Давление стен

      Это снова началось.       Боль и тяжесть в теле от осознания того, как много времени было потрачено впустую. В комнате абсолютный бардак, отшутиться творческим беспорядком уже вряд ли получится, потому что это — откровенная барахолка. Хочется всё это разобрать, выкинуть ненужное, но рука просто не поднимается это сделать. Так и стоит Фёдор в остолбенении, пока не теряет последние силы и не ложится на матрас посреди комнаты. По идее его надо выкинуть — матрас, не Фёдора, хотя очень хочется — но вновь по артериям медленно тянется чернь, отравляя организм. Всё будто гниёт изнутри, нет ни слёз, ни злости, только безумное отвращение к себе и колкая тревога в груди. Бардак в голове — бардак вокруг. Бессвязные мысли отходят на задний план, проигрываются словно на автомате, остаются тёмно-серым шумом, но таким тихим, что он уже не волнует. В конце концов из мыслей у Достоевского остаётся только «Неужели я ни о чём не думаю? Это покой?» Вновь прокручиваются несбыточные сценарии в голове. Успехи в учёбе, которых он не достиг. Роман, который он не написал. Сборник стихов, который он не составил. Музыкальный инструмент, на котором он не научился играть. Язык, который он не выучил. А ведь на это было столько времени… Хочется ударить себя по лицу, встать, убраться, написать хоть десять романов, выучить все языки мира, получить докторскую степень, стать гениальным музыкантом и поэтом. Но тело не слушается. Не получается даже пошевелиться. Рукописи и ноты продолжат покрываться пылью, библиотечные книги он вернёт обратно не прочитав даже трети. Мусор останется лежать на столе. Фёдор останется лежать на матрасе, медленно догнивая. Глаза начинают слипаться, и юношу посещает чувство, что он умирает. Именно физически. Что он сейчас закроет глаза, и во сне его сердце остановится. Смерть наступит ни от болезни, ни от отравления, ни от травм. Сердце просто перестанет биться. Абсолютно беспричинно. В темноте сомкнутых век мелькают цветные пятна и образы, ни одной мысли в голове. Покой. Нет бесконечных размышлений о том, какой способ суицида наиболее эффективен. Нет голоса в голове, навязывающего чувство вины. Лишь безлико-пустая темнота. Лёгким шлейфом она тянется по сознанию, пока глаза вновь не открывются. Потолок и стены. Ничего не поменялось. Всё тот же бардак, лишь часы верны своей дисциплинированности, показывая, что сейчас уже седьмой час, в то время как до сна был пятый. Голова еле заметно побаливает, а двигаться всё так же тяжело. Даже если он встанет… куда ему идти? Где-то далеко слышатся шаги, становясь всё чётче и чётче. Они приближаются к двери и стихают, уступая кроткому глухому стуку. Достоевский вмиг предподогает, кто это может быть, но ещё где-то секунду лежит в забвенье. — Федь? Я могу войти? Да, это точно он. — Ага. Дверь открывается, и снизу вверх Достоевский смотрит на Николая. Его светлые волосы слегка растрёпаны, а коса маячит перед глазами Фёдора, в то время как сам Гоголь лишь слегка улыбается, наклонившись к юноше. — Снова? — Снова. Николай протягивает руку. Пару секунд в непонимании на него смотрит Достоевский, чуть привстав на локтях, пока до него не доходит. Он с удивлением вскидывает брови и смотрит на Гоголя. — Давай-давай! — с улыбкой говорит ему тот. Фёдор крепко хватается за руку и чувствует, как его тянут на себя. Слегка пошатываясь, он взглянул на Николая в некоторой растерянности, на что получил лишь тихий смешок. Осознание, что он всё-таки встал пришло внезапно, и его незамедлительно вовлекли в нежный и тягучий поцелуй. — Ты молодец. — Гоголь отстранился, поглаживая Достоевского по щеке. — Спасибо. — Фёдор еле заметно улыбнулся и оставил кроткий поцелуй на щеке. — Пойдём. Ты ведь снова ничего не ел, да? — взяв юношу за руку, спросил Гоголь. — Угу… — Достоевский слегка задумался и резко осознал, что действительно ничего не ел последние сутки. — Ай-яй-яй. Щас откармливать буду. В ответ на это Фёдор лишь слегка хихикнул и прошёл с ним к выходу из комнаты, оставляя давящие стены, тишину и тяжесть.