Мама, это Эрвин

Леви думал, что никогда не вернётся под землю. Эрвин вывел его на поверхность, и с тех пор Леви поклялся себе, что умрёт, но и шагу не ступит на хладные ступени, ведущие в Подземный город. И вот он здесь. Спускается по этим ступеням по доброй воле. Странно, но сейчас он не испытывал разочарования. А убедил его спуститься сюда всё тот же Эрвин. Леви и представить не мог, что этот сентиментальный дурак до такого додумается. Но вчера ночью Эрвин, лежащий сзади, дохнул ему на шею, мягко коснулся губами за ухом и невпопад спросил: — Хочешь сходить в Подземный город? Леви иногда понятия не имел, что у этого человека на уме, и как в его голове рождаются некоторые странные идеи. Такие, как эта. — Зачем? — хмуро спросил он, почувствовав, как от одной мысли по спине побежали мурашки, а на сердце похолодело. — Ты жил там много лет, — ответил Эрвин, немного помолчав. — Знаешь, я водил тебя в дом, где жили мы с отцом. Я познакомил тебя со своими тётушками и кузинами. Я показал тебе кадетский корпус и даже койку, на которой я спал подростком. Леви, я тоже хочу увидеть хоть немного твоего прошлого. Леви нахмурился. — Если нужна экскурсия — иди в музей, — буркнул он. — Тут, в столице, на каждом шагу музеи. Они были в столице — именно поэтому Эрвин и предложил посетить Подземный город. Очередной военный совет, на который приглашали командора Разведотряда, продлился почти неделю. Леви присутствовал для придания Эрвину значимости — не хотел, чтобы среди этих раздутых выскочек Эрвин сидел в одиночестве. Сильнейший воин человечества, способный унизить одним взглядом, всегда придавал статуса. Конечно, Эрвин был достаточно умел и талантлив, чтобы справиться и в одиночку, но Леви просто не хотел, чтобы он был один. Эрвин понимал и не сказал ни слова против, когда Леви последовал за ним в зал безмолвной тенью. Но, кажется, принял к сведению, что Леви пошёл с ним в такое скучное и неприятное место, и решил теперь в благодарность пойти с Леви под землю. — Ты не обязан, — негромко сказал Леви, надеясь, что Эрвин уже уснул — молчание было долгим. — Это не экскурсия, — проговорил Эрвин, видимо, ждавший иного ответа. — Это — твоё прошлое. Часть тебя. Теперь ты — уважаемый человек, ты — военный высокого звания. Тебя пропустят, если ты пожелаешь спуститься или подняться. И если ты захочешь — я могу пойти с тобой. Леви поджал губы, размышляя. Он иногда думал о том, чтобы спуститься. Посмотреть на отголоски своего прошлого, найти руины своего детства. Хотел порой — но боялся. Боялся, что воспоминания слишком сильно ударят по нему, и он будет сидеть среди этой грязи, не в силах подняться; все, кого он знал и любил там, в Подземном городе, теперь были мертвы. Сама эта мысль душила, давила непомерным грузом вины. Но Эрвин предложил пойти. И если бы он был рядом — он смог бы вывести Леви наверх. Снова. Раз за разом. — Твоё прошлое важно для тебя, — произнёс Эрвин, уткнувшись лбом в затылок Леви. — И для меня тоже. Тепло. Поддержка. Понимание. Леви растворился в них и обмяк, расслабляясь и выдыхая. — Хорошо, — тихо согласился он. Кому-то другому и правда было бы плевать, но Эрвин… — Завтра? — Когда пожелаешь, — сказал Эрвин и снова поцеловал его шею. * * * Когда они ступили на ступени, ведущие вниз, у Леви на миг скрутило живот и подкосились колени. Он почувствовал себя беспомощным ребёнком, которого снова бросали туда, где темно, холодно и не видно неба. Но рядом с ним на ступени легла крупная тень Эрвина, и сердце снова забилось. На сей раз Леви спускался по своей воле. На сей раз он спускался гордым и свободным, чтобы вновь подняться через несколько часов. И что-то в душе заныло, потянуло вниз, по сырым ступеням, во мрак и холод, на тёмные улицы, где затхло и грязно. Туда, где Леви появился на свет. Туда, где провёл столько лет, мечтая о солнце. Отчего-то сейчас эти мечты показались такими важными, что наплевать стало на титанов — тот тощий ребёнок, что смотрел на потолок пещеры, сумел найти свой путь и пробиться наверх. И это было единственным, что имело значение. Спустя четверть часа быстрой ходьбы по безликим тёмным улицам Леви остановился. Обернулся на Эрвина, привлекая его внимание. — Вот в этой хибаре я родился, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё надломилось при виде старых облупленных стен и крошечного окошка. Эрвин сделал шаг ближе — недостаточно, чтобы на них косо смотрели, но достаточно, чтобы Леви понял — для него это и на самом деле вовсе не экскурсия. Бесспорно, в голубых глазах светился интерес, но вместе с тем — и явное беспокойство. — Ты в порядке? — спросил Эрвин. Леви вздохнул. — Да, — ответил он, чувствуя, что на сердце полегчало, что вес прошлого ослаб от звука родного голоса. Здесь умерла мать. Леви избегал этой улицы даже когда вырос. Но теперь стоял перед старым домом, и ему больше не было страшно, потому что он был не один. — Знаешь… Мама снимала здесь комнатушку для нас. Её зарплаты хватало только на такую халупу. Но мне здесь нравилось. В детстве Леви действительно казалось, что у них отличный дом. Всего одна комната да общий туалет в конце коридора. Он не думал, что бывает иначе. У него было тепло материнских рук, её нежная улыбка, скудные ужины, которые она готовила, а он пытался помогать, была узкая кровать, на которой они ютились вдвоём, в обнимку, чтобы стало хоть немного теплее. Леви старательно прибирался в той комнатушке: подметал, протирал пыль, мыл полы, а вечерами рисовал мелком на стене или читал книжки вслух, ожидая маму с работы. Она всегда приходила вовремя и каждый раз улыбалась. Лишь когда мама заболела и стала слишком слаба, Леви понял, что она улыбалась, чтобы спрятать боль. Лишь когда она умерла, Леви вдруг прозрел, увидев, в каком убогом жилище обитал. Осознал, насколько был нищебродом. И насколько был беспомощен. — Это не твоя вина, — произнёс Эрвин, словно умел читать его мысли. А может, и умел. — Знаю, — Леви отвёл глаза. Из маленького окошка выглянула чумазая девчушка и уставилась на них во все глаза: военные, да ещё и с крыльями на куртках. Невиданная редкость на улицах Подземного города. — Эрвин, ты правда веришь, что мы победим? — спросил Леви, понизив голос. — Верю, — ответ был твёрд, как и взгляд Эрвина. — Не знаю, какой ценой. Но однажды мы добьёмся того, что каждый из этих детей увидит солнце. Леви невесело усмехнулся. Комната из воспоминаний, где он прежде жил с матерью, растворилась в дымке прошлого. Теперь там жила чумазая девчонка и наверное тоже считала этот дом прекрасным местом. Леви почувствовал облегчение. Все эти годы он испытывал бессознательную тревогу, что эта комната так и осталась пустой и тёмной. Что в ней всё ещё пахнет смертью. А в ней цвела новая жизнь. — Пойдём, — сказал он, смягчившись. — Я тут уже чужой. Эрвин последовал за ним. За угол, на большую улицу, и дальше, вперёд, сквозь чужие воспоминания. — Здесь мама работала, — рассказывал Леви, ведя его по улице мимо ярко освещённого здания борделя. Прежде от одного вида этого заведения хотелось блевать. Теперь же, когда рядом был Эрвин — оно превратилось в обычный безликий бордель. Тут больше не было ни подруг матери, ни мужчин, которые ей пользовались, и даже стены наверняка уже позабыли её тихие стоны. Это был всего лишь дом, ни в чём не виноватое здание, и даже управляющий тут наверняка уже сменился. — Мне жаль, — сказал Эрвин. — Кого? — Всех, кто… — Эрвин кивнул на бордель. — Торговля людьми — это мерзко. — Это менее опасно, чем бросаться на титанов, — Леви покачал головой. — Каждый сам делает выбор. Это всего лишь работа, Эрвин. Здесь никого не держат в рабстве. Каждая женщина вольна прийти и уйти. Если мама решила, что ей легче прокормить себя через постель — это её выбор. Если она решила, что ей легче вырастить ребёнка через постель — это её выбор. Раньше Леви готов был перебить здесь все окна, все стены вдребезги расколотить — до того ненавидел концепцию продажи чужих тел, чужой плоти во временное пользование грязным, мерзким мужланам. Но потом поступил в разведку. Увидел, как ребята-сослуживцы возвращаются из борделя Троста. Весёлые, счастливые, иногда даже влюблённые в тамошних девок. Прежде Леви пытался смотреть на ситуацию лишь со стороны шлюхи, воображая её жертвой. Но в Разведотряде увидел другую сторону — сторону клиентов. Это были не обязательно грязные и мерзкие мужланы, а в целом приличные ребята — некоторые даже цветы своим дамам носили и обещали взять их в жёны, когда с титанами будет покончено. А шлюхи — что ж, они просто оказывали услуги, так же, как цирюльник обривает бороду или кузнец подковывает коня, и делали это по своей воле. Никто не мешал им пойти мыть полы в трактире, но они избирали иное ремесло. Леви никогда не знал, по какой причине его мать занялась проституцией. Быть может, Кушель, молоденькая и глупенькая, убедила себя, что это самый лёгкий способ, и что он куда выгоднее, чем чистить рыбу на кухне. Быть может, она сама в это поверила. Теперь нечего было гадать. Но бордель стал просто борделем. Не местом зла и унижения. Просто местом, где одни продавали, другие покупали, и всех устраивал такой расклад. — Ты осуждаешь её? — спросил Эрвин, шагая рядом. — Нет, — Леви повёл плечом. — В детстве мама казалась мне святой. Но она, чёрт возьми, была всего лишь человеком. Я уважаю её, но она тоже могла ошибаться. — Как и все мы. — Как и все мы, — согласился Леви. — Я лишь надеюсь, что она не сожалела о принятом выборе. — Главное — чтобы не сожалел ты, — сказал Эрвин. — Я не сожалею, — Леви почувствовал, что губы на миг тронула невесёлая улыбка. Он никогда не стал бы жалеть о том, что последовал за Эрвином по пути, который тот избрал. Мгновение они смотрели глаза в глаза, но очень скоро отвели взгляды, словно боясь, что их увидят, что это слишком личное светит слишком ярко, что их взаимные открытость и доверие видны всем вокруг, каждому, кто в этот час бредёт по улице, а такие вещи никак нельзя показывать посторонним. Даже если хотелось не просто смотреть Эрвину в глаза, но обнять его крепко и прижаться, слушая до боли знакомое сердцебиение сквозь слои одежды. — Идём, — позвал Леви сухо. «Вечером, — думал он. — Я обниму его вечером, когда мы останемся одни». Эрвин шёл следом ровным шагом, со стороны спокойный и невозмутимый, но Леви знал, что это едва ли действительно так. Эрвин мог сколько угодно притворяться равнодушным и независимым, но это не смогло бы обмануть человека, который изучил его вдоль и поперёк изнутри и снаружи и лучше всех знал, каков он под этой безупречной маской. Потому что Эрвин тоже изучил его, потому что Эрвин тоже снял с него маску и тоже знал его от и до. Леви задумался о том, как удивительно сплелись их судьбы — словно два ручья, образовавших единую реку, в которой уже не понять, где чья вода, ибо река едина. В размышлениях Леви забыл, куда направлялся, и избирал ли вообще дорогу. Но спустя некоторое время ноги сами вывели его к краю города, где в стену пещеры уходило множество узких, тёмных проходов. — Это какие-то хранилища? — спросил Эрвин у него из-за плеча. Леви не думал, что придёт сюда. Он не думал, что хочет идти сюда. Но оказавшись здесь, под землёй — понял, что обязан заглянуть, хотя бы на несколько минут. — Хранилища? — переспросил он. — Можно и так сказать. Это кладбище. Эрвин понимающе смолк, признав свою ошибку. Леви выдохнул, решив, что, возможно, был слишком резок. — Можешь подождать здесь, — предложил он Эрвину, беря стоящий у входа потушенный факел и поджигая его от масляной горелки. — Если позволишь, я… — Эрвин на миг осёкся, размышляя. — Может, я не имею права просить о таком, но я хотел бы пойти с тобой. Леви поднял взгляд, всматриваясь в его лицо; Эрвин выглядел нерешительным и почти виноватым — робкий школьник, который впервые идёт в гости к другу и волнуется при мысли о встрече с его родителями. — Идём, — согласился Леви. Эрвин тихо выдохнул, шагнув следом за ним. Найдя нужный проход, Леви завернул в него; отсветы факела озарили узкий тоннель, выдолбленный в скале. Коридор длился некоторое время, спустился вниз крутой лестницей, снова повел ровно. На макушку Леви упала ледяная капля, и ему вдруг показалось, что он ужасно, ужасно глубоко, и отсюда нет выхода. Лишь мрак, холод и бессчетные тонны камня над головой. — Когда поднимемся — выпьем горячего чая с пирожными, — шепнул Эрвин над его ухом, словно бы снова читал мысли. — Да, — хрипло ответил Леви, которому сразу же полегчало. Конечно, они поднимутся. Конечно, отсюда есть выход, а даже если бы и не было — Эрвин нашёл бы его. Эрвин мог всё, и он шел рядом, большой и тёплый. Леви почувствовал себя глупо, и всё же, обернувшись, взял Эрвина за руку. Эрвин слегка пожал его ладонь — большие, тёплые пальцы, чуть сухие, грубоватые от мозолей, но знакомые, как свои собственные. Здесь, во тьме, их никто не мог увидеть, да и увидев, в мелькании теней вряд ли различил бы, что двое мужчин держатся за руки, и Леви позволил себе эту слабость. Под землёй люди были слишком заняты, зарабатывая на пропитание; им почти некогда было ходить по кладбищам, навещая усопших. Свет факела блестел на влажных стенах, ноги порой скользили на протоптанных камнях, и Леви обнаружил ещё один плюс в том, чтобы держаться за руки — так проще было не навернуться в темноте. Выбитый в скале коридор вывел их в большую пещеру, где вдоль стен в три яруса ютились углубления с кучками камней. За первым залом последовал второй, за ним третий. Люди под землёй умирали уже сто лет; несколько тысяч мертвецов навеки остались здесь, ни разу не увидев неба. А после падения Марии добавились и беженцы, которых согнали, как скот, в вечную тьму; многие из них не пережили первую зиму. — Я не думал, что кладбища внизу выглядят так, — негромко произнёс Эрвин, когда они шли по усыпальницам. — Земли здесь нет, закапывать невозможно, — пояснил Леви. — Сжигать тоже нельзя; слишком много дерева тратилось бы впустую, да и дыму толком некуда уходить, печи и так топят через раз. Поэтому просто сооружаем каирны из камней. Кто побогаче — заказывает каменный саркофаг, но таких мало. Сам понимаешь, у кого есть деньги — стремятся выбраться наверх, а не помереть здесь. Эрвин промолчал. Он был умным, но даже он порой не мог постичь всего и сейчас наверняка размышлял, как Леви жилось здесь до вступления в разведку. Леви сдавил его руку сильнее, не позволяя жалеть себя. Он презирал жалость. И презирал себя, когда его начинали жалеть. — Сюда, — позвал он, потянув Эрвина за руку и пытаясь перевести его мысли в иное русло. В одном из боковых залов — узком, длинном и тёмном, в дальнем углу на нижнем ярусе лежала груда камней, которую Леви когда-то помогал складывать своими руками. Кенни привёз их на скрипучей телеге через все коридоры, и они вдвоём аккуратно покрыли худое, бледное, уродливое от смерти тело Кушель небольшим надгробным курганом. Леви не плакал; он с трудом сознавал, что в последний раз видит мать. Он даже с трудом сознавал, что эта иссохшаяся, дурно пахнущая оболочка — его мать. Это была уже не она, просто пустой гниющий труп. Кушель была ласковой, доброй, заботливой. Кушель была солнцем среди тьмы Подземного города, а не безмолвной зловонной мумией. Подойдя к её могиле, Леви вздохнул, опустился на корточки. Эрвин остановился позади, на уважительном расстоянии. Леви бывал здесь не раз; старался прийти каждый год, пока жил под землёй. И каждый раз молчал, не зная, что сказать той, кто уже никогда его не услышит. Но поступив в разведку, он побывал на десятках похорон, увидел, как солдаты произносят слова прощания останкам, опускаемым в могилу. И теперь испытал нечто, похожее на стыд. Как знать — возможно, духи умерших и правда могли слышать тех, кто остался в мире живых. Как знать, может, мама все эти годы ждала, что нерадивый сын поговорит с ней. — Здравствуй, мама, — сказал Леви неуверенно. Голос дрогнул, показался сиплым от пещерного холода. Леви прокашлялся, прикрыв рот рукой. — Прости, что долго не навещал. Должно быть, тебе всё равно. Но ребята, с которыми я теперь живу, считают, что наши души остаются здесь после смерти. Может, глупость. Вздохнув, он взъерошил волосы, отвёл их со лба. Происходящее было слегка неловким. Перед мамой — даже неживой — не получалось прятать эмоции за равнодушием или сарказмом, и детская мягкость, что ворочалась в душе, невольно пробивалась и в голосе. При ком-то другом Леви бы устыдился и не разомкнул бы уст, но Эрвин… От Эрвина у него не было секретов. — Я теперь военный, ма, — добавил Леви с горькой усмешкой. — Представляешь? Из преступника стал героем. Цинично. Теперь я живу наверху, под небом. Оно правда красивое. Даже красивее, чем в твоих рассказах, и гораздо больше. Камни безмолвствовали. Быть может, никто не слышал Леви. А может — как знать — нечто, составляющее концентрацию сущности Кушель и впрямь витало здесь, внемля каждому слову сына. Леви представил это, и его охватила дрожь. А может, просто стало слишком холодно. Он снова пожалел, что не надел плащ в это путешествие. И подумал, что горячий чай с пирожными, который предложил Эрвин, придётся весьма кстати, когда они вернутся на поверхность. — А это Эрвин, мама, — произнёс он, неожиданно найдя самое важное, чем может поделиться с ней, самое главное, что может ей сказать. — Эрвин вывел меня наверх. Я хотел его убить, а теперь готов уничтожить за него целый мир. Нелепо, правда? Как и вся моя жизнь. Дурак я, мам. За спиной раздался тихий вздох, потом Эрвин опустился на одно колено рядом с ним. — Леви — вовсе не дурак, — сказал он, склоняя голову перед грудой камней. — Он — лучший из людей, которых я встречал. — Уйди, — шикнул Леви, отчего-то устыдившись, словно они и впрямь пришли к живой здоровой маме и пытались объяснить ей природу своих чувств друг к другу. — Вы бы гордились им, — продолжил Эрвин, никуда не собираясь уходить. — И я бесконечно уважаю вас за то, что вырастили такого замечательного сына. Леви снова ощутил смущение. Они были здесь одни: он и Эрвин, и неподвижные холодные камни; но отчего-то стало так неловко, словно Эрвин признался ему в любви прямо во время столичного приёма, посреди бального зала, во всеуслышанье. Сердце колотилось о ребра сильно, неровно и беспокойно. — Я люблю его, — произнёс Эрвин твёрдо и без капли сомнений. — И клянусь защищать даже ценой своей жизни. — Ну нахер твои понты, — Леви поспешил скрыть волнение за спешкой. — Потрындел и хорош. Пошли. Поднявшись, он потянул Эрвина наверх, но тот ухватил его за руку, словно говоря, что вовсе не шутит. — Клянусь, — повторил Эрвин твёрдо и убеждённо. Леви вздохнул, сглотнул знакомую горечь. Никто из них не мог поклясться в подобном, каждый мог умереть в любой вылазке, и даже не мог знать, в какой момент другому угрожает опасность. Просто случайный девиант, выскочивший из-за дерева, оставшись незамеченным — и через секунду один будет перевариваться в брюхе, а второй осиротеет. Каждый был готов к смерти. И клятву защищать другого до конца мог дать либо лживый, либо самонадеянный человек. И кому-то иному Леви бы не поверил. Но Эрвин… Порой казалось, что Эрвин может всё. Даже в самых безвыходных ситуациях он находил тропу, выискивал шанс на победу и цеплялся за него изо всех сил. И делал то, на что обычный человек не способен. Эрвин порой казался божеством. И Леви поверил ему. Поверил, как всегда. — Жаль, мама не может слушать твоё красноречие каждый день, — буркнул он, любуясь тем, как резко ложатся танцующие тени от факела на красивое лицо Эрвина. И совершенно забыл, как глубоко они сейчас под землёй. Казалось, с Эрвином было бы хорошо жить даже в Подземном городе. — Пойдём. — Пойдём, — согласился Эрвин, поднимаясь. И вдруг стушевался. — Прости, что вмешался, Леви. Я давно хотел сказать твоей матери, что благодарен ей за тебя. Леви отвёл взгляд, поджимая дрогнувшие губы. — Я тоже ей благодарен, — негромко произнёс он. — И тебе. Эрвин, склонившись, кратко прикоснулся губами к его лбу и принял факел из его пальцев. — И я тебе, — заверил он. — Хочешь ещё что-то сказать? Леви покачал головой. — Я не такое трепло, как ты, — усмехнулся он. — Если мама нас слышит — она и так узнала больше, чем следует. — Ты думаешь, она осуждала бы нас? — Эрвин улыбнулся, но слегка насторожился. — Нет, — Леви отрицательно качнул головой. — Не осуждала бы. А если бы и осуждала — это моя жизнь. Моя и твоя. И выбор делать только нам. * * * На обратном пути Эрвин вызвался сам указать путь. И хотя пару раз запутался в лабиринтах тесных улочек, всё же в конце концов вывел Леви к дому, где тот прожил бо́льшую часть своей жизни. Это был хороший дом, хранящий добрые воспоминания. Добрые, хоть порой и горькие. — Нашёл, — с некоторой гордостью объявил Эрвин, указывая на здание. Ступени лестницы стали чуть более потертыми, дверь слегка покосилась, но больше почти ничего не изменилось. Словно вот-вот из маленького окна выглянет Изабель, просияет широкой улыбкой и позовёт «братишку» ужинать. — Наша конура, — сказал Леви, испытывая ностальгию и даже некоторую нежность к старому дому. — Кенни купил. Настоящее жильё с отоплением, душем и приличным сортиром. У меня была своя спальня, а Кенни дрых на диване в большой комнате. После того, как Кенни ушёл, Леви жил здесь один. Потом гостиная превратилась в место сбора его банды. Потом с ним поселилась Изабель, не имевшая ни дома, ни семьи. Да и Фарлан частенько оставался ночевать — он жил в другом конце города и очень ленился ходить туда-сюда. Леви никогда не был против. Несмотря на внешнюю холодность, он любил компанию; люди помогали ему чувствовать себя живым. И Кенни с его грубыми шуточками, и весело играющие в кости Фарлан с Изабель, и шумная, излишне любопытная Ханджи, и Майк с его дружескими придирками, и Эрвин — особенно Эрвин. Эрвин, уверенно ведущий за собой в бою, Эрвин, делающий строгий выговор, Эрвин, улыбающийся за чашкой чая, Эрвин, целующий перед сном… — Не думал, что ты сам отыщешь эту хибару, — усмехнулся Леви. — Что ж, — сказал Эрвин, лукаво глянув на него. — Когда-то я лично вёл наблюдение за этим зданием. Знаешь, оно прежде принадлежало легендарному главарю преступной банды. — Так уж и легендарному? — Леви фыркнул, но приосанился. — Учитывая, что ты умудрился стянуть УПМ у военпола — о да, — губы Эрвина тронула улыбка. — Ты сам научился летать. Ты обошёл тех, кто обучался этому несколько лет. О тебе ходили слухи даже среди знати — иначе Лобов никогда не узнал бы о твоем существовании. Тебя опасалась даже военная полиция. Ты, Леви, был для армейских подземным монстром, которого невозможно победить. Тебя боялись больше, чем титанов, потому что ты не только смертоносен, но и умён. Спасало лишь то, что ты не мог выбраться на поверхность. — А тебе хватило мозгов решить меня приручить, — фыркнул Леви. Его всегда восхищала в Эрвине эта готовность играть с огнём. — Знаешь, — Эрвин шагнул чуть ближе и понизил голос, — драконы опасны, но слишком уж красивы в полёте. Леви фыркнул, пряча смущение. Он не считал свои навыки исключительными, хотя все вокруг восхищались ими. Он ценил дарованную ему силу, но полагал, что ему ещё есть куда стремиться. Однако когда его хвалил Эрвин, в груди сразу становилось так тепло, и жар этот перетекал выше, приливал к ушам, заставляя их гореть, словно сделанный комплимент был чем-то почти непристойным, и огромных трудов стоило удержать сухое равнодушие на лице, а не растечься по плацу, по траве или по полу… или по постели, потому что в постели Эрвин тем более не скупился на комплименты. — Драконы дышат огнём, — спокойно прокомментировал Леви. — Пиздец опасно. — В твоём пламени, — шёпот Эрвина стал еле слышен, — я готов сгореть. Леви почувствовал, что кровь всё же хлынула к ушам, и отвернулся. «Дракон сожрёт тебя этой ночью», — подумал он. * * * Ещё какое-то время они гуляли по Подземному городу, и Леви наконец-то полностью расслабился. Прошлое разжало свои цепкие когти, оставив лишь бережные объятия воспоминаний. — Это была наша любимая таверна, — рассказывал он, ведя Эрвина за собой. — Тут и выпить можно, и потанцевать, и даже заказ взять на какое-то криминальное дельце. Видишь разбитое окно сбоку? Так и не заделали. Это Фарланом пробили. Шалаву какую-то защищал от приставаний. Тц. Рыцарь нашёлся. Я его, дурня, потом часа три штопал. — А в этой лавке нам одежду шили, — говорил он, ведя Эрвина по торговой улице. — Портной — тот ещё болтун. Но дело своё знает. Изабель обожала его кота. — А вот на этом углу я впервые грабанул полицейского, — рассказывал Леви, когда они уже шли обратно к лестницам. — Он такой раздолбай оказался, даже не понял, что у него стянули кошель. Но Кенни мне тогда пиздюлей навешал, сказал не светиться. Он с полицией как-то по-своему общался. Эрвин слушал внимательно, не перебивая. Задавал вопросы. Где-то грустнел, где-то улыбался, но выглядел действительно заинтересованным. Даже восхищённым. Его глаза были глазами ребёнка, раскрывавшего какую-то большую тайну. Точно такой же взгляд у Эрвина был, когда он узнавал что-то новое о титанах, близясь к разгадке тайны человечества. Он правда восторгался тем, что узнал немного больше о прошлом Леви, и не просто услышал от него в кабинете за чашечкой чая, а увидел воочию. Вечером, когда они уже собирались лечь спать, и Леви стоял у окна гостиничного номера, расстёгивая рубашку, Эрвин подошёл к нему и обнял со спины, словно птица, накрывшая своими крыльями. Леви хотел было поворчать и отпихнуть его со словами «пусти, одежду помнёшь», но Эрвин был такой родной и тёплый, что противостоять ему не нашлось никаких сил и желания. Леви сдался, вздохнул и прижался спиной к большому крепкому телу позади. — Спасибо, что показал мне своё прошлое, — поблагодарил Эрвин, обнимая его крепче, и зарылся носом в волосы на макушке, вдыхая их запах. — Спасибо, что пошёл со мной, — тихим эхом отозвался Леви, накрыв его широкую ладонь своей, узкой и прохладной. В пещерах Подземного города всегда была одна температура, что зимой, что летом. Всегда холодрыга. За этот день Леви продрог, хоть и не подавал вида, и даже обратный путь по городу под лучами закатного солнца не прогрел его как следует. — Замёрз? — вкрадчивый шёпот Эрвина зашелестел над самым ухом. — Хочешь, наберу горячую ванну? За что Леви любил столицу — в любой из её гостиниц были ванны, в которых можно полежать, греясь и отмокая, и это прекрасно разнилось с общими душевыми военного штаба, разделёнными лишь небольшими перегородками. Шум, гам, плеск, волосатые жопы, чужая мыльная пена летит со всех сторон, в самый неподходящий момент заканчивается горячая вода… Насколько приятнее было мыться в одиночестве — поэтому Леви по возможности принимал душ или раньше всех, или позже всех. Но здесь, в столичной гостинице, у него были куда более приятные перспективы. — Хочу, — хрипло отозвался он, крепче сжимая руку Эрвина. * * * — Знаешь, — сказал он, когда они сидели вдвоём в горячей ванне. Эрвин облокотился обеими руками о края и раздвинул ноги; Леви же разместился между ними, погрузившись по самый подбородок и наслаждаясь обволакивающим и окутывающим теплом. — Я боялся возвращаться. Думал, мне будет слишком больно, потому что все, кого я любил тогда, мертвы. Рука Эрвина, задумчиво вырисовывающая под водой узоры на груди Леви, дрогнула и остановилась. — Было больно? — негромко спросил он, накрывая сердце Леви своей ладонью. — Больно было бы, если бы я пошёл один, — Леви невесело усмехнулся и оттолкнулся от его колена, разворачиваясь к Эрвину лицом. Тот казался печальным, задумчивым и… влюблённым. — Спасибо, что вывел меня наверх. Снова. — Я выведу тебя хоть тысячу раз, — пообещал Эрвин. В другой день Леви посмеялся бы над пафосностью этой фразы, но сегодня Эрвин казался серьёзным, как никогда. И Леви потянулся навстречу, чтобы поцеловать его, потому что поверил в эти слова всем сердцем.