Не причиняя боли

Руки Тацуо всегда холодные, и он, стыдясь, тут же отводит их, ощущая причиняемую дрожь, чтобы потереть друг о друга в тщетной попытке придать касаниям хоть чуть-чуть тепла. Дзёно перехватывает его ладони, опаляя дыханием, насмешливо улыбаясь, пресекая любое сопротивление, невозможное рядом с ним. Ведь эта улыбка принадлежит тому, чья запретная близость так кружит голову. Сайгику скользит носом по холодной ладони, горячо выдыхая: — Давай разберёмся с этим в душе. Под струями горячей воды не остаётся места холоду, как и расстояния между их телами. Дзёно оглаживает его плечи, утыкаясь носом в шею, жадно ведя по коже языком, наверняка наслаждаясь взволнованной близостью его сердца. Тацуо не в состоянии прекратить это, поддаваясь его рукам, скользящим ниже — по груди и подрагивающему животу. Невозможно скрыть возбуждение, жажду забыться в этом моменте, хоть ненадолго сохранив тепло тела и иллюзию близости. Но если Мичидзо узнает, он ведь возненавидит его? Тацуо хочет что-то сказать, но Сайгику не позволяет, плавно, но решительно завладевая его губами, и в голове не остаётся ни одной мысли, кроме желания развернуть Дзёно спиной, раздвигая его бёдра, и прижаться, растворившись в его тепле. Он не может противостоять. Это длится с тех самых пор, как они впервые остались наедине, что, очевидно, было фатальной ошибкой для них обоих. Ведь не для этого его брат сделал так много, долгие годы справляясь с потерей и ища эспера, способного его воскресить. Тацуо благодарен тому, что кто-то был рядом с Мичидзо, поддерживая и оберегая, раз уж он сам не смог. И сожалеет, что из-за него теперь их близость могла разрушиться. Пальцы, согретые горячей водой, невольно скользят по шее, и Сайгику с предыханием запрокидывает голову, прижимаясь спиной к груди, прогибаясь, чтобы Тацуо было удобнее в него войти. Он не знает, что привлекало Дзёно больше — он сам, его схожесть с Мичидзо или тот факт, что ещё недавно он был мёртв, что могло странно будоражить нездоровое воображение, коим, определённо, обладал Сайгику. Но его близость опаляет, не давая об этом думать, затуманивая рассудок, оставляя лишь желание не отпускать, плавно двигаясь в нём, прижимаясь и касаясь губами его спины. Так хочется задержать этот момент, но всё заканчивается одинаково — мыслями о том, что так не может больше продолжаться, которые не мешают раз за разом происходить этому, пока брата нет рядом. Это ужасно больно — особенно зная, как Мичидзо привязан к ним обоим и какие чувства испытывает к Сайгику, который так очевидно пользуется возможностью брать всё и сразу, не выбирая. Но ведь так не должно быть? Тацуо не может жить с мыслью о том, каким ужасным братом он является и что его возвращение не может ничего исправить — только усугубить. Ему хочется оттолкнуть Дзёно, хочется всё ему объяснить, но каждый раз он сдаётся, чувствуя, что тот и без слов понимает всё, но тоже по какой-то причине не может остановиться. Он понимает, что, на самом деле, никто из них не хочет причинять Мичидзо боль, но каким образом можно этого избежать, делая подобное за его спиной? Тацуо трудно об этом думать. Он помнит тот день, ставший последним в его жизни, помнит, как тяжело ему далось осознание, что он больше не вернётся к семье, не увидит брата. Оно прошило угасающий разум в тот самый момент, когда стало уже слишком поздно, и он не мог ничего изменить — не мог изменить и решимости, с которой выбрал эту жизнь прервать. Жизнь, в которой не оставалось ничего, кроме бесконечной боли, бесконечной войны и бесконечного света исцеляющей его способности. Он испытал беспредельный ужас, когда снова открыл глаза, ещё не зная о пропасти в двенадцать лет между тем днём и теперешним пробуждением. Повзрослевшее лицо Мичидзо, бросившегося к нему навстречу в полумраке сырого помещения, показалось ему чужим. А тёмный силуэт, неподвижно стоящий за его спиной, вселял необъяснимый страх. И всё же руки брата согревали, напоминая о том, чего хотелось больше всего — просто вернуться домой. Ещё не зная, что дома у него больше нет. В квартире, куда его привели, было прибрано и аскетично, и лишь там он рассмотрел наконец лицо её владельца, переставшее быть просто тенью — бледная кожа, красные кончики волос, всегда опущенные веки. Он выглядел странным и неземным, против воли приковывая внимание, когда Тацуо хоть немного пришёл в себя и сумел поверить в произошедшее. Мичидзо сидел напротив, пытаясь сдерживать слёзы, и в его лице теперь проступали хорошо знакомые детские черты. Его руки были тёплыми, а голос низким и глубоким. Сердце сжимало жалостью при осознании того, сколько пришлось ему пережить. Было странно думать о своей смерти, случившейся так давно, и Тацуо не знал, что чувствовать по этому поводу. Он не мог описать этого и после с удивлением обнаружил, что Дзёно, прислушивающийся к его молчанию, отлично понимает его без слов. Ему некуда было идти, для всего мира он оставался тем, кем был двенадцать лет назад — солдатом, погибшим незадолго до окончания войны. И в какой-то момент он понял, что остаётся им и для брата и что не знает, как это изменить. Дзёно позволил остаться в его квартире, пока они не решили бы, что делать дальше. И это было большой ошибкой. У Сайгику тёплые руки, негромкий бархатный голос и улыбка, от которой не хотелось отводить взгляд. Он помогал вернуться к жизни и незаметно стал тем, ради чего так наивно хотелось бы снова жить. Но ведь он должен был жить ради брата? Тацуо молча одевается, стараясь не смотреть на раскрасневшееся лицо Дзёно, его влажные волосы, припухшие губы и следы пальцев, оставшиеся на его бёдрах. Тщетно пытаясь поверить, что в этот раз наконец получится больше не думать о его близости, его волнующе горячей коже, его дыхании на своей шее и всех прочих вещах, что должны принадлежать не ему. Но благодаря которым он снова чувствует себя живым. И последнее, чего он хочет — это сталкиваться в дверях с Мичидзо, которого сегодня не должно здесь быть. Тацуо застывает, не успевая прикрыть распахнутую дверь ванной, лишь отчаянно молясь о том, чтобы Сайгику услышал его и исчез. * Дзёно не нравился холод, слишком болезненный для его чувствительности, и он не сразу привык к тому, что руки Тацуо оставались холодными, как будто жизнь в нём ещё не знала о том, что ей следует продолжаться и пульсировать, разогревая кровь. Его дыхание было негромким, приглушённым, а сердцебиение едва различимым, заставлявшим ловить себя на неуютном ощущении, близком к страху. Сайгику боялся, что ничего не получится, что все старания Тачихары рухнут и брат снова его покинет. Он не хотел, чтобы Мичидзо страдал. Чьи угодно мучения вызывали в нём нездоровую приятную дрожь, но только не его. Его хотелось укутать с головой, спрятав от всего мира, никому не позволив причинять ему боль. Он искренне хотел помочь и готов был сделать что угодно, раз уж они вместе зашли настолько далеко. Он чувствовал, как его брату было тяжело возвращаться к жизни, в которой, кроме Мичидзо, больше никто его нигде не ждал, и, прислушиваясь, он понимал, каким отчаянием пропитывается его сердце. Он боялся, что однажды, вернувшись в квартиру, он обнаружит его тело, не справившееся с необходимостью снова жить. Он ощущал, какая пропасть разделяет воскресшего с тем, кто тосковал по нему все эти годы. Как Тачихара замыкается, не зная, как подступиться, и как Тацуо сожалеет, борясь с опустошённостью и бесконечным чувством вины. Оказавшись между ними, Дзёно понятия не имел, как уберечь теперь их обоих, не потеряв никого из них. В пульсе Тацуо билась горечь, и, оставшись впервые наедине, Сайгику осторожно взял его руку, обжёгшись холодом, но не смог уже отступить, напротив — наконец убедился, чего именно не хватало этому человеку, пытавшемуся снова научиться жить. И поверил, что этот путь для них будет правильным. * Мичидзо чувствовал опустошённость. Наконец обретя то, что так давно искал, он ощутил не ожидаемое счастье, а неприятную тревожность — за брата и его дальнейшую жизнь. Они должны были хранить в тайне его воскрешение, и он не мог просто вернуться к семье, с которой сам Тачихара давно уже не общался. У его брата не было будущего, только прошлое, в котором он погиб, оставив ничем не заполняемую пропасть своего отсутствия. Но что теперь было в настоящем? Мичидзо было тяжело об этом думать, и он испытывал благодарность за то, что Дзёно всегда оставался рядом, поддерживая и помогая. Он предоставил квартиру, позволил встретиться с братом, в конце концов, именно он помог найти нужного эспера и сохранить всё в тайне. Он и так сделал слишком много, и Тачихара не мог просить ещё и того, чтобы он помог его брату вновь обрести смысл жизни, да и понятия не имел, каким образом это можно сделать. Он ждал, что во взгляде Тацуо вновь проступит тёплый свет, что он помнил с детства, ждал, что снова сможет услышать его добрый смех. Но время шло, и тот оставался таким же отстранённым, а его руки были холодны, как и свет в глазах. Продолжая бесконечно и мучительно об этом думать, Мичидзо не мог отвлечься даже в моменты близости, когда Дзёно обнимал его, гладя по голове, искренне пытаясь ему помочь. Пока однажды Сайгику приглушённо не спрашивает: — Может, ему поможет жить то, что помогает тебе? И Мичидзо, замерев, пристально вглядывается в его лицо, одновременно боясь и нестерпимо радуясь ощущению столь очевидной истины, что всегда существовала в простом ответе: — Это же ты. * Руки Тацуо дрожат, когда он осознаёт, что взгляд Мичидзо прикован к распахнутой двери в ванную, через которую он уже должен заметить Дзёно, если тот ещё не исчез. И всё наконец понять. К горлу подступает неприятный ком — он не должен был поступать так, ведь давно уже догадался, в каком смысле Сайгику дорог ему, не должен был забирать его тепло, вновь причиняя брату боль, и у него нет слов, чтобы оправдать себя. Мичидзо молчит, переводя на него взгляд, в котором невозможно ничего прочесть, делает шаг навстречу, и Тацуо готов заслуженно получить удар, но получает только бережное прикосновение к плечам и приглушённое, искреннее: — Всё хорошо. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Ком в горле не позволяет ничего сказать, лишь покорно слушать, как позади раздаются шаги, и другая пара рук обвивает его вокруг пояса. Он вздрагивает, чувствуя, как влажные волосы Дзёно касаются его щеки, а его шёпот щекочет кожу: — Мы хотим, чтобы ты был счастлив. Он замирает, ощущая тепло их тел, и наконец-то понимает, как крепко они связаны и как далеко оба готовы ради него зайти. Он обнимает брата одной рукой, другой касаясь рук Сайгику, сомкнутых на его поясе, и позволяет себе прикрыть веки в наивной попытке навсегда задержаться в этом моменте. В конце концов, он счастлив, что ошибался — их близость ему не разрушить. И всё, чего он теперь хотел бы, — продолжить жить, чтобы тоже быть её частью.