Испытание

             Он бесшумно растворяет тяжелую и древнюю дверь из темного дуба и привычной грациозной походкой скользит внутрь. Он видит распахнутую балконную дверь, сделанную из горного хрусталя, украшенную смелыми и резкими узорами, выполненными серебром. Свежий ночной ветер нарушал покой комнаты, слегка покачивая тяжелую добротную портьеру, глубокого зеленого цвета, и выгоняя из помещения духоту. Лунная дорожка серебряным свечением пролилась от двери до кровати. Это была великолепная широкая кровать, с полупрозрачным зеленым пологом, небрежно сдвинутым в сторону. Четыре кованых темных столбика поднимались вверх, до крыши кровати. По углам были скульптуры голов драконов. Вместе с остальной мебелью комната создавала поразительное впечатление. Роскошь и древность опочивальни захватывали дух, но было в этой обстановке что-то зловещее, отчего по спине пробегали мурашки. Темный дуб и зелено-серебряная гамма внушали ужас неподготовленному человеку, и обычный смертный ни за что бы не захотел надолго задержаться здесь.       Но ночной гость появился на пороге этой дьявольски прекрасной комнаты не за тем, чтобы смотреть на интерьер…       Равнодушный и отрешенный, как и обычно, взгляд устремился на человека, полулежащего на кровати. Пожалуй, он был самым устрашающим элементом этой комнаты. Луна, полуночная художница, серебряными штрихами писала свою картину. Блики света игрались с хрусталем бокала, наполненным рубиново красным вином. Гость скользнул взглядом дальше. Бледные, почти белые, пальцы с длинными ногтями. Хотя скорее когтями. Пальцы крепко сжимали бокал. Настолько крепко, что, казалось, он вот-вот разлетится блестящими осколками, а содержимое ручейками стечет по изящным пальцам и каплями обагрит белоснежную простыню.              Заманчивая картина пронеслась в голове вошедшего, и на белом лице заиграла улыбка, а по грациозной, точеной спине пробежала сладкая дрожь. Какая жалость, что эта дрожь была вызвана не глубокой преданной любовью, а маниакальным, безумным, но вместе с тем холодным восхищением застывшей в лунном свете фигурой!       Гость молча следовал взглядом дальше, все так же отрешенно, но со все возрастающим наслаждением. Полное отсутствие чувств и возбуждение странно спокойно сосуществовали в этой загадочной, черной, как ночь, душе. Мужчина пока еще не видел лица обитателя комнаты, но по его пальцам и ауре, он догадывался в каком состоянии находится этот субъект. И гость с упоением глядел дальше. Он видел посеребренный луной голый торс мужчины, запрокинутую голову и мощную шею, которой он невольно залюбовался. Грудь лежащего беспокойно вздымалась, дыхание было тяжелое.              Гость запустил пятерню в длинные роскошные, черные, как смоль, волосы, проходя по всей длине. Он уже открыто усмехнулся. Жар передавался и ему по наэлектризованному, опасному воздуху. Кажется, сейчас будет гроза. Но нет. Черноволосый мужчина пренебрегал страсть, горячими чувствами, считая их уделом человеческим. Он был аристократ и убийца. Он предпочитал игру и охоту. Злую и безжалостную, но невероятно сладостную.       Достаточно было лишь взгляда на лицо лежащего, чтобы мужчина подтвердил свои догадки. Лицо дикое и безумное. Глаза, суженые и внушающие страх. И улыбка… Эта знакомая вошедшему ужасающая улыбка появлялась лишь в одном состоянии. И нет, это не режим убийцы, как могло показаться простому смертному.       — Луми, дорогой, может ты лучше уйдешь отсюда? — ночную тьму прорезал вкрадчивый и, как и всегда, угрожающий голос.       Иллуми Золдик поморщился. Голос Хисоки звенел, плохо скрывая бушующие глубинные звериные эмоции. Черноволосый открыто презирал эту чуждую для себя страстность мужчины, но вместе с тем восхищался ей. Из равновесия его если и могло что-нибудь ненадолго вывести, то только Он. Именно поэтому самолюбие Иллуми неприятно покалывал тот факт, что эти бушующие, бурлящие и кипящие чувства посвящены не ему и этот неповторимый оскал экстаза вызван не им. Но только лишь покалывал.       — Неужели я не могу пожелать спокойной ночи своему мужу? — притворно удивился Золдик.       — Не притворяйся, что ничего не понимаешь. Когда я в известном состоянии, а ты просто смотришь и играешь словами, я хочу тебя убить. Поэтому либо дерись, либо исполняй супружеский долг.       — Ага, — протянул Иллуми, — Я буду исполнять этот самый долг нашего, к слову, фиктивного брака, а ты будешь представлять другого? А драться мне лень. Я уже принял ванну.       — Не строй из себя ревнивца. Никаких чувств у тебя ко мне нет и быть не может. А вот чисто технически удовлетворить меня, я верю, ты сможешь первоклассно. Ты же убийца, а они хороши во всем,       Хисока говорил наглым и открыто просящим голосом, взглядом гуляя по фигуре Иллуми, особенно задерживаясь на длинных волосах и умопомрачительной талии, плотно схваченной серебряным поясом. Ноги же Золдика, как тотчас отметил фокусник, были надежно окутаны свободной материей халата так, что всех прелестей и рельефов бедер и колен было не видно.       «Он вызывающе подчеркнул талию и совершенно небрежно отнесся к бедрам, зная, что меня заводит и то, и другое. Восхитительно. Он буквально вынуждает меня сорвать с него одежду. Доведет меня до исступления, но сам будет бесстрастен, как во время задания, прекрасно понимая, как меня бесит эта холодность. В результате я не получу должного наслаждения и буду возвращаться к нему снова и снова. Великолепный мерзавец», — с наслаждением думал Хисока, продолжая улыбаться. А Иллуми, как ни в чем не бывало, продолжал.       — Я-то может и отдамся тебе. Но, если думать более обширно, мне кажется, судьба с тобой очень грубо сыграет. Пойми же, что ты не вечно сможешь держаться на вершине пьедестала жизни. Ты все же человек, у тебя есть уязвимые места, и ты это прекрасно понимаешь. Ты фанатично преследуешь лишь одну цель в своей жизни, но самовольно удаляешь ее от себя. Чего же ты добиваешься? — Все тем же бесцветным голосом говорил Золдик.       — Я жду, пока плод созреет, — с наслаждением в голосе, закатив глаза, простонал мужчина.       — Скоро он перезреет. Что если ты ударишь в грязь лицом во время схватки с ним? — Задумчиво сказал убийца.       Хисока поднес к губам бокал и выпил остатки вина. После чего хищно облизнул губы, изящным движением скользнул с кровати и медленной поступью направился к Иллуми. Подойдя к до жути спокойному мужчине он провел пальцами по его щеке, потом слегка сжал их на шее. Он не любил мертвенно холодную кожу своего мужа и удовлетворенно улыбнулся только когда почувствовал горячие ручейки, скользящие между его пальцев. Только кровь Иллуми передавала его жизненную силу, только так Хисока мог почувствовать, что имеет дело с живым человеком, а не с куклой.       Мужчина оттянул угольного цвета волосы, заставив Золдика открыть доступ к белоснежной, изящной, словно у статуи, шее. После чего он неспеша слизал ручейки и чуть простонал. Кровь Иллуми была приятной, но все же в ней не хватало энергии жизни, упорства и огня.       — Я слежу за ним столь внимательно, как творческие люди наслаждаются произведениями искусства. Страстно и болезненно-пристально. — Хисока говорил упоенно, но все же весьма уверенно. — А пока мне нужно расслабиться.       Мороу повелительно прижал Иллуми к стене, руками забираясь под изумрудный халат. Он коснулся прохладной, как мрамор, спины и водил по ней подушечками пальцев, иногда, совершенно неожиданно для черноволосого, впиваясь когтями в бархатистую кожу. Иллуми прикрыл глаза и выдохнул, пытаясь скрыть, что ему приятно. Мужчина изучал каждый изгиб этой по-кошачьи грациозной спины, все более распаляясь и заводясь.       — Надо признать, меня возбуждает твоя спина. Сильнее, пожалуй, только задница и бедра. Так давай же избавим нас от оков твоего ненавистного халата, — Жарко шептал он на ухо Иллуми, обводя языком ушную раковину и покусывая мочку.       Хисока щедро одаривал своей страстью монументально спокойного даже сейчас убийцу, однако в фантазии его происходила буря, вызванная мыслями о другом человеке, сладким давлением ударяя в голову и заставляя руки творить все более смелые, искушающие движения. И вот шелковая материя халата с легким приятным шорохом, словно тень, соскользнула вниз по напряженному телу, унося с собой сомнения и давая проход испепеляющей страсти и животным инстинктам. Так хотелось Хисоке. Иллуми же торжествующе улыбался, даже не собираясь гнать прочь равнодушие и падать прямиком в грешную и сладостную преисподнюю. У него своя игра.       Мороу же в пылу увлечения и азарта, доведенного до апогея, затянул черноволосого в долгий жадный поцелуй. Он, задыхаясь, старался исчерпать все наслаждение, которое мог ему дать этот поцелуй. Хисока кусал бледные тонкие губы и зализывал укусы. Он видел, что тело Иллуми отзывается на боль дрожью и тяжелым дыханием, поэтому оставлял на его шее багровые засосы и чуть царапал крутые бедра черноволосого и упругие ягодицы.       Они оба были совершенно наги, разгоряченное тело Хисоки прижималось вплотную к прохладному телу Иллуми. Фокуснику нужно было больше огня. Он медленно опустился, так, чтобы удобней было ласкать соски Золдика. Мужчина обводил ореолы длинным острым языком, медленно приближаясь к горошине соска, которая в следующее мгновение оказалась в плену его тесного и горячего рта. Одной рукой Хисока крепко прижимал спину Иллуми к себе, впиваясь в нее ногтями. Пальцы другой руки дразняще спускались вниз по подтянутому, напряженному, к радости фокусника, животу. Это значило, что черноволосый реагирует на ласки. Хисока поднял глаза на лицо Иллуми, чтобы убедиться, но столкнулся лишь с непроницаемой маской.       «Он не останавливает меня, значит я на правильной дороге, ведущей к его наслаждению и горячей, испепеляющей страсти», — Хисока верил, что с его харизмой и безусловным мастерством в порочном искусстве, можно заставить биться в сладостной агонии даже самого бесчувственного убийцу.              Вот пальцы фокусника добрались до желанной цели, проходя по всей длине члена Иллуми легкими щекочущими движениями. Но вот пальцы превратились в узкое кольцо, которое дарило уже большое наслаждение.       Однако фантазии Хисоки не было предела. Он пользовался всеми доступными инструментами. Мгновение, и язык мужчины уже покинул соски, скользя по рельефной груди вниз, по животу. Иллуми догадывался, что хотел сделать Мороу, и с замиранием сердца ждал этого. И… попался. Язык фокусника миновал член, но ласки обрушивались в опасной близости от него, на чувствительную область внутренней стороны бедер. Хисока иступленно целовал, лизал и прикусывал столь манящую кожу. — А здесь ты ни такой уж и холодный, Луми. И ведь тебе нравится. Ножки колотит, руки судорожно сжимают стол. Но не одного звука. Надолго ли? — шептал Хисока, горячим дыханием заставляя член изнемогать, а бедра покрываться мурашками.       Мужчина поднялся. Он оглаживал спину, которая все не давала покоя, и сжимал ягодицы. Он представлял, что под его руками юное непорочное тело, которое извивается, чувственно отвечает на ласки. Он представлял, как переходит границы разумного, поглаживая узкое колечко мышц, слегка проникая в запретную, жаркую, как ад, глубь. У него темнело перед глазами, он простонал.       Иллуми почувствовал, что начинает терять контроль, ведь он чуть ли не начал сам насаживается на пальцы. Поэтому мужчина решил развернуть игру в благоприятную для себя сторону и перевести дух. Он толкнул Хисоку к кровати. Увидя интерес в его глазах, черноволосый, не разрывая зрительного контакта, опустился коленями на мягкий темно-зеленый ковер. Вызывающе и холодно Иллуми глядел в янтарные глаза, медленно, на показ собирая роскошные волосы в пучок.       Золдик никуда не спешил. Спокойно и уверенно он целовал бедра Хисоки, выводил цифры и символы языком на коже. Особенно будоражили фокусника восьмерки. Он нетерпеливо положил руку на затылок Иллуми, придвигая его ближе.       — Веду сейчас я. Попытаешься доминировать, я встану и уйду, — ровным голосом, но не без некоторого удовольствия во взгляде произнес Иллуми.       — Ты на коленях. Значит, тебе хоть немного, но нравится подчинение, — сладким голосом мурлыкал Хисока, пальцем оглаживая щеку Золдика.              — Ты дурак, Хисока, — вздохнул Иллуми.       С этими словами он резко, без предупреждения взял почти на полную длину и сжал горло.       «Этот прием никого не оставит равнодушным. А ты и дальше будешь мечтать об этом мальчике?» — с торжеством думал черноволосый.       Хисока чувствовал, как горячие стенки сжимают его член. Он запрокинул голову и простонал уже достаточно громко.       Иллуми незаметно улыбнулся. Он отметил, что Хисоке безумно нравится глубокое, экстремальное проникновение, поэтому решил его помучать. Он скользнул по члену вверх, слегка дразня языком и чувствуя дрожь тела любовника. Теперь все внимание было посвящено головке. Он обводил ее языком, сжимал губами. И, чтобы удержать мужчину на пике блаженства, ласкал языком уздечку, щекотал уретру. Он благодаря особой, свойственной для убийцы наблюдательностью, улавливал малейшую реакцию тела и даже мог предсказать, как оно поведет себя дальше. Именно поэтому Иллуми мог сделать совершенный минет Хисоке, учитывая индивидуальные особенности, с первого раза. Минимум опыта, максимум умений и искусства.       Хисока много раз был на грани, но Иллуми знал, какую зону надо проигнорировать, чтобы продлить эту сладкую пытку.       — Покажи мне удовольствие на своем лице, — хриплым голосом, с трудом шептал мужчина.       В ответ Иллуми лишь брал глубже и ускорял темп, оставась все таким же сосредоточенным и отвлеченным.       Хисока хотел увидеть бурю, экстаз на лице Иллуми. Он представлял другие губы, нежные и энергичные, стыдливый язычок, судорожные вздохи и сладостные всхлипы, желание и усердие. С прекрасной, томительной мечтой вступали в сражение наглый и умелый язык, насмешливые бледные губы и безупречная техника, выполненная с точностью убийцы. Утомленный борьбой, Хисока добровольно сдавался этой черноволосой умопомрачительной дряни. Страстность фокусника сталкивалась с его холодным мастерством и, разбиваясь, разлеталась пылающими искрами.       Реальность была далека от мечты Хисоки, но он разгорелся так, что его уже не остановить. Разочарование наступит позже, но только не сейчас, когда мужчина на пике наслаждения, сведенный с ума наглым языком и узкой глоткой Иллуми.       Мастерство, пусть даже и бездушное, сдвигает горы и имеет поразительную силу. А Хисока, обладавший безудержной жаждой многогранных ощущений, стремился вкусить эту жизнь полностью и поэтому останавливаться не собирался.       Предсказав оргазм, Иллуми отстранился. Увидев разочарование на лице Хисоки, он торжествующе улыбался.       — Благодарю за столь приятный вечер, — вставая с колен и иронично усмехаясь, сказал Золдик. — Спокойной ночи, дорогой муж.       Иллуми распустил волосы, встряхнул ими и уже хотел направиться к двери, как Хисока дёрнул его за руку и он плавно опустился на колени фокусника, хватаясь за его плечи. Золдик вопросительно посмотрел на мужчину.              — Никуда ты не пойдешь. За плохое поведение ты должен ещё поработать, — шептал Хисока. Он целовал шею и грудь Иллуми и тот с недовольством подумал, что опять возбуждается. А под своей задницей мужчина чувствовал уже крепкий член фокусника.       «Либидо как у подростка», — раздражённо подумал Золдик.       Одним четким движением Хисока перевернул Иллуми и он оказался в колено-локтевой позе.       «Унизительно. Может я тоже хочу его трахнуть» — мужчина чувствовал, к своему неудовольствию, что выходит из себя. Ему надо оставаться холодным и расчётливым, чтобы его муженьку не было так сладко.       —Ты так и пышешь злобой, — насмешливо проговорил Хисока. — В чем дело? Ты будешь на седьмом небе, милый. Будешь умолять меня не останавливаться.       — Я убийца. И я не умею умолять, — отчеканил Иллуми.       — Ты не в том положении, чтобы пугать меня, сладенький.       Хисока выдавил себе на пальцы немного смазки и вдруг остановился, ведь его воображение опять потонуло в сладких фантазиях, как в расплавленной терпкой карамели.       «Тело Гона отзывается дрожью и жаром на прикосновения Хисоки. А они становятся все более интимными. Руки фокусника дрожат от нетерпения и возбуждения. Он успокаивающе поглаживает нежные ягодицы, чуть задевая их ногтями. Его пальцы подбираются к самому сокровенному, медленно и хищно.       — Я завладею тобой нежно, не бойся, — томно шептал мужчина, целуя столь любимые юные колени и бедра. Гон отчаянно краснеет и чуть кивает головой. Хисока сладостно стонет, когда его пальцы погружаются в волнующую тесную глубину и плечи его дрожат, как и тогда, когда он смотрел на поединки Гона».              — Ты мне все там расцарапаешь своими когтищами, — недовольно проговорил Иллуми, видя что Хисока опять уплыл в открытое море своих нежных фантазий.       — Ты какой-то странный. Что без моего члена совсем жить не можешь? — нагло улыбался Хисока.       Иллуми почувствовал холодную ярость. Он решил действовать радикально. Мужчина насадился на пальцы, приняв в себя сразу два. Ни один мускул не дрогнул на его лице, хоть это было достаточно неприятно. Он сделал это именно так, чтобы как можно меньше задеть простату. Иллуми был так возбужден, что не смог бы сдержать стон наслаждения. Он не мог понять, почему он так завелся. То ли от умелых ласк Хисоки, то ли от его ауры. Мужчина пытался злиться, но приятная нега и дрожь все равно заполняли собой каждую клеточку его тела, оставляя лишь голову трезвой.       —Тебе так не терпится? — усмехнулся Хисока, — Страстность тем ценнее, чем реже она проявляется. Я тебе помогу.       Он ввел два пальца, растягивая и ища простату. Хисока нашел бугорок и начал медленно массировать его. По телу Иллуми прошла дрожь. Все в низу горело адским огнем. Ему хотелось большего.       А фокусник не спешил. Теперь он был уверен, что сможет заставить Иллуми хотеть его до дрожи в коленках, до слез.       — Могу поспорить, что ты сейчас кусаешь губы, чтобы сдержать стоны, а твое лицо горит огнем страсти. Перевернись, хочу видеть твое лицо.       — Если ты увидишь мои глаза, больше не сможешь купаться в своих безнадёжных фантазиях, — Голос Иллуми был спокоен, как будто это не его сейчас трахали пальцами. — Думаешь, я ослабляю нэн сейчас? Впрочем, давай поиграем.       Иллуми изящно перевернулся, чуть взмахнув волосами, которые тотчас рассыпались угольным шелком по белоснежным простыням. Волосы поблескивали в лунном свете, свободно блуждающим по комнате.       «Как же он прекрасен», — пронеслось в голове завороженного Хисоки. Он взглянул в черные, словно ночь, глаза и попал в глубокий, вязкий, как деготь, плен.       Это не было чувство сладостного, воздушного, волнующего обожания, как с Гоном. Это был буквально плен, тяжёлый и сковывающий.       — Великолепная аура, — восхищённо проговорил Хисока.       «Нет, я недостаточно крепко его опутал» — подумал Иллуми.       Как это секс вдруг перешел в противостояние? Потому что истинная страсть лежит только в противостоянии. Поэтому Хисока желает Гона до горячки.       Иллуми нежно обвил руками шею мужчины и мягко притянул его к себе. Черноволосый затянул Хисоку в продолжительный чувственный поцелуй. Без укусов, без борьбы. Кажется, они оба утонули в бескрайнем море нежности.       «В голове такая пустота, а в теле тяжесть. Так приятно», — думал Хисока, медлительно, точно был пьян.       Иллуми отстранился, чуть отвернул голову, скрывая коварную улыбку победителя.       «Вот мой экстаз — ложь и абсолютная власть», — торжествующе заключил Золдик.       Хисока лёгок на подъем, Иллуми не было необходимости дальше опутывать его сетями ледяного бездушного соблазнения.       Мороу надавил на ноги Иллуми, намекая ему раздвинуть их как можно шире. Мужчина подложил подушечку под таз Золдика. Осыпая беспорядочными поцелуями все тело, бесстрастное, не отзывающиееся на ласки, Хисока резко вошёл. Иллуми закусил губу, а фокусник громко простонал. Узко и невероятно горячо. Это чувство, подогреваемое затуманившим разум гипнозом, захлестнуло разум Хисоки чудовищной волной, смывая рассудок и обнажая дикие неистовые инстинкты, что дремали глубоко на дне этой уникальной, искрящейся безумием натуры.       Мороу увеличил темп. Когда ему не хватало амплитуды, когда наслаждение все нарастало, мужчина руками приподнял таз партнёра и трахал его все грубее, сжимая бледные ягодицы до синяков. Иллуми распахнул глаза и простонал. Хисока попадал прямо по простате, очень интенсивно стимулируя ее. Иллуми стиснул руками прохладные простыни. Он пытался вернуть былое хладнокровие, но разгоряченное дыхание, глухие стоны говорили о его капитуляции. Нет, Иллуми Золдик не сдастся. Надо напомнить самому себе, что он убийца, что он надежда семьи, что он не имеет права на увлечение, что он сверхчеловек.       Черноволосый переместил свои руки на плечи Хисоки, впиваясь в сильные мышцы ногтями. Он царапал плечи и спину до крови. Фокуснику же все его действия лишь сносили башню, вызывали новую волну возбуждения и рассыпались сладостными стонами.       Наслаждение мелкими и сильными разрядами бежало по нервам, но голова Золдика вновь стала ясной.       Мороу решил разнообразить их игру. Мышцы под руками Иллуми напряглись и в следующее мгновение он совершенно не плавно и изящно, а порывисто очутился верхом на коленях мужчины. Лицом к лицу. Хисока убрал с лица Иллуми черные шелковистые пряди.       — Какие же у тебя всё-таки потрясающие волосы, — проговорил он хриплым голосом, играясь с длинными блестящими волосами Золдика.       И вот опять продолжилось это испытание на волю и устойчивость принципов Иллуми. Сдерживаться было тяжело — это своеобразная поза наездника была самой успешной для стимуляции простаты. Мужчина сдержался — ни одного стона с уст не сорвалось.       Хисока же был близок к финалу. Его шея была разгорячена и по ней струились ручейки пота. Он шептал что-то неразборчивое на ухо Иллуми — про бедра, про талию и волосы. Толчки Мороу стали быстрее и глубже: он на грани.       Как только Иллуми позволил себе выпасть на миг из реальности, захлебываясь в неземном наслаждении, Хисока будто прозрел. В голове промелькнули образы — юные сильные, но не развитые ещё плечи, шелковистые бедрышки, нежное чувственное лицо. А в ушах прозвучали мнимые звуки — его имя из желанных уст, громкие стоны. Мужчина кончил и громко простонал имя Гона. Приятная слабость поразила его тело, все окружающее будто покрылось лёгким туманом.       — Мое имя Иллуми Золдик, — стальной голос разрезал интимную атмосферу темной, искушающей ночи.       Хисока смотрел на него, как на наваждение. Иллуми поднял с пола халат, облачился в прохладную ткань и тихой походкой убийцы подошёл к сверкающему в свете луны зеркалу.       «Будто с диким зверем ночь провел» — недовольно думал Иллуми, стоя спиной к кровати и рассматривая себя в зеркале.       По всему телу были засосы и царапины, особенно досталось спине и бедрам. Мужчине, как аристократу, совершенно не симпатичны были кровоподтеки и синяки. Он признавался только себе, что ему нравится грубость в порыве страсти.       Впрочем, страсти отгремели, и Иллуми Золдик вновь спрятался за свою маску, целый и невредимый. Испытание пройдено.