Severus

Прекрасно июльское ясное утро, когда не омрачено раздором. Родители девочек решили сделать подарок для Эйлин и ушли рано утром, чтобы его купить. Они заказали необыкновенной красоты золотой кулон с изумрудными камешками, с приличной и изящной цепочкой, звенья которой сплетались в прекрасный узор. Они хотели сделать сюрприз для старшей дочери, хотели пригласить к участию и Мэри. Но встретив её раздражение и весьма нервный отказ, удалились, озадаченные, и решили поздравить дочь с окончанием школы тихо, без участия младшей. (А впрочем, эти подробности не имеют особенной важности. ) Мэри вышла из комнаты в 9 утра, когда они уже ушли, и направилась на кухню, где в это время разогревала себе завтрак Эйлин. Она налила себе чай, сделала сэндвич и яичницу, села за стол напротив входа в помещение. Заслышав в коридоре немного шаркающие, неторопливые шаги сестры, ей вдруг стало не по себе. Жар пробежался по её голове, сердце стало колотиться чаще. Так вышло, что она слышала, как пренебрежительно Мэри говорила о ней, как поносила её и убеждала родителей в том, что ей, Эйлин, уделяют слишком много внимания, балуют её, и что в поздравлении она не желает участвовать, поскольку Эйлин неприятна ей, и вообще-ей боязно рядом с ведьмой. Девушка опустила глаза и с неприятным чувством отхлебнула немного зелёного чая, что она заварила себе. В дверном проёме, в свете коридора показалась фигура сестры. Она деланно-равнодушно (слишком деланно) прошла вальяжно к столешнице, потянулась к чайнику и, заметив, что в прозрачном заварнике самого чая осталось ничтожно мало, с раздражением, громко и грубо поставила чайник на плиту. -Это был мой любимый чай, вообще-то его заваривали для меня,-холодно, с нескрываемым недовольством произнесла она своим глухим голосом, не глядя даже в сторону Эйлин. -Что ты молчишь? Язык проглотила или ума не хватает ответить? -Мэри, я не понимаю, чем я так обидела тебя… -Колдовать можешь, а меня понять не способна? Ведьмам мозг не нужен?-говорила Мэри с такой грубостью, с такой уверенностью и наглостью, как бы нападая на сестру, видя её смущение. -Тебе хорошо. Украшения получишь, колдовать умеешь, прямо королева. Куда там мне до тебя. Куда уж мне до любви родителей. Всё для малышки Эйлин, всё, чтобы дорогой Эйлин было хорошо. Прямо на побегушках перед великой волшебницей, а Мэри просто используют. Это Мэри должна горбатиться в этой дурацкой школе, это Мэри должна помогать родителям, учиться вести хозяйство, а Эйлин для чего-то большего, разумеется,-фыркая и кривляясь, Мэри обернулась лицом к сидящей неподвижно Эйлин. Лица обеих покраснели, у одной-от зависти, острого чувства несправедливости, у второй-от смущения и мягкотелости, он некоего неудобства, от какого-то чувства, близкого к стыду. За что стыдиться, она и сама не понимала и не сознавала в тот момент, но её сердце чутко отзывалось на эмоции её противницы, она не раз ставила себя на её место и в глубине души благодарила высшие силы за свой дар, потому что он стал для неё всем, он способствовал её интересной жизни. -Мэри, я не стану вести беседу в таком ключе, не неприятно, что… -Ах ей неприятно! «Не буду вести беседу в таком ключе», посмотрите-ка! Я сама не хочу больше с тобой общаться. Ты думаешь, у тебя в этом доме есть власть? Ты думаешь, я не понимаю, что ты там родителям нашёптываешь, смеёшься надо мной? Ты здесь больше никто, ясно? Ты можешь общаться, здороваться, развлекаться с кем угодно, только не со мной. Между нами грань, Эйлин, - при этих словах она вдруг стала говорить, изображая взрослого, который пытается что-то простыми словами объяснить ребёнку, глядя в глаза сестре, прожигая её своим колючим, острым как тысячи кинжалов взглядом синих глаз с узкими зрачками, попутно изображая указательными пальцами на столе перед сестрой прямую линию,- и если мы её перейдём, назад дороги не будет. Всему наступает предел. И терпению Эйлин в тот момент пришёл конец. Накипевшее, наболевшее она старалась держать под своим контролем, но голос её звучал глухо, сдавленно, она едва ли не начала кричать. -Ну, скажи что-нибудь,-приказала Мэри. -По-моему, ты уже всё сказала сама. -Ах вот как, может ты мне указывать будешь, что делать? -Что ты позволяешь себе?! Как ты со мной говоришь? И за что? За то что я родилась с магическими способностями, а ты нет? За то что я училась вдали отсюда, а ты жила с родителями? -Заткнись, дура! Свет в коридоре стал мигать, лампы на кухне погасли, всё вокруг точно трещало по швам. Эйлин стала приближаться к Мэри с мыслями: «Не смей больше повышать на меня голос», смотрела на неё в упор, а та стала отдаляться и едва ли не лихорадочно тряслась от страха. Она вдруг схватила попавшую под руку кружку и швырнула её прямо в лицо старшей сестры, бросив ей ругательство. Кружка рассекла кожу на носу Эйлин. Девушка не успела защититься. Но отвечать не стала. Вскрикнув от боли, она схватилась руками за лицо, ощупала разбитый, с рассечённой на переносице кожей и залитый кровью нос, а Мэри с истерическими слезами на глазах выбежала из дома. После этого они почти не общались. А у Эйлин после заживления на всю жизнь остался тонкий белый шрамик на переносице.