Лотерейный билетик

Бог один. Бог — един. Бог незыблем и всегда наблюдает за тобой. Аякс выучил это, стоило ему родиться. Мелодия раздается отовсюду — шаманы, на коленях стоя в снегу, стучат в бубны. Их руки не дрожат, несмотря на холод. Их сердца тоже — знает Аякс. Бах. Бах. Бах. Их божество не с небес — оно в людях, в домах, в земле. К земле и наклоняют бубен, нанося удары снизу вверх, направляя божественную энергию. Сегодня день рождения их Бога. Вся деревня стекается на главную площадь, на которой покоится расчищенный и ухоженный каменный алтарь. На нем несколько углей, которые обжигают литый камень, чтобы очистить от скверны будущее ложе Бога. Бах. Бах. Бах. С деревьев женщины рвут переспелые ягоды рябины, очищая от веток и засохших листьев, а после бросают к алтарю, устилая ягодами путь божьему избранцу. Девки разносят кувшины с дымящимся отваром из трав и сушеных на зиму яблок, чтобы согреть зевак. Какая-то малышка, едва справляясь с тяжестью сосуда, предлагает и Аяксу согреться. Но он отказывается, советуя ей поискать еще кого-нибудь. Аяксу не позволено ничего вкушать и пить вот уже два дня. На третий он проведет церемонию, которая дарует деревне защиту, а их Богу — великую радость. Сегодня. Бах. Бах. Бах. Босиком от домишки до алтаря идет тот, кому выпала честь отдать себя, свое тело и сердце их Богу. Юноша плачет, упрямится и смотрит на Аякса фиалковой бездной, молящей о помощи. Но Аякс не в силах ему помочь. Только за руку провести на дно ада. За мальчишкой идут люди с веревками и вилами, подгоняя и безмолвно напоминая, что ему не сбежать. Жертва выбрана, обряд начался — Аякс, как Верховный жрец, должен сделать все, чтобы их Бог был доволен. Рядом с бубнами начинают трещать варганы — отсчитывают ритм, отбивают оставшееся время, скрипучей мелодией растекаются по белому снегу. Мальчишка идет, чуть шатаясь — его босые ступни краснеют от мороза и сока рябины. Его дорога устлана алым. Толпа вокруг молчит, затаив дыхание. Аякс смотрит на юношу в белой рубахе, дрожащего и испуганного. Бледный от ужаса, он сливается и кожей, и одеждой со снегом — мороз становится его погребальным саваном. Малиновые губы измазаны соком ягод, слезы мерзнут на щеках, а фиалковые глаза наливаются густым пурпурным цветом. Волосы юноши разлетаются от порывов ледяного ветра, приносящего с собой режущие лицо снежинки. Аякс не позволяет себе морщиться. Он не позволяет себе даже отводить взгляд. Парня подводят все ближе, и лишь сейчас Аякс замечает его связанные руки. Тонкие запястья перетянуты тугой веревкой, а взгляд не отрывается от Аякса — они смотрели друг другу в глаза все это бесконечное время. Снежные хлопья неспешно укрывают алтарь, угли на нем противятся и шипят. Вокруг разжигают погребальные костры, благословляющие огнем бесчисленные подношения их богу. Домашний скот, сушеная полынь, сушеные крылья бабочек — все растворяется в огне. Золу тут же собирают, обжигая руки и сердце, посыпают ей ровным кругом у жертвенника. Кидают на алтарь больше углей, стараясь уберечь каменную плиту от декабрьских морозов. А Аякс не может оторвать взгляд от чужих заплаканных глаз. Смоляные волосы распущены — мальчишка сирота, мать не заплела ему косу перед обрядом. Аякс тянет к нему руки осторожно, боясь пораниться о чужой взгляд, и касается волос, незаметно поглаживая и разворачивая юношу к себе спиной, собирая волосы в ладони. Он сам заплетет его. Это все, что Аякс может сделать по собственной воле. В шелковых волосах ветка калины — символ того, что юноша чист и невинен. Аякс прикрывает глаза. Перед ним Куникудзуши. В его волосах не калина, а бесчисленное количество цветов. Над ними не снежная буря, а бескрайнее небо. Куникудзуши перед ним не шочимики , а самый важный человек в жизни Аякса. В видении и Аякс тоже не жрец, а просто Аякс. Тот, кто любит Куникудзуши всем сердцем. Пальцы дрожат не от холода, когда он пытается туго заплести волосы — косу потом придется отрезать. Аякс знает, чем все это кончится — по локону каждому жителю деревни, чтобы смастерить оберег. Аяксу достанется лишь прядь его волос. Все, что от Куникудзуши останется — навсегда повязанным на запястье напоминание о том, что Аякс своими руками с ним сотворит. Он затягивает волосы белой лентой, которую снимает с облачения жреца — в Аяксе нет ни капли невинности и чистоты, которые символизирует этот цвет. Внутри Аякса горящая червоточина. Внутри Аякса все разрывается на куски. — Аякс, — задыхаясь, шепчет юноша в его руках, едва шевеля губами. — Аякс, я не хочу. Я боюсь. Я не… — Ты должен, — наклоняясь, отвечает Аякс. Сейчас он не возлюбленный Куникудзуши. Сейчас он жрец всей их деревни. Сейчас он тот, кто должен подарить их Богу подарок. — Аякс, я не могу, — дрожит юноша и цепляется связанными руками за белоснежное ритуальное облачение, — жертва всегда невинна. Я грешен. Ты сделал это со мной. Аякс делает вдох. Перед ним Куникудзуши — теплая печь и букеты березы, которые сушатся тут до зимы. Под ним мягкая перина и теплое одеяло, укрывающее их от всего мира. Они прячутся за печкой, прижимаясь к друг другу тесно и плотно, до сорванных стонов воруя друг у друга утешение в поцелуях. — Никто об этом не знает, — отвечает Аякс, когда картинка-наваждение рассеивается перед его глазами, — никто не узнает, Куникудзуши. Парень в его руках дрожит, слезы стекают по бледным щекам, а в глазах бушует костер. Разгорается, тлеет и трещит, что разрывает Аякса на щепки. Но они ничего не смогут сделать, даже если правда откроется. Аякс знает, что правило чистоты и невинности важно лишь старикам, что сидят у выстланной ягодами дороги до жертвенника. Богу плевать, опорочен ли его будущий муж, чист ли. Все равно невинность Куникудзуши будет принадлежать лишь Аяксу. Никакой Бог не получит его сердце себе. Но их заколят вилами, если обряд не свершится. Аякс не может позволить себе умереть, пока не исполнил предназначение жреца. Та самая малышка, предлагающая Аяксу попить, пробирается через толпу с двумя наполненными до края кубками. В них плещутся вино, сухоцветы и дурман. В кувшинах, что разносят другим жителям деревни — то же. Рецепт напитка настолько же стар, как и деревня — с самого основания поселения их предки поклонялись Богу, входя в транс во время обрядов и церемоний. Это состояние на грани реальности и иллюзий. Аякс знает, что духи, которых видят жители после напитка — всего лишь выдумка. Тени, играющие шутку с воображением. Но единственный, кому Аякс рассказал об этом, совсем скоро исчезнет с лица земли. — Аякс, — плачет юноша, хватаясь за рукава облачения жреца, — Аякс, я прошу тебя, я прошу, Аякс… Нет! Не трогайте меня! Воины с вилами, которые подводили Куникудзуши к краю, наставляют на него штыки, слыша его плач и мольбы. Аякс не отвечает ему, но осторожно обнимает, заключая в ловушку из своих рук, не позволив в следующую секунду отстраниться. — Сегодня, — басит Аякс громко, чтобы услышали даже те, кто едва осознает реальность после дурмана, — наш Бог празднует свой день рождения. Празднуем и мы, одаривая Божество подарками. Все затихают, обращая свое внимание к алтарю. Снежные хлопья тают на щеках незаметными слезами. Аякс набирает побольше холодного воздуха в легкие. — По традиции, которая существует не первую сотню лет, — выдыхает Аякс, — для нашего бога был выбран… жених. Слова даются настолько тяжело и больно, что немеет язык. Аякс дрожит, бросая взгляд в сторону шаманов, которые все еще в снегу отбивают ритм. Это они. Они выбрали Куникудзуши. Они поняли, что в Аяксе появилось место мирской привязанности, и решили избавиться от всего, что держит Аякса. В шаге от пропасти. Когда каменный алтарь очищают от остывшего и колючего угля, Аякс подталкивает к нему Куникудзуши. В жертвенник воткнуто четыре закругленных штыка, служащих оковами для приносимых в жертву. Плита горячая, когда Аякс касается ее ладонью — тепло пронизывает его насквозь, заставляя внутри что-то гореть. Дурман постепенно путает его разум, а тепло жертвенника лишь подстегивает жар в животе. Пальцы ощущаются ватными, когда Аякс, несмотря на это, туго перевязывает веревки вокруг щиколотки юноши. Куникудзуши кричит и вырывается, зовет своего и чужих богов, проклинает Аякса, но больше не может вырваться. Его никто и не слушает — все лишь внимательно смотрят, замерев и не произнося ни звука. Бах. Бах. Бах. Аякс наклоняется над истерзанной горем жертвой, принимаясь расстегивать пуговицы на огромной рубахе, едва доходящей до бедер. Аяксу жаль его нежную кожу, но одежда сейчас совершенно лишняя, неуместная. Перед Богом жертве глупо пытаться спрятаться в ненужные одеяния. Куникудзуши сорванно дышит, его грудь часто-часто вздымается, а в глазах разливается мутное марево. Он дергает руками, ногами и пытается оттолкнуть Аякса от своего тела даже тогда, когда на нем не остается одежды и украшений. Его движения с каждой секундой становятся все медленнее, все неуклюжее, все слабее — дурман разливается по его венам. Аяксу нравится, как это выглядит. Всегда нравилось. Куникудзуши обмякает на жертвеннике, словно сырая соломенная кукла. Бах. Бах. Бах. Внутри него жарко и мокро — Аякс не жалел цветочного масла, когда тело под ним наконец расслабилось. Крохотное, тонкое тело, измученное голодом и бесконечными страданиями, в его руках горит и искрится. Малиновые губы податливо раскрываются, когда Аякс целует их, облизывает и кусает до металлического привкуса во рту. Аякс улавливает момент, когда шаманы начинают играть другую мелодию, которая отдается пульсацией в легких. Значит, пора. Аякс толкается в первый раз медленно, чувствуя, как закатываются глаза от легкой боли и сжимающей тесноты. Когда он прижимается своими бедрами к чужим ягодицам, Куникудзуши плачет с блаженной улыбкой — он сейчас не здесь, он не понимает, не чувствует. Но только он один. Для Аякса все вокруг в один момент становится четче, громче и больше. Ощущения мешаются, разрывают его голову, их слишком много. Он ощущает каждое движение, каждый вдох, каждый выдох. Это невыносимо — целовать Куникудзуши, за одно мгновение ощущая столько всего. На обратной стороне век злаковые поля, сеновал, лес. Все их любимые места, запечатлевшие в себе всю бескрайнюю любовь. Поцелуи и признания, робкие и осторожные прикосновения. На обратной стороне век у Аякса любовь. А перед глазами — Куникудзуши. Юноша сорванно кричит, не справляясь с толчками, и изливается себе на живот, не выдержав ощущений, которые дурман утраивает и тут же стирает под ноль. Но Аякс не может остановиться — не когда стучат бубны, не когда все смотрят, ожидая, что их Бог снизойдет. Внутри все сгорает, разрывается и давит тупой болью, когда Аякс наполняет его своим семенем. Раз в двадцать лет вместо женихов Богу преподносят невест. Дети, рожденные от такого союза, становятся следующими жрецами. Аякс — такой ребенок. Аякс должен нести свое бремя, пока не наступит время. Даже если за это время ему придется заплатить Куникудзуши. Сердце сдавливается тисками — фиалковые глаза мутно приоткрываются, смазывая зрачок слезами и длинными мокрыми ресницами. Аякс не может поймать его взгляд, но может уловить шепот. — Аякс, — хрипло зовет Куникудзуши, облизывая обкусанные губы, — Аякс, Аякс… — Да, фиалка, — нежно целует его Аякс, пряча их лица за рукавом одеяний — свои он еще не снял. — Я здесь, мой цветок. — Аякс, — выгибается юноша, насколько позволяют ему путы, словно вновь ластится к нему, пока они лежат на печи, — Аякс, еще. Юноша связан, но в ловушке себя ощущает Аякс. Во рту становится горько, как от чая с облепихой, которую отчего-то обожал Куникудзуши. Горечь повсюду — в мыслях, в сердце, в словах. В словах, которые стекаются бессознательно Куникудзуши на ухо, когда Аякс дает ему еще, дает ему больше, отдает ему всего себя. Пока его возлюбленный отдает себя Богу, кончая вновь. И это больно, больно до слез, которые мешаются с подтаявшим снегом, больно до обожженных ладоней о раскаленную каменную плиту. Все вокруг шипит, пар ударяет в лицо, а Куникудзуши лишь просит, молит его о большем. На секунду Аяксу кажется, что его молитвы слышат. Костер рядом страшно громко трещит, горящие еловые ветки ломаются, и небольшая костровая башня рушится, падая на снег тлеющими щепками. Взгляд тут же прикипает к веткам костра, но пугает Аякса не это. Его пугают десятки пустых глаз, обращенных к алтарю. Музыка вдруг становится оглушительной — словно ты ныряешь под толщу воды, где нет ничего, кроме этих омерзительных звуков. Желтозубые улыбки растягиваются на счастливых лицах их наблюдателей. Кто-то смеется, кто-то подползает к алтарю на четвереньках, пытаясь рассмотреть ближе, кто-то разбивает кувшины с отваром, когда не может насытиться. Кто-то снимает с себя одежду, роняя одурманенных женщин в холодный снег. Все тело пробивает дрожью — Аякс один среди этих людей. Аякс — лишь картинка, которой они наслаждаются. В какофонии из смеха, звука битой посуды и чужих голосов незаметно рождается Бог. Он приходит внезапно — огонь трещит так же жутко и громко, но дым от костра становится темным и душаще-смоляным. Черным пятном Он ползет по рябиновой дорожке, едким дымом плывет по мягкой золе, подбираясь к алтарю. Аякс чувствует, что Он смотрит. Аякс знает, что больше отступать некуда. Куникудзуши в его руках стонет и извивается, наслаждается и смотрит на Аякса так отчаянно-влюбленно, что от этого начинает тошнить. Жрец он или не жрец — больно становится так, что крик срывается с губ быстрее, чем он успевает сжать их поплотнее. Аякс понимает, что он не сможет. Бах. Он не сможет. Бах. Он не сможет. Бах. Он не сможет. Не сможет перерезать Куникудзуши глотку кинжалом из кованного в деревне железа и резного сердолика. Не сможет отдать его, не сможет убить его, не сможет проститься с ним. На ухо дышит не иначе как Дьявол, подталкивая своими когтистыми руками Аякса вперед, когда он почти выскальзывает из растянутого нутра. Движения перестают ощущаться добровольными. Он не хочет этого. Но не может это остановить. Ватное тело двигается по чужой указке, когда с пояса правой рукой он снимает кинжал, развязывая на нем белую, заговоренную на любовь ленту. Вечную любовь. В объятиях Бога. Аякс плачет, когда толкается вновь, а после на мгновение замирает, занося кинжал над горлом Куникудзуши, держась за рукоятку двумя руками, боясь лишний раз двинуться. Колени жжет болью, но внутри больнее — ярче, громче, собственный голос разрывает внутренности, моля о помощи настоящих богов, в которых в их деревне не положено верить. Он не может. Не может опустить руки, целуя лезвием чужую глотку. Юноша под ним улыбается своей самой счастливой улыбкой, видя самое нежное видение из всех. Наверное, это хорошо. Наверное, Аяксу должно быть легче от понимания, что он умрет, пока выглядит таким счастливым. Куникудзуши перед ним счастлив. Он не думает о горьком прошлом и запутанном будущем. Он улыбается, смотря на Аякса. — Аякс… я так тебя… Собственный крик заглушается шипением костров и хороводной песней, которую сорванно завывают одураченные и одурманенные жители деревни. Хоровод вокруг погребального жертвенника. Аякс не может противиться когтистой лапе на своих ладонях, которые роняют кинжал в чужое мягкое тело. Тело под ним больше не извивается. Не пытается прижаться ближе. Его горло гадко бурлит кровью, когда Куникудзуши пытается позвать его, не чувствуя из-за дурмана и капли боли. Аякс не слышит, как радостно кричат люди вокруг, спотыкаясь в хороводе и вороша погребальные костры. Крови повсюду так много, что она льется по камню, пачкает белые одеяния и врезается в прорези на алтаре, вытекая в специальный сосуд. Аякс не видит, как шаманы поднимаются с колен, чтобы обступить алтарь и за Аякса прочитать несколько молитв. Дышать не получается. Аякс не чувствует, как на его запястье вяжут локон темных волос, вдетых в кусочек розового кварца. Получается только бесконечно долго кричать, впиваясь пальцами в еще горячее тело, пытаясь отвоевать его у шаманов, которые тащат его Куникудзуши к костру. Конечно же, у него не получается. Аякс лежит в холодном снегу. Снежинки больно режут глаза, когда он моргает. Аякс думает, что убьет себя следующим утром. Ему никогда не исполнится двадцать.