в Киевской губернии. Отовсюду слышны крики и пение пьяных черниговцев. Воздух начинает остывать, и появляется едва видный месяц.  — Ну что, господа! За Константина! — кричит какой-то офицер, поднимая над головой бокал в попытках устоять на ногах.  — Урррааааа!!! — гремит со всех углов дома. Бестужев-Рюмин сидел под окном, окидывая почти осуждающим взглядом сборище офицеров и солдатов. Серёжа ушел четверть часа тому назад с Евсеем, прибежавшим с донесением о срочном письме. Муравьёв-Апостол обещался вернуться, настаивая на продолжении празднования неизвестно чего. Мишель выпил прилично, но не мог пить ещё, потому как его Серёжа оставил за главного. Он поглядывал в окно на месяц и гадал, сколько же времени прошло с ухода подполковника. Когда стены дома задрожали от смеха различных басов, Бестужев снова бросил резкий взгляд на пьяных мужчин и отвернулся обратно. Через минуту он встал со скамейки и вышел из дома, встречая тёплый ветер. Миша направился в сторону дома, в котором жил Муравьёв-Апостол. Крикнув Евсеея, он получил ответ о том, что Серёжа уехал куда-то после прочтения письма, но обещал вернуться к ночи.  — Вот ты чёрт, Серёжа! — постояв полминуты перед забором, Бестужев-Рюмин побрёл по деревенской тропе, минуя дома со светом в окнах. Алкоголь в организме не давал ему идти ровным быстром шагом, заставляя изредка пошатываться и упираться ногой назади себя. Ветер дул ему прямо в лицо и грудь с распахнутой рубахой, играя с светлыми кудрями. Мишель думал о их плане, о пьяных офицерах, о Серёже, о его глазах, о месяце в небе, о всём, что лезло в пьяные мысли. Он долго не поднимал головы, высматривая в сумерках тропу, а когда поднял, увидел перед собой широкое-широкое поле, за которым вдалеке шумела река. Поле даже в почти полной темноте хорошо различимо пестрело цветами. Мишель легко распознал небесного цвета цикорий, и лиловую медуницу, и белеющие ромашки, и ядовито-жёлтые лютики, свечи люпинов всех возможных оттенков, васильки, овсяницу, белоснежные и тёмно-фиолетовые колокольчики, донник, розовую космею и множество других трав и цветов. Миша стоял на самой середине ковра цветов, ветер беспрепятственно трепал его волосы и высокие растения вокруг. Уже почти стемнело, но Бестужев всё шёл прямо, погружённым в мысли. Он не заметил, как уже давно сорвал ромашку и держал её между тонких пальцев. Через некоторое время он уперся в обрывистый берег реки, поток которой негромко шуршал и булькал, переливаясь бликами лунного света. Мишель хотел поправить щекотившую лоб прядь волос, но заметил ромашку в руке. Взяв ствол меж большим и указательным пальцами, он покрутил её. В голове сразу возникла укоренившаяся в народе ассоциация с ромашкой — «любит-не любит». Пальцы сами потянулись к лепесткам, но Бестужев усмехнулся в усы. — Ну что за бред… — он знал, что любит. Поглядев на одинокую ромашку в ладони, Миша протянул руку и сорвал первый попавшийся цветок — это был василёк. Потом ещё один, и ещё, и ещё… Через десять минут он уже не видел дороги перед собой из-за охапки разносортных и разноцветных цветов, пушистым веником с выбивавшимися вверх и стороны толстыми люпинами и торчащими на длинных стволах ромашками лежавшей у него на груди и руках. Очистив стебли двух ромашек от листьев и цветов, он ловко перевязал ими низ букета, чтобы цветы крепко были собраны. Аккуратно переложив пестреющий душистый веник на одну сторону, Бестужев-Рюмин побрёл домой, натыкаясь в темноте на камни и всё так же пошатываясь. В домах заметно поубавилось окон со светом, но окна Муравьёва-Апостола освещали тропинку к дому. Пройдя через сени, Миша сбросил сапоги и ввалился в комнату, бывшую спальней. Сергей сидел на кровати и при свече на столе что-то читал со стаканом чая в руке. Что это — чай, Миша понял по запаху.  — Миша, где тебя носило? — удивлённо-возмущённо раздался голос Муравьёва.  — Эт-это тебе, Серёж, — Бестужев вытащил из-за худой спины букет, который при свете свечи ранее не был замечен хозяином дома, и сунул его прямо в лицо Муравьёва-Апостола. — В знак моей безграничной любви к тебе.  — Ну спасибо, Ромэо, — Серёжа засмеялся и, не зная, куда деть букет, так и сидел с ним. Мишель упал лицом вниз на кровать рядом с Муравьёвым. Тот хлопнул рукой по его ягодице. — Ложись спать, полуночник.  В ответ раздалось приглушённое и невнятное мычание. Серёжа положил букет на стол и сел на прежнее место, снова взяв лист бумаги. Он продолжил чтение, второй рукой крутя на палец светлые кудри Бестужева-Рюмина. Через несколько минут Миша повернул голову и посмотрел вверх на профиль Серёжи в свете свечного пламени.  — Серёж? — Что? — А пошли погуляем на то поле! — Какое поле? Ночь на дворе! — Ну пойдём же, — Миша уцепился руками за талию Муравьёва-Апостола и потёрся головой о его бок.  — Миш, ты пьян. Тебе сон нужен.  Однако через половину часа Серёжа уже убегал по полю от Миши, сшибая цветы перед собой с расставленными в стороны руками. Когда Бестужев его почти догнал, Серёжа остановился и развернулся, поймав Мишу в крепкие объятия.  — Так не честно, Серёж! Ты не по правилам играешь, — Миша уткнулся носом в крепкое плечо.  — Какая разница, если я могу получить желаемое? — обычно такое можно было услышать о революции, но сейчас Миша был пьян, чтобы думать о чём-то кроме Серёжи, а Серёжа своё желаемое держал в руках. Вдруг Миша отпрянул и, быстро сорвав ромашку, склонился над ней, как мальчик. Он оторвал первый лепесток и пробубнил что-то себе под нос. Оторвал второй и снова пробубнил что-то, похожее по интонации на первое. Серёжа сразу понял дело и подошёл к Мишелю, забирая цветок у него из рук и бросая в сторону.  — Миш, брось ты эту чепуху, знаешь же, что люблю, — Серёжа снова обнял Бестужева-Рюмина и поцеловал по-мальчишечьи в губы. Миша улыбнулся, смотря в глаза напротив. Серёже всегда казалось, что он светится, когда улыбается, особенно когда ему лично.  — И я люблю, — Миша потянул к себе Муравьёва и они ещё долго-долго целовались, стоя под луной и обдуваемые ветром.  И не было никакой революции, не было никакого императора, не было полка, были только они двое, бесконечные цветы вокруг, шум реки вдалеке, звёзды, месяц и мишины кудри, постоянно движущиеся от ветра.