Ненужный

Олежа идёт долго. Он не чувствует усталости, хотя бесконечная снежная белизна раздражает, и идёт-идёт-идёт. И думает. Тоже много. Больше делать нечего ведь. Мысли исключительно позитивные. Как мечты о собственных похоронах, шёлке и тёплых словах. Оле было свободнее, когда его не стало, да? Дима теперь рад, что не нужно слушать чужое брюзжание и выполнять пункты, верно? Антон вообще не изменился, разве что избавился от ненужного дополнения, не так ли? Свою ненужность обидно осознавать, когда считал, что всего себя отдал другим. Но ведь никто не просил, думается Олеже, и от этого так горько становится. Оле не нужны были его наставления, поучения и опека, сама ведь уже взрослая. Лучше, наверное, знает, как ей одеваться, с кем встречаться, как жить. Антону забота не нужна была тем более. Всё равно ведь делал всегда всё по-своему, сколько бы Олежа ни пытался переубедить. А Дима... Дима вообще чужой человек, по случайности и нелепости ставший единственным слушателем вечных жалоб и советов. И почему только Олежа решил, что знает лучше всех, как жить? Сам-то, вон, умер. Дважды. Он останавливается, утыкаясь ладонями в лицо, и тихо хохочет в истерике. На него после первой смерти быстренько забили, даже года не прошло. Что после второй случится? Дима устроит вечеринку? Мир внезапно расцветёт, очистившись от Олегсея Душнова? Хоть кто-нибудь вспомнит о нём вообще? Или всё, что будет крутиться в голове при упоминании Олежи, это его ... душность? Олежа фыркает в ладони, растирая лицо и глаза до блестящих мушек перед ними, и продолжает идти. Ему интересно, чего ждать дальше. Куда вообще ведёт эта бесконечная, кажется, дорога? Вряд ли он вернётся туда, откуда появился? Да... Что ж, теперь с конспектом Дима может делать что угодно, Олежа и не узнает. Хм, может, ад или рай? Ну, довольно странные тогда у них пути. Забвение? Такое вообще бывает? Олежа не совсем специалист в том, что бывает после смерти. В том, что бывает после смерти уже мёртвого, он не разбирается тем более. Просто продолжает идти, надеясь, что когда-нибудь дойдёт до конца. Чувства времени, кажется, не существует. Сколько прошло минут? Часов? Дней? Всё, что есть у Олежи, — это бесконечные съедающие его мысли, кружащиеся будто на повторе, в сотый раз утверждающие, что он ничего в чужих жизнях не решал, когда вдруг он понимает, что дошёл до конца. Впереди дорога уходит в яркий плотный туман; кажется, сеанс самоанализа подошёл к концу. Олежа идёт, и когда всё вокруг заливает совсем уж слепящим белым, закрывает глаза. Может, это действительно конец? Финал его существования, не принёсшего никому ничего хорошего? Может, хоть теперь ему удастся отдохнуть? ... Олежа аккуратно открывает глаза, промаргиваясь после снежной яркости и видит... Двести тринадцатую. С приглушёнными вечером солнечными лучами из окна, мятой бабочкой в руках и утюгом где-то сбоку. Как в глупых сценах щиплет себя, чтобы уточнить — правда ли? Даже если это очередное посмертие, щипок жалится, и Олежа медленно качает головой, отыскивая взглядом календарь. Шестнадцатое, это шестнадцатое июня. День его выпуска, день его... Он в своём же прошлом. Он снова здесь... Здесь, где есть отец, разочаровавшийся в нём давным-давно заранее, мать, что после развода свела общение к минимуму, Дима, который его даже не знает, Антон, с которым он в ссоре, и Оля. Пережившая и его жизнь, и его смерть. Свободная, яркая. Без него. Тут есть все те пять человек, что были ему важны в конце, и ровно ноль из них будет так уж сильно заботить его очередная смерть. Ровно пять, кто продолжит жить в этом мире. Без него. Что ж... Он снова здесь, в этой комнате, но теперь он будет действовать первым. Олежа невесело хмыкает и трёт переносицу. Медленно встаёт с кровати, рассеянно теребя в руках бабочку, и выходит из комнаты. Чувство жизни в костях непривычно, он уже скучает по холоду смерти, который был с ним последнее время. Еле-еле плетётся к лестнице. В прошлый раз Олежа ещё три дня мучил всех неопределённостью; на этот раз он освободит их пораньше. Седьмой этаж ведь надёжнее пятого, да?