mon coeur

      Мягкие тени, обволакивающие стены комнаты пушистыми котячьими лапками, вызывают сонливость. Меланхоличное настроение Енбока лезет под кожу, и на губах появляется робкая улыбка. Младший тоже улыбается; кажется, что время замедляет ход — так долго тянутся часы ожидания.       — Мне, наверное, нужно прощаться, — из динамика доносится ворчливо-ехидный тон Джэхи.       — Ой, — спохватывается Чанбин, возвращая все внимание к видеозвонку с сестрой. Ну надо же, снова отвлекся на Енбока… — Прости, прости.       — Передавай Ликси привет, — сдавленно хохочет Джэхи, забавно дергая бровями. — И еще раз с днем рожденья, братец. Я тобой безумно горжусь.       — Спасибо, нуна!       Девушка завершает звонок, и экран новехонького самсунга гаснет, показывая Чанбину чуть растерянное и — совсем капельку, — глупое выражение лица.       — Тебе передали привет, — обращается он к Енбоку.       Тот лениво дергает пяткой и ухмыляется уголком губ, заманивая к себе под одеяло пальчиком. Со не сопротивляется; разве он вообще может сопротивляться? Позабыв о подпертом стеной смартфоне, он забирается в кровать к Феликсу и блаженно прикрывает глаза, ощущая в еле влажных кудрях ладошку младшего.       — М-м… — мычит он, нашаривая под теплым пуховым одеялом свободную руку Енбока. За окном даже в такое позднее время стоит невыносимая духота, но в гостиничном номере, откуда младший час назад обманом выгнал Чонина, работает на полную мощность кондиционер. Чанбин надеется, что они не простынут — у них и без того загруженный график.       — Вот черт, я же забыл тебе подарок вручить, — охает Енбок, ерзая в постели. Крохотная ладошка тут же выпутывается из его кудрей, и Со мычит теперь в минорной тональности — недовольно и расстроено.       — Я думал, что мой подарочек — это ты, — хмыкает Чанбин, открывая один глаз и подглядывая за движениями парня. К вящему удивлению, тот достает айфон и эйрподсы. — Хм?       Нежный румянец покрывает рыжие веснушки Енбока, когда тот садится в кровати. Край футболки задирается, открывая любопытный вид на молочные бедра, но Чанбину сейчас не до этого.       — Я, в общем… — запинается вдруг Енбок, пряча глаза за густой синей челкой. Чего это он? Они перестали стесняться друг друга давным-давно, решили все вопросы и недомолвки, и поведение младшего… интригует. Влечет. Дурманит утомившийся разум. — Вот, возьми. Послушай.       — Чего-чего? — беззлобно переспрашивает Чанбин, улыбаясь. Енбок нечасто нервничает в его присутствии, и это действительно вызывает тонну незаданных вопросов.       Но он принимает из рук наушники, мигом вставляя их в уши. Пикает сигнал подсоединения к устройству, а затем из динамиков начинает литься спокойная ласковая мелодия. Фортепианные арпеджио, плавные и неспешные, сменяются аккордами. Он сходу понимает, что слышит, и еще то, что никто — ни Чан, ни Джисон, — не принимали участие в продюсировании. Легкая мелодия, в которой четко узнается вкус Енбока, затихает на мгновение, чтобы через долю секунды поразить его бархатистостью тембра поющего.       Неровный ритм сердцебиения подстраивается под темп песни — ровно шестьдесят ударов в минуту, — а слова, насквозь пронизанные любовью и заботой, словно бусины леской, записываются на подкорку. Что-то о звездах, отражение которых можно зачерпнуть в луже. Что-то о метели и сильном ветре, ерошащих волосы. Что-то о тихих улыбках и волнительных признаниях.       Чанбин слушает. Слышит. Понимает и осознает.       Енбок написал ему песню.       Сам, без помощи кого-либо. И сейчас сидит напротив, кусая губы от волнения и сжимая в ладошках ткань пододеяльника — ждет его реакции. Боится как будто бы, и… смущенно отводит взгляд в сторону. Такой чувствительный и родной.       Он поет еще о грозах, морях и демонах — Чанбин угадывает в этих строках перефразированную партию из Maze of Memories, которую лично писал младшему лет пять назад, и больше не может сдерживать счастливой улыбки. Енбок замечает его реакцию, растягивая губы в ответ, и перестает так сильно сжимать ткань.       «С днем рождения, mon coeur», шепчет голос младшего напоследок.       Песня слишком быстро заканчивается, и сердечный ритм тут же ускоряется: Чанбин переполнен эмоциями, ему хочется смеяться и плакать одновременно, и дело совсем не в том, что он так сильно занят в последнее время, что немножко едет крыша. Дело в другом. В том, кто ожидает его реакции на подарок, — на самый лучший подарок в мире, — в том, с какой надеждой он заглядывает ему в глаза, и как подрагивает плечами от нервозности.       Со откладывает наушники в сторону, думая о том, что не знает, какие подобрать слова. Мысли путаются в голове, как клубки ниток, которые непоседливый котенок — Енбок — перемешал друг с другом. Душевное равновесие, однозначно, нарушено; хочется кричать от радости. Хочется припасть губами ко рту младшего, выразив тем самым всю благодарность и признание, но он чувствует потребность сказать об этом словами, и мерцающие в полумраке глаза Боки лишь подтверждают это.       Шея немножко затекает от неудобной позы, а шов наволочки впивается в затылок, но это сейчас совсем неважно. Чанбин берет ладонь Енбока в свою, оглаживая выступающие косточки, и старается подобрать нужные, верные слова.       Но вместо этого из груди вырывается банальное донельзя:       — Я люблю тебя.       Брови младшего взлетают вверх, к спадающим на лоб синим прядкам. Не то, не то! Он не то хотел сказать!..       — Э-э… — разочарованно тянет Чанбин, не зная, как теперь вывернуть это к благодарностям. — То есть… Кхм. Мне… мне очень нравится.       — Правда? — совсем неуверенно переспрашивает Енбок, и свистящий его шепот выдает возведенное в абсолют переживание.       — Даже не сомневайся в этом. Не сомневайся в себе, — спешит уверить его Чанбин, наконец, отыскивая нужные формулировки. — Это волшебно и… удивительно. Я слышу, что ты писал ее сам, и честно? Я горжусь тобой. Ты большой молодец.       Широкая улыбка в ответ, глазки-полумесяцы, рдеющие щеки.       — Спасибо… спасибо тебе. Меня никто так не поздравлял… Никогда. И эти слова… — чувства захлестывают с головой, падают на него, как огромная волна. Сердце бешено стучит в груди от переизбытка эмоций, а уголки глаз щипает от подступающих слез. — Про звезды, про метель. Это очень… трогает. Вот тут.       Он кладет руку на грудь — туда, где волнительно трепещет сердце, и несильно дергает Енбока на себя. Тот с охотой придвигается, вновь запутываясь в одеяле, и избегает смотреть ему в глаза. Только фырчит от попавшей в нос пыли — смешно и очень мило.       Мягкие тени обволакивают комнату, словно кошачьими лапками, и Чанбин напевает под нос запавшую в сердце мелодию припева, сжимая в руке пальчики Енбока. Дыхание выравнивается, и песня, что пока не обзавелась названием, становится мостиком между тонкими гранями чувств и снами, наполненными умиротворением и тихой радостью.