Снова и снова

Путь через всю Хартвалл-Арену, от парковки и до гримерки Тарьи, закончился слишком быстро. Пройдя за кулисы, в короткий, заставленный вещами коридор, ведущий к ее двери, Туомас будто переместился обратно в сон. Все было точь-в-точь таким же. Туомас помнил, как стоял перед этой белой фанерной дверью, сжимая письмо — тогда острые углы бумаги впивались в кожу, а слова через конверт ядом жгли ладонь… К счастью, в этот раз — Туомас принял решение — все будет по-другому. Он поговорит с Тарьей лично, чтобы ее взгляд больше не вспарывал грудную клетку, чтобы в ушах не повторялись ее слова: "…тебе не хватило смелости…" План был хорош — но в нем был изъян, который Туомас обнаружил уже стоя у двери. Он вдруг замер с поднятым кулаком. У него не было готовых слов. Ни набросков лирики для новых песен, ни продуманного до тошноты письма, ни просто врезавшегося в повседневность набора реплик («Тарья, через пять минут начинаем!»)… Туомас и не помнил, когда последний раз говорил с Тарьей без всего этого. Хотя нет, говорил, конечно — во время ссор. Они же постоянно ругались, и Туомас никогда не успевал подобрать слова, и потом всегда жалел, что ляпнул что-то не то, слишком личное, слишком горькое… Но даже в ссорах они не оставались один на один. В любой конфликт, так или иначе, были вовлечены Марсело, Эво, другие музыканты… Вот и сейчас Туомас был не один. Он слишком долго стоял у двери, и Марко, державшийся немного позади, вдруг потянул его за локоть: — Туомас, все в порядке? — Да, я просто не знаю, что сказать… — Мы же обсуждали это в автобусе, — Марко осторожный взгляд на дверь и продолжил шепотом: — Просто извинись за опоздание и позови Тарью на репетицию. Все остальное после концерта, сейчас не время… — Марко бросил хмурый взгляд сначала на Туомаса, потом на дверь, и предложил: — Ну или хочешь, я с ней поговорю? В результате именно Марко постучал в дверь гримерки и спросил, непривычно деловитым голосом, который он использовал с журналистами или организаторами на площадке: — Тарья? Ты там? Можно с тобой поговорить? Туомас ожидал, что ответ Тарьи будет резким — что она раскричится, как в разговоре по телефону, или вовсе проигнорирует их. Но она, хоть и не сразу, ответила только: — Марко? Это ты? Туомас вскинул голову, услышав ее голос: в нем и правда слышалась болезнь, звук был приглушенным, как при насморке — или после слез. Туомасу потребовалось напомнить себе, что их последний разговор ему приснился: что Тарья не плакала вчера, смывая черными слезами тушь… Отогнав от себя воспоминание — нет, этого не было, он все исправит — Туомас прислушался к тому, что говорил Марко: — Да, я хотел спросить — точнее, сказать… — басист почесал бороду, как всегда, когда чувствовал неловкость. — Извини, что мы опоздали. У нас… Кхм… Возникли непредвиденные обстоятельства. Тарья за дверью вздохнула, но ничего не ответила — даже не потребовала объяснений, что за обстоятельства, что было совсем не в ее характере. Видимо, Кабули и правда не преувеличивал — она действительно разболелась. Приняв отсутствие ответа за хороший знак, Марко рискнул спросить: — Я хотел узнать, выйдешь ли ты на репетицию? Парни уже настраивают оборудование, мы скоро начнем… Тарья шмыгнула носом: — Честно говоря я очень плохо спала и просто ужасно себя чувствую. Это не было ни да, ни нет. Не зная, как реагировать, Марко переглянулся с Туомасом и тот попробовал поучаствовать в разговоре. Но едва он открыл рот («Тарья, мы…»), как все изменилось. Голос Тарьи — резкий и холодный, как ливень над Хартвалл-ареной — хлестнул его наотмашь: — Туомас? Ты? Я не желаю тебя слышать. Ее интонации ударили его, как холодный дождь. Как те ледяные брызги, которыми в его сне — другом сне, том, где Тарья ходила по воде, а он смотрел на нее с берега — разбивались волны. Туомасу оставалось лишь стоять на берегу и вглядываться в штормящее море. Пытаться уловить ее взгляд через фанерную дверь. — Тарья, — он все-таки продолжил говорить, — извини, что я сказал про десять минут. Мы уже собирались ехать, но обсуждение затянулось и Эво… — Марко дернул его за плечо, не давая сболтнуть лишнего. Басист явно чувствовал шторм, вдруг взметнувшийся в тесном коридоре между его другом и Тарьей, но все-таки попытался сгладить ситуацию, вмешавшись в разговор: — Туомас хотел сказать, что нам очень жаль, что ты плохо себя чувствуешь… Тарья ничего не ответила. Из-за двери донесся скрип — будто ножки отодвигаемого стула шаркнули по полу. Послышались приближающиеся шаги. Марко продолжал говорить, но Туомас не мог сосредоточиться на его словах. В животе завязывался узел — не из-за страха, из-за предчувствия… Гримерка была крошечной, и Тарье потребовалось всего пять шагов, чтобы дойти до двери. Повернулся ключ. Когда дверь наконец качнулась наружу и Тарья показалась на пороге, на секунду — на ложную долю секунды, Туомас испытал облегчение. Он вдруг понял, что ждал ту версибю Тарьи, которая влепила ему пощечину, прочитав письмо — в концертном платье, с размазанным макияжем, с тем самым взглядом... Тарья, показавшаяся из гримерки, выглядела иначе: на ней были уже знакомые толстовка и джинсы, темные волосы стянуты в хвост. Когда она вышла, ее глаза — почему-то покрасневшие и припухшие — сразу, безошибочно отыскали Туомаса. И тогда он понял, что его облегчение было ложным. Хоть Тарья и выглядела иначе, ее взгляд ощущался точь-в-точь таким же — как в том сне, который приснился Туомасу.