Часть 3
19 августа 2023 г., 10:00
Они продолжают свой путь. Чонгук отдает бразды правления над своим телефоном Чимину, который сразу принимается составлять отдельный плейлист. Чон тоже дает пару критериев: добавить джаз, что-нибудь инструментальное, а еще «ради бога, включи что-нибудь из r&b, молю».
Так за прослушиванием не менее странного набора песен Чимина они выходят из парка. Старший ведёт его по непонятным дорожкам мимо непонятных закрытых построек, на которых только и написано, что «вход» и «выход» на соседних дверях. Мимо них пробегает ещё несколько спортсменов, и как сильно сам бы Чон ни любил физические активности, любит он, видимо, не настолько.
Шутки про эти самые физические активности с Чимином он даже в мыслях шутить боится.
Из парка они идут по прямой по узкой 67-й улице (со слов Чимина). Дома тут стоят бок о бок, будто сросшиеся, и Чонгук думает, что вот в таком месте было бы неплохо обустроиться. Особенно в одном из тех домиков, у которых балконы с красивыми резными узорами. Но ему светит только Бруклин в лучшем случае — и, если честно, Чонгук на это очень надеется. В Квинсе ему утром не очень понравилось.
Он замечает несколько флагов на зданиях — японский, итальянский, Европейского Союза. Он не видит табличек, которые говорили бы о том, что это посольства или представительства, и гуглить ему не хочется — его телефон в руках Чимина, да и музыка из наушников играет такая прекрасная, что он даже самому себе сразу врать перестаёт, что флаги эти так важны.
Улица заканчивается быстро, и они оказываются на широком проспекте.
— Видишь вот это красное здание? — старший показывает вправо на трехэтажное здание с вывесками о книжной ярмарке у входа, которые Чон может прочитать, даже не переходя дорогу. — Нам сюда. — Загорается зелёный свет, и они начинают переходить дорогу. — Это Парк-авеню, — объясняет.
Народу в здании достаточно, чтобы Чонгуку стало не по себе. В глаза сразу бросаются десятки павильонов, разноцветных обложек и разворотов книг, карты. И искусственный белый свет. Много белого света.
Чонгука сложно назвать книжным червём — он время от времени почитывает и художественные, и нон-фикшн книги, и в год может быть и набегает около двадцати-тридцати, но это так размазано по его дням и неделям, что он и не замечает, что вообще читает что-то.
А вдруг Чимин из тех, кто считает, что чтение должно быть вторым по длительности занятием в жизни человека после сна? Вдруг он каждую свободную минуту занимает книгами или чем-то другим настолько же умным? Он выглядит умным. И из истории с Кевином и его претензиями к нему напрашивается такой же вывод.
Чонгук ловит себя на мысли, что не имеет понятия, чем его новоиспеченный хён вообще занимается по жизни.
— Хён, — зовёт его Чон, когда Чимин останавливается у второго павильона, который они проходили. — Хён, а ты вообще чем по жизни занимаешься?
Чимин поднимает взгляд с прилавка и вкидывает брови.
— И как так получилось, что мы уже успели обсудить отсутствие у меня инстинкта самосохранения, но не настолько банальный вопрос?
— Как раз потому, что он банальный, — не особо задумываясь, отвечает Чонгук. Ему, простому айтишнику, вообще мало есть что рассказать про своё занятие. Поэтому он и не полагается обычно на эту тему слишком сильно.
— Пиар, маркетинг, что-то в этом роде. Больше пиар. Прошел на позицию в книжном издательстве здесь, в Нью-Йорке, поэтому переезжаю. А пока работаю на маленьком лейбле тоже в команде пиара. Но там дела совсем плохи, — всё это время он рассматривает потёртые страницы под стеклом, изучая каждую букву рукописи. Чонгук даже представлять себе не хочет, сколько стоит эта штуковина. — А ты?
Чонгук без понятия, в чём разница между пиаром и маркетингом. Разве это не одно и то же? Не про то, чтобы впарить продукт аудитории? Наверное, нет, но задавать этот вопрос Чимину он не решается. Ему хватает остальных моментов, где он выставил себя не самым умным малым.
— Разработка. Гейм- и веб-дизайн, — он смотрит на Чимина, пока тот рассматривает вещицы под витринами. У всех свои приоритеты, разве нет? — Иногда сайты на заказ делаю. Анимации умею, логотипы рисую.
Про свой собственный переезд и переход в Нью-Йоркский филиал он почему-то не говорит. В конце концов, потом будет не так обидно, если старший отнесётся ко всему, как мимолётному знакомству на один день, которое не стоит продолжать даже онлайн. А плейлист Чонгук ему составит до конца дня, когда они закончат с ярмаркой. Если Чимин серьёзно был настроен, конечно, а не сказал это лишь для того, чтобы сделать вид, что ему правда интересно, что Чон может ему предложить.
— О, здорово. Тэхён тоже в дизайне работает, но он больше занимается одеждой и аксессуарами.
— Ему подходит, — откликается Чонгук. Ему не нравится, как разговор стал идти. До этого, на улице, он шёл как по маслу, а сейчас так и слышится скрип несмазанных петель. Чонгуку сложно подбирать слова.
— Играешь много, наверное? — они идут к следующей витрине.
Чонгук мотает головой.
— Нет, перестал курсе на втором. Будто мне мало компьютеров в жизни.
Они молчат какое-то время. Хорошо, что здесь есть, куда посмотреть и избежать всей этой неловкости. Не то чтобы это сильно помогает, но хотя бы так.
— Не очень любишь о себе рассказывать? — Чимин смотрит на него с мягкой улыбкой, и Чонгук снова попадает в эту ловушку. Старший выглядит так, будто эта неловкость его совсем не смущает, как самого Чона. Он ведь и вправду только и делает, что молчит или отвечает на вопросы не слишком развернуто и то и дело переводит разговор с себя на что-то другое, если видит такую возможность.
— Не очень, — признается он. И опять не знает, что сказать.
— Ну ничего, я и так обычно самый разговорчивый, мне не привыкать. Расскажешь, как оказался в Нью-Йорке без планов?
И говорит он это так просто. Никто раньше в жизни Чонгука не принимал эту его сторону настолько легко, да ещё и с самого начала знакомства.
— Ну, чисто технически я купил билет, ничего не запланировал, сел в самолёт и прилетел.
Он смотрит на своего собеседника, и видит тот самый взгляд, которому был свидетелем некоторое время назад, когда Тэхён сплавлял Чимина незнакомцу. Тот самый, убийственный, способный прожечь дыру, если сильно постараться.
— А теперь не технически. Что такое произошло, что ты оказался в самолёте?
— Ничего, — пожимает плечами. Потому что по факту не произошло ничего такого. — Просто хотелось смены пейзажа, не знаю, какого-то другого ощущения, атмосферы. Родители спустя миллион лет наконец-то решились подать на развод. И это хорошо, на самом деле, но я всё равно чувствовал себя отвратительно, когда мать об этом сказала. Будто они уже не жили раздельно несколько месяцев и я не говорил им, что так будет лучше. Босс весь мозг мне вынес из-за моего перевода в другой филиал. В игре одна локация никак не идёт, а её надо бы заканчивать, дедлайн скоро. Знаешь, вот тут мелочь, вот тут мелочь, и вот выходит целый ком, который с ног сбивает.
Чонгук уверен, что это самый длинный монолог, который он произносил за последние несколько недель или даже месяцев, и не может ничего поделать с мыслью, что он с этим своим нытьём просто навязывается. Что это никому не интересно, и Чимину тем более. И всё равно, что он спросил сам.
— Понимаю, — старший продолжает плыть по проходу между павильонами, бросая взгляды на каждую полку, но все из них остаются позади — он нигде не предлагает остановиться. — Похоже на день перед тем, как мне написал тот чувачок-художник. А что с родителями? Если ты не против, что я спросил.
Чон никогда не смог бы задать такой вопрос даже самому близкому другу, поэтому первая его реакция — удивление. Вторая — как оказывается, ему этот вопрос нравится. Как раз потому, что он бы сам его никогда не задал, и никто из его знакомых тоже — все старались не поднимать подобные темы, считая их слишком больными и личными. А может быть они просто боялись обсуждать что-то настолько неудобное, потому что это делает их уязвимыми. Или потому, что это просто слишком серьёзно, и они не хотят брать на себя ответственность за неизбежный дискомфорт собеседника. И свой собственный. Никто не любит чувство дискомфорта.
— Они просто слишком разные. Мама холерик, вспыльчивая, хотя и понимающая, легко заводится, быстро остывает, постоянно пытается всё исправить, включая людей вокруг себя. А отец — флегматик флегматиком, рассудительный до чёртиков, изменения переносит нормально, но не любит их, не успевает за мамой никогда. И в начале они оба как-то пытались ещё, всё моё детство, подстраиваться, и у них получалось. Они в каком-то роде уравновешивали друг друга. А потом просто перестали. Баланс, наверное, слишком хрупкий оказался. Мама пытается выпустить пар, отец на это мало реагирует, не даёт нужной ей реакции, и она ещё больше бесится. Вот и всё. Папа решил, что оно того не стоит, и съехал.
— Мне жаль, — отвечает Чимин, и Чонгук действительно ему верит. — Цинично, наверное, но оно так бывает. Я вот раньше думал, что надо стараться, работать над отношениями, меняться. Что нельзя просто взять и разойтись, сдаться. А потом подумал опять и понял, что если такая работа — это в целом и есть все отношения, если моментов проработки больше, чем простого сосуществования, когда всё нормально, то нафига?
— Вот и у них выходило, что прорабатывать мама пыталась всё. Там ещё много деталей, конечно же, но я с тобой согласен. Последние лет семь я просто мечтал, когда они правда разойдутся уже, потому что они расходились, но это не длилось дольше недели-двух.
Чимин молчит, будто предлагая Чонгуку продолжать. Словно он чувствует, что младшему есть ещё, что сказать.
— Я когда младше был, мне было стыдно за то, что я хотел, чтобы мои родители развелись. Типа, кто вообще такое в здравом уме может желать? Но с другой стороны, часто мне было страшно за себя, потому что я учился в школе и университете, и не мог работать на полную ставку, а Чикаго город недешёвый. И образование в Штатах тоже. И я боялся, что если они разведутся, то я не смогу отучиться, потому что кому-то из них надо будет покупать жильё и машину, а откуда они могут взять деньги на всю эту роскошь? И тогда я уже злился на них, когда они расходились. Чувствовал себя эгоистичной тварью, которая только и думает, что о своих «хочу».
— Хотеть получить образование не эгоистично, Чонгук. И бояться за своё будущее тоже.
— Знаю, хён, но тогда я этого не понимал. И мне казалось, что оба мои желания эгоистичны. Хочу, чтобы развелись, чтобы перестали ебать мне мозги своими ссорами постоянными, и не хочу, потому что мне нужны их деньги, которые они копили всю жизнь. Сейчас я понимаю, что в этой ситуации не было правильного ответа. И что бояться за будущее в любом возрасте нормально, особенно, когда ты зависишь от других людей, будучи ребёнком или подростком, который не может себя обеспечить.
— И как ты чувствуешь себя сейчас?
— Я чувствую облегчение, когда слышу голос мамы. В нём стало будто больше радости и свободы. Вдохновения.
— Это хорошо. Правда здорово. Я очень рад за тебя. И твою маму.
Чонгук не подавляет улыбку, которая так и просится на его лицо. И совсем не стыдно за то, что поделился такими личными вещами.
Они проходят ещё несколько павильонов, особо уже даже не рассматривая стенды и представленные на них редкие экземпляры различных изданий книг, журналов, карт. Чимин тоже выглядит мало заинтересованным.
— Мой дедушка был коллекционером, — неожиданно начинает свой небольшой рассказ Чимин, когда Чонгук останавливается у витрины, у которой больше никого нет. — И он сам когда-то здесь стоял на месте всех этих книготорговцев. Я полдетства провёл в его магазинчике, читая там книги. И я каждый год прихожу сюда в память о нём, даже если это значит, что мне надо приехать в Нью-Йорк на один день. И мне до сих пор стыдно за то, что не проявляю ко всей этой тусовке должного интереса. Он никогда не говорил этого, но почему-то вся моя семья всегда считала, что я пойду по его стопам. Отучусь на реставратора книг или на издательском деле, в крайнем случае на журналиста или что-то связанное с текстами, книгами. Изданиями. А я пиарщик. Теперь, конечно, в издательстве. Но я не первый год работаю.
— Мне кажется, твоего внимания уже достаточно. Уверен, твоему дедушке было бы важнее, чтобы ты наслаждался своей работой, а не делал что-то из чувства долга.
Чонгуку не кажется, что старший ему поверил, но в ответ он получает короткий кивок, и на этом тема исчерпывается. Чону очень хочется заверить парня в том, что в его чувствах нет ничего такого, как и в том, что он живёт своей жизнью вместо того, чтобы оправдывать чьи-то ожидания, но не знает, как сформулировать мысль так, чтобы она не звучала как клише, коими пестрили записи в Инстаграме и книги псевдопсихологов и коучей. Может быть, у него получится когда-нибудь потом. Если.
Они делают круг по ярмарке, нигде особенно не останавливаясь. Чимин рассказывает про историю ярмарки, про то, как её проводили в старые времена совсем в другом месте, про то, как не так давно вышел документальный фильм про некоторых коллекционеров редких книг в Нью-Йорке. Рассказывает про улицу, которая раньше была усыпана книжными лавками, и которые были вынуждены закрыться, потому что торговля книгами никогда не была особенно прибыльным делом, а сетевые книжные вытеснили частников. Чонгук сразу вспоминает про фильм с Мэг Райан и Томом Хэнксом и делится этим воспоминанием с Чимином, который сразу начинает причитать из-за одной из последних сцен, ибо «как она вообще могла выглядеть так идеально больной, Чонгук-а? Когда я болею, я выгляжу так, будто меня переехал грузовик, а потом ещё мусоровоз, вылив все помои и высыпав весь мусор на меня. А она так эстетичненько разбросала салфетки по квартире и всё». А у Чонгука снова всё узлом связывается от этого «Чонгук-а», хотя его так называют только бабушка с дедушкой и он никогда особенно не задумывался о значении таких суффиксов в корейском.
А потом Чимин спрашивает у него про любимую книгу. Он в шутку называет сначала «Сумерки», которые даже не читал никогда, и тихо, стараясь не рассмеяться, наблюдает за шокированным лицом старшего. Оно так искажается в ужасе от услышанного, что Чонгук не сдерживается и всё же начинает громко смеяться, не особо переживая за то, где находится.
— Шучу. Я ни фильмов не смотрел, ни книг не читал.
Облегчение Чимина слишком очевидно, чтобы не вызвать новый приступ смеха у Чона.
— Тогда вопрос остаётся открытым.
— «Sweet Caress» Вилльяма Бойда. Она про девушку, что стала фотокорреспондентом.
— И почему же она твоя любимая?
Чонгук никогда никому этого не рассказывал, ибо никому никогда не было до этого дела. Но он знает, что ответить на этот вопрос. Знает, как объяснить те чувства, что вызывало у него произведение, когда он его читал. Оно заставило его задуматься, да так, что он даже несколько лет спустя возвращается мыслями к ней. Такого у Чонгука не было ни с одной из книг, что ему доводилось читать.
— По сути это просто история жизни девушки по имени Эймори, которая пережила слишком много всего. Публичный провал, семейную драму, болезнь, брак, который закончился не то чтобы очень счастливо, войны, побег дочери и ещё много всякого. Но знаешь, какое послевкусие у всего этого? Ты думаешь о том, что её жизнь — жизнь, которую стоило прожить, несмотря на всё то дерьмо, что эта самая жизнь бросала ей в лицо. Для меня это ещё одно напоминание, что шрамов бояться не стоит, потому что именно они делают нас нами. Банально, конечно, но правда, кто мы без наших разбитых коленок? Зачем бояться травм и ошибок, если без них мы больше похожи на белый лист? А то знаешь, столько вокруг всего про продуктивную продуктивность, заботу о себе и всего подобного. Но это всё так и оставляет нас белым листом. Может быть, со всякими знаниями, с классными дипломами, но такими же чистыми и нетронутыми. А мне всё равно хочется вдавить педаль в пол и отдаться потоку. Вот Эймори поехала во Вьетнам в разгар войны. Будучи в возрасте, с детьми. Раньше люди не знали, что такое выгорание, а сейчас все боятся его, как чумы. А те, кто и не думает об этом, и не испытывают ничего подобного. Вот такие вот мысли. Сумбурные немного, но как есть. Я когда думаю об этой книге, начинаю меньше бояться будущего. Легче принять всё происходящее вокруг.
Чимин какое-то время обдумывает слова Чона, просто идя рядом и время от времени касаясь своими тёплыми пальцами холодных Чонгуковых. Чон не уверен, что нормально донёс свои чувства, понял ли его старший, но ему удивительно спокойно. Одно воспоминание об этой книге приводит парня в какое-то сюрреалистичное состояние покоя и принятия. И ничего не кажется таким страшным, каким казалось лишь секунду назад. Потому что в конце концов, чего ещё ни одно человеческое существо не могло пережить, кроме самой смерти? Некоторые проходили через концлагеря, и выходили из них, способными любить и улыбаться миру, который протащил их через такие страдания, после которых, казалось бы, оправиться совершенно невозможно.
— Мне почему-то пришла в голову фраза «Amor fati». Не знаю, почему.
Они снова у входа в здание. Чимин смотрит на двери, сомневаясь, можно ли ему уже уйти, особенно ничего не посмотрев и ничем не поинтересовавшись. Он растерянно смотрит на ослепительно белые полки, на проходы между лавками, на людей, снующих туда-сюда и оживлённо беседующих о книгах, об авторах, о том, как важно книгоиздание. Чонгук уверен, что где-то на фоне слышит разговор о Гутенберге и значимости того, что он привнёс в этот мир. Оно, конечно, так и есть, но кто на полном серьёзе вообще обсуждает его технику печати, если это не уроки немецкого или какие-нибудь пары по полиграфии? Чонгук даже представить себе не может, на каком предмете это могут рассказывать.
Чонгуку было интересно здесь побывать. Как ещё один поход в музей. Или зоопарк, но он не хочет обижать других, потому что интересы у всех разные. Они с ума сходят по книгам, а он может часами обсуждать разные виды пластинок, рассказывать про первые граммофоны и фонографы Эдисона, про то, как делались первые коммерческие записи и объяснять, почему составление плейлистов и запись микстейпов на кассетах — это два совершенно не похожих друг на друга занятия, хотя в сущности и то, и другое — это просто выбор тех или иных песен по конкретным критериям и продумывание их последовательности.
Поэтому, когда Чимин в очередной раз закусывает губу, не понимая, что ему делать, Чонгук решает за него. Берёт теплую и сухую ладонь в свою практически ледяную и тянет на выход, придерживая дверь, когда они оба снова оказываются окружены холодным и колючим мартовским морозом и неуверенностью, что делать дальше. Но теперь Чонгуку эта неуверенность не мешает, потому что, если он может провести несколько часов в жизни Чимина, он хочет это сделать так, чтобы потом жалеть не об упущенном моменте, а о чём-то, что он правда сделал. Не Вьетнам, конечно, но в понятиях Чонгука — что-то очень близкое.
— Amor fati? — задумывается Чонгук. Он знает, что это значит, но не может понять, откуда именно — он никогда не был фанатом латинского и всех подобных крылатых выражений и философских категорий. — Откуда я это знаю?
— Epik High, Чонгук-а, Epik High.
У Чонгука всё в жизни сводится к музыке, даже если он сам ей никогда профессионально не занимался. Каждый момент напоминает ему какую-то песню, а если и нет, то он думает о том, что где-то есть одна такая, что будет идеально описывать вот это вот самое чувство, что он испытывает прямо сейчас.
И сейчас он стоит на ступеньках, держит Чимина за руку и думает, что даже для этого момента есть идеальная песня. Но только ему даже не хочется задумываться об этом, потому что сейчас весь его мир свёлся к благодарной улыбке парня, чья ладонь греет его собственную.
Пройдя пару блоков в полном молчании, они оба задумываются о том, куда идут. Чимин, больше не имеющий конечной точки их маленького путешествия, теперь идёт не так быстро и сомневается каждый раз, когда они доходят до перекрёстка. Чонгук знает город примерно в сто тысяч раз хуже старшего и вопросами не задается. Только смотрит по сторонам так, будто ребёнок, попавший на шоколадную фабрику, и вбирает в себя всё великолепие Манхэттена.
Чимин точно творит с ним что-то не то. Какое чёртово великолепие Манхэттена? Они идут по всё той же Парк-авеню, и здания здесь низкие, деревья голые, люди куда-то спешащие и недовольные, серые, такие же, как и в Квинсе. Только жёлтые такси разбавляют пейзаж. Ну, и тепло руки Чимина, возможно, немного тоже.
Почему они всё ещё идут за руку?
На одном из перекрёстков Чонгук осторожно вытаскивает свою ладонь из захвата, всем своим нутром молясь, чтобы Чимин не подумал, что ему это не нравится. Он достаёт свои наушники и сразу протягивает один из них парню. Тот даже бровью не ведёт, с благодарностью принимает наушник, а затем и телефон с открытым приложением стримингового сервиса. Выбирает что-то из Джея Коула, что-то раннее и Чонгуку мало знакомое. Но песня ему нравится. Вообще всё, что Чимин включал ему до этого, ему больше, чем нравилось, настолько, что почти каждый трек он просил старшего тыкать на сердечко рядом с названием композиций.
У них разные вкусы. Это легко уловить по выбору жанров и исполнителей, их степени известности. Чимину больше нравятся живые выступления, каверы, версии с реальными музыкантами, а не записанными с помощью MIDI инструментами. Но это не мешает им быть в восторге от всего, что они друг другу показывают, потому что оба более, чем готовы поглощать что-то новое, знакомиться с чем-то неизведанным. А если они оба знают играющую песню — делиться историями, связанными с ней или периодом жизни, когда они её слушали. И разговор идёт легко, потому что оба свою жизнь могут легко представить в качестве сериала, в котором каждая сцена сопровождается саундтреком.
Так они идут минут сорок, не торопясь, пока не доходят до третьей станции метро, встречающейся им на пути. Чонгук соврёт, если скажет, что ничуть не замёрз, но, если честно, он не пожаловался бы даже если бы они дошли до самого верхнего Манхэттена, Форт-Джоржа или вообще Инвуда. Но здесь Чимин замедляет шаг, пока совсем полностью не останавливается и не поворачивается лицом к Чонгуку, вынимая наушник из уха. Он ему не отдаёт его обратно, но смотрит почти грустно, снова растеряно, как тогда, когда стоял у выхода из здания Park Avenue Armory, не понимая, что делать.
Чонгук знает, что сейчас даже нет пяти вечера. Слишком рано для прощания.
Он не голодный. Чимин, наверное, тоже, но тема еды кажется ему почему-то спасительной соломинкой.
— Не хочешь куда-нибудь покушать сходить?
В его рюкзаке всё так же грустит недоеденный бургер и картошка фри, которые он мог бы спокойно доесть по дороге в хостел, если бы он правда хотел есть, но сейчас он готов даже отвалить пару сотен долларов в каком-нибудь фэнси ресторане, если это будет значить, что ему не придётся говорить «прощай, как жаль, что мы больше никогда не увидимся».
Чону кажется, что, когда он задает вопрос, в глазах Чимина что-то загорается и по лицу его расползается облегчение. Ему не стоит давать ложной надежде пускать корни в сердце, но старший совершенно точно не против продолжить свою маленькую прогулку по Нью-Йорку в компании Чонгука, и это только подтверждается тем, что он возвращает наушник на место — в своё ухо, а не в чехол.
— Я вчера наготовил карри, — говорит он как бы невзначай. — Мне надо вернуться домой ненадолго на следующей неделе, и я не думаю, что успею его доесть. Выбрасывать жалко.
Чонгук хочет потрепать его по волосам под собственной шапкой, что после выхода с ярмарки снова оказалась на голове парня.
— У тебя точно отсутствует инстинкт самосохранения, хён.
— Тот, у кого в одном плейлисте Френк Оушен, Джастин Бибер, Panic! At the disco и Тупак, не может быть плохим человеком.
Чонгук переключает песню, выбирая из того же плейлиста The Beatles. Ну, он бы себя к плохим людям точно не отнёс бы.
— Ты сто процентов так же подумал о Кевине и о том, что он учитель.
Чимин заметно краснеет. Кажется, кто-то попал в самую точку.
— Ну, я же жив, здоров, обошлось без изнасилований. Значит, я не так плохо разбираюсь в людях.
— Оправдывайся-оправдывайся. Но можешь делать это по пути к тебе.
Чимин уже успел снять квартиру в Бруклине, по его словам, не очень далеко от пристанища Тэхёна и издательства, где он приступает к работе через пару недель. Они едут туда, продолжая слушать музыку. Чонгук показывает ему забавные треки на французском, которые слушает, когда ему хочется повеселить себя. Чимин в какой-то момент включает дабстеп, и Чонгук потихоньку сползает по его плечу от смеха, когда старший объясняет в чем его прелесть и что Чон вообще ничего не понимает в этом мире, раз упустил этот прекрасный жанр и ту эпоху, когда подростки ходили по улицам с колонками и этими жуткими битами на всю громкость, показывая всю свою крутость и взрослость. Они доедают холодную и мерзкую картошку фри. Чимин закатывает глаза, когда Чонгук ищет портативный аккумулятор в рюкзаке и обнаруживает, что с собой у него вообще-то был зонт, о котором он напрочь забыл за время перелёта.
— Будет сувенир у тебя зато, — говорит с ноткой грусти в голосе, пока подключает телефон к зарядке.
— Хорошая песня, — игнорирует его комментарий Чимин. — Это кто поёт? Что-то знакомое. Голос знакомый.
— Джорджа Смит.
— Мне чем-то напоминает вайбы Her и Сабрины Клаудио. Тип, они разные, но…
— Я понимаю, мне тоже так кажется.
Остаток поездки Чимин рассматривает небольшой скетчбук Чонгука, который он всё-таки запихал в потайной корман, и нахваливает его навыки рисования.
Когда они доезжают до нужной станции, у них играет что-то из Рюити Сакамото, а на улице снова идёт снег и дует холодный ветер. Чонгук натягивает капюшон, отмахивается от шапки, что Чимин пытается ему всучить обратно. Затягивает шарф, ставит в очередь Oasis и Гэри Ньюмана и следует за старшим, который заверяет, что до его дома всего пара кварталов.
Квартира Чимина необжитая и полупустая, но тёплая и достаточно просторная для двух человек. Он усаживается за стол на кухне, предварительно помыв руки клубничным мылом, наблюдает за хлопочущим хёном, что спешно достаёт тарелки и наливает в них практически супообразное нечто, что, однако, пахнет вкуснее, чем всё, что Чонгук когда-либо готовил собственноручно.
— Это не классический карри, наверное, но я часто готовлю такой, когда мне лень напрягаться и искать рецепты, — объясняет он, ставя еду на стол. — Тут курица, картошка, баклажаны, паста карри и кокосовое молоко. Соль. Мне даже лук лень было резать.
Чонгук подносит первую ложку к лицу. Запах и вправду замечательный. Пробует на вкус.
— Хён, выходи за меня? — за первой ложкой сразу следует вторая, потом и третья, и Чонгука мало волнует, что ему, вообще-то, островато.
— Поговорим, если переедешь в Нью-Йорк.
— Перееду, — честно отвечает Чонгук, уже как-то и забыв о своей предосторожности, предназначенной сохранить его сердце в порядке. — В конце месяца же и перееду.
— Было бы здорово, — как-то мечтательно произносит Чимин, елозя ложкой в собственной порции. — Приму это как комплимент моей стряпне.
Чонгук кивает, продолжая активно уплетать приготовленное старшим блюдо.
— Когда у тебя самолёт обратно?
— В конце марта.
— В смысле? Ты же говорил, что прилетел на пару дней.
— А, ты про Чикаго. Завтра вечером.
Он смотрит на Чимина, ловя его непонимающий взгляд.
— А ты о чём? — спрашивает.
— Про самолёт в Нью-Йорк. Я же сказал, что переезжаю в конце месяца.
Лицо старшего белеет. Он отбрасывает ложку на противоположную сторону тарелки, так и не притронувшись к еде, и смотрит на Чонгука пристально, будто Чон — маленький ребёнок, что только что разбил дорогущую фарфоровую вазу в гостях у друзей его родителей.
— Блять, Чонгук, — он звучит правда разозлённо, и Чон сразу теряется, не понимая, что вызвало такую смену настроения. Тоже сразу перестаёт есть, осторожно кладя ложку рядом с тарелкой на стол. — Я полдня, с тех самых пор, как ты включил первую песню, страдаю и думаю о том, как херово, что такой прекрасный молодой человек живёт в другом чёртовом штате, и это даже не имея ни малейшего понятия, заинтересован ли ты вообще в…
— Хён… — пытается перебить, но безуспешно.
— Окей, ладно, прости, у меня нет права злиться на это и расстраиваться. Раз ты не сказал, что переезжаешь, значит…
— Хён, — снова перебивает Чонгук, не желая выслушивать предположения парня. Чимин поднимает глаза на него. — Я не сказал, чтобы уберечь самого себя от разочарования, когда ты помашешь мне ручкой, так и не дав никаких своих контактов.
— Я не затыкался всю нашу прогулку практически, ты думаешь, просто так, что ли?
— А я выставил себя последним идиотом с этими дурацкими шуточками. Я даже не шучу такие тупые шутки, но мой мозг просто клинит весь день, — признаётся, чем всё-таки спасает положение.
— Отличные шутки. Особенно то, как ты их произносишь. Весь такой стеснительный. Так что даёшь тупые шутки в массы! — смеётся Чимин, заметно расслабляясь и снова берясь за ложку, наконец-то приступая к еде.
— И вся эта масса состоит из одного Чимин-хёна.
— Надо переставать так много есть, намёк понят.
Они оба смеются. Чонгук делает музыку на своём телефоне чуть громче, уже не особо беспокоясь о том, что сейчас там играет что-то непонятное и попсовое, наверняка не во вкусе старшего. После его лекции о дабстепе Чону вообще ни за одну песню в своём плейлисте не должно быть стыдно, так что он не спешит переключать композицию.
Чонгук был уверен, что за один день захлебнуться не успеет, но ему, кажется, хватило нескольких часов.
— Расскажи мне что-нибудь забавное, — просит его Чимин, когда он составляет тарелки в посудомойку и убирает контейнер с карри в холодильник.
— Как-то раз ко мне с другом-одногруппником в парке подошёл мужик, у которого всё лицо было в крови, с вопросом «я выгляжу как маньяк, ребят?». Я ответил «немного», и он ушёл.
Чимин смеется, хотя история не особо-то смешная или забавная. Он ставит чайник кипятиться, достаёт шоколадное печенье с верхней полки одного из шкафчиков (Чонгук с восторгом заявляет, что это его любимое печенье, а Чимин — точно его соулмейт), ставит сахарницу, кладёт ложки на стол. Чонгук наблюдает за ним, за его плавными движениями, за тем, как он встаёт на цыпочки, чтобы дотянуться до чего-то, потому что иначе рост не позволяет. Улыбается тому, как старший пританцовывает под очередную песню Чарли Пута с его последнего альбома, которой и сам Чонгук не может не подпевать.
И поёт он почему-то громче, чем, наверное, следовало бы. Песни Чарли никогда не отличались низким регистром, а Чонгук уже несколько лет как пением особенно не занимается, и сейчас звучит, скорее всего (и мягко говоря) как жутко расстроенное фортепиано. Но когда приходит время для особенно высокой ноты, он не сдерживает себя — больше не видит причины. И каким-то чудом попадает в ноту, тянет её достаточно долго и не срывает её, осторожно спускает, конечно, не так плавно, как сам Чарли, но и Чонгук не распевался даже, ему простительно. Чимин после этого показательного выступления поворачивается к нему, на секунду забыв про искомое в ящиках, и на лице его читается не то восторг, не то шок, не то ужас. Чона такая реакция и веселит, и пугает одновременно.
— Боже, ты такой прекрасный, это отвратительно, — нервно смеётся парень, наигранно хватаясь за сердце. — Это должно было звучать ужасающе, какого чёрта ты так хорошо поёшь? — он смотрит на него ещё несколько секунд с растерянностью. — Хочешь пива?
Чайник наконец-то закипает.
— Чтобы я стал тебе лучше казаться? Как Кевин?
Чимин мотает головой, открывая холодильник. В нём Чонгук правда видит пару бутылок пива и сидр, но старший достаёт молоко, что стоит в боковой дверце.
— Нет, наоборот. Это для тебя, чтобы я вдруг стал прекрасным принцем в твоих глазах. Вдруг это и с тобой работает.
— Неа, не работает. Крайняя степень очарования уже достигнута, тут уже нечего улучшать, прости, хён, — и улыбается, как довольный кот, налакавшийся молока и завалившийся на самое солнечное и тёплое место в квартире.
Чимин заливается краской и избегает взгляда Чона всё время, что готовит им обоим какао.
Когда они оба наевшиеся смотрят любимый сериал детства Чонгука, что Чимин только недавно для себя открыл и начал смотреть, Чону уже не нужно беспокоиться о том, что старшего он больше никогда не увидит. В его телефоне теперь есть его номер, в Spotify — новый подписчик и общий с ним плейлист «Jungkook and Jimin recommend» и даже общий чат в том самом мессенджере, где можно удалять сообщения у твоего собеседника. У Чимина там до ужаса милая фотография, но Чонгук пока ему этого не говорит.
— Хён, — зовёт его Чонгук в перерыве между сериями. — У меня тоже есть несколько правил, — снова ссылается на историю Кевина. Им обоим понятно, что он тут неоспоримый победитель, но Чон просто хочет убедиться, чтобы уж наверняка.
Чимин смотрит на него с интересом во взгляде, в котором Чон всё равно замечает слабый отблеск страха. Чёртов Кевин, чёртов Кевин, чёртов Кевин.
— Никакого алкоголя первые три встречи. Сколько угодно музыкальных рекомендаций, и чем больше — тем лучше, — в глазах Чимина тут же начинают плясать звёздочки благодарности и облегчения. — С моей стороны никаких дик-пиков и удаления чата. И обещаю, что не все мои истории о том, как я бухаю.
— Отличные правила, — старший ставит на паузу шоу, чей эпизод начинается на экране ноутбука. Дженифер Энистон замирает с поднятыми вверх руками посреди какого-то особенно пылкого разговора с Девидом Швиммером. — А есть правила насчёт первых поцелуев?
— Его желательно запомнить, — протягивает Чонгук довольно, устраиваясь на мягком диване ещё удобнее. В квартире невероятно тепло, и его ледяные руки наконец отогрелись. — И, наверное, не переносить его до конца месяца?
Чимин обещает подумать над этим, но в итоге Рэйчел и Росс так и не заканчивают свой спор. Хостел Чонгуку, к слову, тоже искать не приходится, потому что здесь, с Чимином, даже в неудобных джинсах и свитере спится крепко.
