The Secret's in the Telling/Секрет в рассказе

Запись №1 Я… не знаю, что сказать. Или с чего, черт возьми, начать. Для меня писать всегда было так же мучительно, как вырывать зубы, а может, даже хуже. Я смотрю на эту страницу гораздо дольше, чем Руфио на туалет, и если ты считаешь себя тщеславной (да, я говорю с тобой, Реджина), поверь мне, у тебя нет ничего общего с этим ребенком. За исключением Хэллоуина, мне кажется, я никогда не видела, чтобы кто-то потратил столько времени и усилий на то, чтобы стать похожим на панковское дитя Битлджуса и Рональда Макдональда. Это настолько же уморительно, насколько и раздражающе… …мне нужно в туалет. : ( Наверное, я хотела сказать что-то, но немного отвлеклась… начинать делать что-нибудь новое всегда трудно. И хотя я хотела начать с более позитивной ноты, думаю, тебе придется довольствоваться… этим. Я уверена, что так или иначе, ты не ждешь от меня многого; я же не пишу этот дневник, чтобы произвести впечатление на литературного сноба. О. Подожди… Неважно. Итак, думаю, я начну свою первую запись с того, что просто скажу… привет. Меня зовут Эмма. Я шериф города Сторибрук, штат Мэн. Когда-то я была приемным ребенком, мелкой воровкой, осужденной преступницей, бывшей официанткой, доставщицей пиццы и отличным коллектором. Я — (нехотя) Белый рыцарь и спаситель Сказочной страны. Я дочь Белоснежки и прекрасного принца. Я — вторая мать Генри Миллса. И я чья-то идиотка. Меня зовут Эмма Свон. В последнее время я также использую псевдоним Аргос. И это, дамы и господа, культурная (не пикантная) версия моей… ну… нашей истории. Надеюсь, тебе понравится? Начнем.

***

Начало положено, послание передано. Прислонившись к стенке ржавого устаревшего трейлера — их дома на протяжении последних пяти с лишним недель — и наблюдая за тем, как другая версия его юного друга срывается с места и бежит обратно в город, Пол внутренне улыбается и глубоко выдыхает. Его грудь, которая с каждым днем становилась все тяжелее от предвкушения, теперь кажется легкой, как снежинки, которые начинают падать с неба. Время, когда они прятались в лесу и жили как отшельники в собственном городе, подходит к концу. Все почти закончилось, и пресловутый свет в конце туннеля так близок, что, несмотря на холодную зимнюю ночь, он практически чувствует тепло, колющее его кожу. И поэтому улыбка на лице Пола становится самой искренней. -Эй, старый пердун… — тихонько подталкивает его локтем Руфио, задумчиво наморщив лоб. -Да? -Очень упругая, да? -Хм? Что именно? -Моя задница, — просто говорит парень, его одобрительный взгляд приклеился к задней части тела другого человека. — Почему ты никогда не говорил мне, что у меня неплохая задница? -Потому что у меня нет привычки пялиться на чужие задницы, особенно на те, что принадлежат семнадцатилетним парням, — отчеканил Пол. -Просто к слову. Но это настоящая мужская задница. Упругая. Крепкая. -Да, — сдерживает он вздох. — Я бы сказал, что она примерно такая же крепкая, как и… -Ай! Пол улыбается. -Это. -Серьезно?! — обиженно шипит Руфио, массируя верхнюю часть черепа. — Черт побери, ты что, пытаешься вскрыть мои швы или что? -Ты слишком преувеличиваешь; это было просто легкое постукивание. -Неважно; как будто операция на мозге была недостаточно плоха, ты, вероятно, убил еще пятьсот моих мозговых клеток? -Поверь мне, парень, тебе не нужна помощь в этом. Ты и сам прекрасно справляешься. -Засранец. — Мальчик закатывает глаза. Пол просто отмахнулся, беззаботно пожав плечами и положив трость на плечо. -Итак… -Итак? -Уже почти пришло время. Ты рад наконец-то вернуться домой и увидеть своего брата? Руфио лишь пожимает плечами и почесывает переносицу, изображая безразличие. -Я буду больше рад увидеть свою кровать. -Устал спать на полу рядом со мной, как я понимаю? На этот вопрос он отвечает сухим взглядом. -Я так понимаю, что да? -Старик, ты храпишь, как бульдозер, а твой гребаный одеколон воняет, как травяная жидкость, — говорит Руфио без преувеличения, откровенно и беспардонно, как всегда. — Неужели все чудаки воняют смертью? -Только те, кто готов убить тебя во сне. -Значит, нам повезло, что мы скоро расстаемся. -Повезло, — соглашается Пол с крошечной улыбкой. — Знаешь, есть еще одна вещь, которую тебе нужно сделать, прежде чем ты сможешь вернуться домой… -Поговорить с сами-знаете-кем, я знаю. -Ну, да, но есть еще одна вещь… -А? Что еще? — Руфио рассеянно пинает снег у своих ног, сведя брови вместе. — Мы только что обсудили план сегодня днем; ты не упоминал ничего другого, кроме того, что я буду играть роль гонца сегодня вечером. Что еще я должен сделать? Предпочитая излагать свои мысли наглядно, Пол делает пальцами ножницы и делает ими колющие движения возле своей головы. Лидер Потерянных парней хмурится, а затем моргает, и в одно мгновение выражение растерянности на лице Руфио превращается в чистый, ничем не прикрытый ужас. -Нет… -Да. Руфио решительно качает головой. -Нет. -Да, — кивает Пол. -Ну же, — хнычет мальчик. — Я действительно должен? -Ради спокойствия твоего брата, еще раз повторю, что да, — говорит Пол, и прежде чем Руфио успевает открыть рот и захныкать, он поднимает руку и пресекает любые протесты замечанием. — Парень, ты не мог отрастить все эти волосы за одну ночь. -Потому что я и не отращивал. -Да, — терпеливо говорит Пол. — То целебное зелье, которое ты раздобыл у Бабы Яги, как я вижу, сотворило чудеса с твоими головными болями и волосами. -Вот именно! Это не дешевое удовольствие, понимаешь? -Понимаю. Но ты не забывай, что, даже если прошло больше месяца с тех пор, как ты его видел, прошло всего несколько часов с тех пор, как Джексон в настоящее время пожелал тебе спокойной ночи. -Да, и что? -Так что, ради всего святого, перестань быть таким идиотом и подстригись, черт возьми! Ты не можешь идти домой в таком виде; ты только заставишь беднягу думать, что он сошел с ума. Надутые губы Руфио выглядят так же жалко, как и топот ног подростка. -О, ради всего святого, это же волосы, они скоро снова отрастут. -Это говорит чувак, который любит носить дурацкие шляпы, чтобы скрыть тот факт, что у него больше нет волос. Выражение лица Пола выравнивается, он не впечатлен. Тем не менее, он не клюет на приманку. -Руфио, ты бросил вызов судьбе и спас нашего друга, когда был лысым. Я думаю, ты слишком много внимания уделяешь своим чертовым волосам; сила в тебе, а не в жалких прядях кератина на твоем толстом черепе. Похоже, это сработало. Или, по крайней мере, Пол так думает. Сжав челюсти, Руфио просто отводит взгляд. -Слушай, на то, чтобы отрастить все это, у тебя ушло чуть больше месяца, а что будет еще через пять недель? Угрюмо поджав губы, с лицом подростка, которого старшие только что заставили сделать то, чего он не хотел, Руфио засовывает руки в карманы толстовки и топает к тропинке, ведущей с их маленькой полянки. -Дай ей последнюю дозу, а я вернусь в парк и подожду, — ворчит он на Пола. -Приятель… Махнув пренебрежительно рукой и даже не оглянувшись, мальчик просто продолжает идти прочь. -Я знаю, знаю. Перед тем как идти домой, я зайду к парикмахеру и «одолжу» гребаную бритву. Успокоившись, Пол тихонько хмыкает. -А ты уверен, что она будет в парке? -Эта дамочка чуть не сбила меня, помнишь? Я чертовски уверен. -Как скажешь, — соглашается он и по привычке и с отцовской заботой не отходит ни на дюйм, пока Руфио не дойдет до пня, обозначающего границу их территории; как только мальчик минует его, Пол поднимается по металлическим ступенькам в трейлер. Как только скрипучая дверь захлопывается за ним, в лицо ударяет запах мускуса и несвежего мяса, и, как всегда, выражение лица Пола искажается и портится, словно он только что съел лайм. Он никак не может привыкнуть к этому отвратительному аромату, да и не хочет, и, к счастью, через несколько часов ему больше не придется с ним жить. А если в будущем его вдруг снова охватит жалость к себе за свое одинокое существование, он просто вспомнит тот момент, когда делил тесный трейлер с подростком-неряхой, и пресечет это чувство в зародыше. Стоя на нитяном ковре, он с ворчанием стягивает с себя ботинки и оставляет их там, предпочитая шаркать в шерстяных носках, а не в грязной и сырой обуви. До кухни рукой подать, и, направившись к коробке из-под обуви, стоящей у тостера, он вылавливает из раковины остатки ужина Руфио и бросает их в мусорный пакет у холодильника. В коробке остался только один крошечный пузырек, да и тот не полный. Его хватит только на одну дозу, но это все, что им нужно. Скоро его подопечная получит должное лечение, которого она заслуживает: правильное питание, соответствующую медицинскую помощь. А пока он просто перекладывает пузырек в свободную руку и направляется к комнате в конце трейлера, стуча тростью по холодному металлическому полу. Как и всегда, он останавливается у двери и просто наблюдает за фигурой, лежащей на кровати, неподвижной, как камень. Как и каждый раз, когда он навещал свою подопечную, Пол берется за ручку двери и ждет, затаив дыхание. В тот момент, когда он увидит, как вздымается и опадает ее грудь, он снова позволит себе дышать. -Пора принять лекарство, Эмма, — мягко говорит он. — Я знаю, что вкус у них отвратительный, но потерпи в последний раз, ладно? Усевшись на край матраса, Пол кладет трость на колени и отвинчивает пробку с пузырька, отвратительный запах снадобья заставляет его скривить лицо. -Руфио только что ушел, — пробормотал он, протягивая руку и осторожно раздвигая губы женщины большим пальцем. Медленно, осторожно он вливает в рот Эммы голубую, мерцающую жидкость, не позволяя ни одной капле пропасть зря. -Ты всегда жаловалась мне, что этот парень тщеславен; я, конечно, никогда в этом не сомневался, но, полагаю, человек никогда не сможет в полной мере осознать степень тщеславия Руфио, пока ему не придется делить с ним ванную. Теперь флакончик пуст, Пол осторожно поднимает подбородок Эммы и закрывает ей рот. И, как и в прошлые разы, когда он давал ей эликсир Джафара — целебное зелье, которое он приобрел, обменяв свои знания о самых мощных чарах Ашанеамона на колдуна, работающего по совместительству бизнесменом, — на лицо Эммы постепенно возвращается оттенок красного, окрашивая щеки и бледные губы. Тем не менее она по-прежнему не шевелится. И снова надежда замирает в его груди, а плечи Пола опускаются в разочаровании. -Эмма, — грустно вздыхает он, качая головой. — Когда я рассказал тебе о предохранителе и поддержал твое решение зарядить меч собственной энергией, я не имел в виду, что ты должна жертвовать своей жизнью. Он закрывает флакон и выбрасывает его вместе с остальными пустыми пузырьками, лежащими в коробке у изножья кровати. С его губ срывается еще один вздох. -Но я полагаю, что все героические души одинаково склонны к самопожертвованию, да? Все или ничего. Почтенные глупцы, как часто говорят ученые вроде меня; сюжеты бесчисленных историй о храбрости и доблести. Он накрывает ее ослабевшую руку своей, и, хотя на его губах появляется грустная улыбка, Пол ласково сжимает ее. -Что ж, мой дорогой друг, ты спасла не только ее, ты спасла всех нас. Город все еще стоит благодаря твоим действиям. И хотя я благодарен тебе за этот факт, я все равно желаю тебе большего, чем то, что ты получила в ответ на свои самоотверженные поступки. За добро всегда приходится платить, не так ли? — Пол горестно выдохнул, а затем, подумав, пробормотал. — Не то чтобы я говорил, что жизнь более снисходительна к злу, просто такие люди, как ты, всегда готовы заплатить большую цену. И нет большего напоминания об этом, чем сломанный осколок, лежащий на полке; кусок Меча Эша, который они с Руфио с большим трудом выковыряли из-под ключицы умирающей женщины после того, как мальчик вытащил Эмму из реки. До сих пор удивительно, как при таких обстоятельствах никто из них не получил ранения клинком и не поглотил свои души. Да, это было тяжелое испытание, но больше всего в памяти Пола остался образ широко раскрытых глаз Эммы, выхаркивающей обильное количество крови из своих пунцовых губ, и то, как ее пальцы беспомощно скреблись и выгибались о его рубашку, словно непреодолимая боль смешивалась и боролась с осознанием и принятием приближающейся смерти. Это ничем не отличалось от выражения лица его больной матери, когда она подходила к концу своей жизни, и сходство было настолько поразительным, что он на секунду замешкался и схватился за коробку с эликсиром. Взяв дело в свои руки, Руфио выхватил у него емкость и без малейших колебаний вылил содержимое целого флакона в раздвинутые губы Эммы, а другого — в ее кровоточащую рану на груди. Только после этого бурное кровотечение резко прекратилось. Это был последний раз, когда они мельком увидели эти яркие изумрудные глаза, прежде чем инстинкт самосохранения в ее теле включился и спрятал их подальше от этого болезненного, жестокого мира. Прошло уже больше месяца, но Эмма с тех пор так и не проснулась. -Надеюсь, ты будешь точно такой же, как твоя мать, — пробормотал Пол, поднимаясь на ноги с помощью трости, его шатающиеся колени протестуют от боли. — Если двадцать восемь флаконов эликсира не разбудили тебя, может быть, тебя разбудит поцелуй? Должен. Просто обязан. Благородные идиоты тоже заслуживают счастливого конца.

***

Запись № 5 Эй, хочешь поговорим об иронии? Как насчет того, что после нескольких недель ощущения, что меня выдернули из моей собственной жизни, пинками и криками почти все в этом маленьком городке — но в основном только мои помощники — я снова здесь. В подвале. И что самое приятное? Я еще и живу в нем. Готова поспорить, Руби, Лерой и Август описались бы, если бы узнали. Это единственная «комната», которую Потерянные мальчики смогли выделить, видите ли. А поскольку выбирать не приходится, я прикусила язык, вывалила все свое барахло и устроилась прямо здесь. К тому же я спала и в гораздо худших местах (см. запись № 3), и мне вполне хватало маленького пыльного помещения, воняющего старой газетой и мокрыми носками. И, если честно, все не так уж и ужасно. Конечно, это не моя комната в подвале, и да, возможно, это вредно для всех мышц моего тела, что мне приходится спать, как младенцу, только чтобы поместиться, но, по крайней мере, у меня есть своя подушка, свое одеяло и, что самое лучшее, свое собственное пространство. В этой «комнате» я могу уединиться. И поверь мне, в хижине, полной детей, которые постоянно лезут в твои дела, это все, о чем можно просить. Здесь я могу снять маску и дать Аргосу отдохнуть; здесь я могу снова стать обычной Эммой. И это… приятно. Я скучаю по ней, понимаешь? То есть, не так сильно, как по тебе, по вам с Генри, но все же. Я просто никогда не понимала, насколько мне нравится жить в своей жизнью, пока мне не пришлось стать кем-то другим. Наверное, иногда нужно сделать шаг назад и посмотреть на себя глазами другого человека, чтобы наконец оценить то, что ты всегда считал само собой разумеющимся. Чтобы принять и осознать все те недостатки, которые делают тебя несовершенным… Забавно, что мне понадобилось стать Аргосом, чтобы понять, что да, несмотря на все мои недостатки, я чего-то стою. Для кого-то. Даже если этот кто-то, после двадцати восьми лет существования, — моя собственная чертова персона.

***

Реджина не может пошевелиться. Она прекрасно осознает, что ее окружает: слабое гудение, доносящееся из вентиляционного отверстия в полу… отслоившаяся краска на стенах коридора… мигающая лампочка у пожарного выхода… и звук падения телефона на пол, когда ее рука ослабевает и в итоге падает на бок. Да, у нее повышенная чувствительность, но все же она плохо понимает происходящее и не контролирует свои конечности. Прошли минуты с тех пор, как звонок резко оборвался, возможно, даже часы, но она все еще не в силах пошевелиться. Потому что я — Аргос. И я… Нет. Она зажмуривает глаза. Нет… нет… нет… Этот человек мертв, его больше нет. Эмма Свон жива; Эмма Свон только что была здесь. И как бы ты меня ни раздражала, я никогда, никогда не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое… В горле у Реджины встает комок. Так и есть. Эмма здесь. Эта невыносимая женщина где-то в этом богом забытом городе, она просто идет с магазина, чтобы получить заслуженное наказание. Никто не заслуживает подобной пугающей выходки. Никто… даже злая королева. Настоящая причина, по которой я спасла тебя от рейфа, Реджина? Знак пожарного выхода слабо мерцает еще раз… и еще… и, наконец, гаснет. Реджина замирает. Я больше не могла представить, что буду жить в мире, где не будет твоей коварной задницы. И без предупреждения, словно обретя фокус, ее мозг вновь обретает подобие ясности, а затем внезапно эти сердечные слова приобретают совершенно иной смысл. К ее ушам приливает кровь, и, побледнев, Реджина шарахается вперед и встает на ноги. Потянувшись, она уперлась в стену, и приглушенный шум вечеринки отразился от дешевой деревянной фанеры на ее коже. Аргос спас ее от рейфа; этот человек преуспел там, где потерпела неудачу Эмма Свон. И долгое время Реджина не могла взять в толк, в чем особенность его нехарактерно самоотверженного поступка и каковы его мотивы. По крайней мере, до тех пор, пока… Нет. Нет… нет… нет. Она специально попросила эту упрямицу не умирать из-за нее. Но… теперь… теперь она не может дышать. Она даже не может думать. Все, что она может делать, — это чувствовать. А поскольку отрицание только что рухнуло, как стопка карт во время шторма, на смену ему приходит слишком знакомый, всепоглощающий гнев, разгорающийся в груди Реджины. Только не это. Только не снова. Только не она… только не эта идиотка. Реджина делает дрожащий вдох, впиваясь ногтями в ладонь. Ее… идиотка. -Мама? Генри. И тут же ее гневу приходит конец, его быстро перекрывает опустошающее чувство потери, внезапно охватившее ее сердце. -Пришло время для тайного Санты. Бабушка зовет всех собраться в гостиной. Сглотнув, она прикусывает губу и выпрямляет позвоночник, держась спиной к своему дорогому мальчику. -Мам? Ты уронила свой телефон, ты знаешь? Когда она не делает ни малейшего движения, чтобы поднять его, беспечный Генри продолжает расспросы. -Что ты вообще здесь делаешь? Эмма уже вернулась? Это все, что требуется, и, несмотря на все усилия Реджины, из ее дрожащих губ вырывается придушенный звук. И следующее, что она слышит, — это как закрывается дверь квартиры и приближаются торопливые шаги. -Мама? Все… все в порядке? — осторожно спрашивает Генри, и, когда он обходит ее, его карие глаза, горящие беспокойством, расширяются, когда он видит ее лицо. — Ты плачешь… И только после того, как она прикасается пальцами к своим щекам, она чувствует обильную влагу на своей коже. Она поспешно вытирает слезы, но, это бесполезно, поскольку не за чем вытирать то, что он уже увидел. -Мама? -Генри, я… — начала она и тут же нахмурилась: хриплый голос показался ей чужим. -Что-то случилось? -Я… — снова запинается она, и, поскольку беспомощность и разочарование грызут ее изнутри, единственное, что удается Реджине, это слабое, но правдивое. — Я… я не знаю. -А как насчет Эммы? С ней все в порядке? Что происходит? -Я не знаю, — твердит она с отчаянием женщины, которая уже близка к истерике. — Я не… Я просто… -Но мама… -Я больше не знаю, что, черт возьми, происходит! Генри вздрагивает. Реджина моргает. Она не часто говорит с ним подобным тоном, и они оба это знают, поэтому ее вспышка только усиливает линию между бровями сына. -Мам… И это слово, вместе с выражением его лица, достаточно отрезвляет ее. -Прости меня, милый, — быстро говорит она, протягивая руку к его щекам. — Я не должна была повышать голос. Я просто… -Испугалась, — замечает Генри, сам не отличаясь от нее. Затем он становится абсолютно неподвижным. — Неужели Рейф…? — Прежде чем он успевает закончить мысль, он хватает ее за левую руку и отводит от ее лица, его широко раскрытые глаза сосредотачиваются на ее ладони. Мышцы его лица расслабляются при виде отсутствия метки. -Мама? — Он поднимает глаза, чтобы встретиться с ее взглядом, и с напускным спокойствием мальчика, который явно пытается сделать храброе лицо, спрашивает. — Где Эмма? -Это… это то, что я тоже хочу знать, мой дорогой, — признается она спокойным тоном. -Она просто за выпивкой, верно? Что-то… — он замешкался. — С ней случилось что-то плохое? У нее сводит желудок, а на глаза наворачиваются слезы. Ради нее… ради него… ради них обоих..... -Я искренне надеюсь, что нет. -Генри? Реджина? Мы уже начинаем. Снежка. Как будто эта ночь не может стать еще хуже. -Эмма вернулась? Медленно, несмотря на отсутствие самообладания, она поворачивается лицом к короткостриженой женщине, выглядывающей из двери квартиры. Стоит только взглянуть на их с Генри лица, и Мэри Маргарет выходит в коридор, уже не такая веселая и гораздо более сдержанная, когда в ее одурманенный алкоголем мозг возвращается толика ясности. -Все в порядке? Что случилось? Горло сжимается, Реджина отворачивается и сжимает челюсти, моргая так быстро, что пара слезинок скатывается по плоскости ее лица. Это свидетельство ее нынешнего состояния ума и сердца, что она позволяет Белоснежке, как никому другому, взглянуть на свою уязвимость. -Что случилось? — снова спрашивает Мэри Маргарет, на этот раз более настоятельно, чем прежде. Генри выходит вперед и качает головой. -Я не знаю.

***

Запись № 8 Угадай, что я сегодня сделала? Мой первый акт воровства с момента выхода из тюрьмы. И нет, я не говорю о том, чтобы вломиться в особняк и забрать одежду и деньги, я сделала это пару дней назад, как только меня отправили обратно. К тому же, узнав правду, я больше не считаю кражу своих вещей преступлением. Это ведь не совсем кража, когда вещи изначально твои, верно? Итак… что я украла, спросишь ты? О, всего лишь пару кустов сирени. Достаточно невинно. Так что, технически, мое единственное настоящее преступление в Сторибруке — это кража цветочков, ваше величество. Должен признать, это было очень неприятно. Нам с Руфио пришлось совершить две вылазки, да еще и средь бела дня. Смело, да? Нет, я просто знала, что никого не будет в доме весь день. Все прочесывают лес в поисках расщелины — ну, той самой, за которую я (косвенно) была ответственна, когда пришла на поляну? Да, ту самую. Конечно, если учесть, что через несколько дней в нее забредет циклоп и попадет в город в самый разгар Осеннего фестиваля, то, скажем так, вся операция по прочесыванию леса окажется полным провалом. Но не волнуйся, я все предусмотрела. Пушка Джексона в сочетании с твоей магией, Реджина, в итоге спасут положение. Когда я покупала его мотоцикл, я позаботилась о том, чтобы заложить ее в багажник. И поскольку сегодня утром, когда я проезжала мимо Шеппард-лейн, от пушки не осталось и следа, похоже, моя маленькая схема уже принесла плоды. У парня нет денег; пушка уже должна быть выставлена в ломбарде Голда в это время. Как бы то ни было, вернемся к сирени. Хотела бы я сказать, что сожалею о том, что украла ее, правда, сожалею. Но это не так. Это не просто инструмент, которым я дразню свое прошлое «я»… не просто способ привлечь внимание… не просто что-то еще… эти крошечные цветочки служат лишь для того, чтобы я меньше тосковала по дому. Так что будь уверена, они в надежных руках. Я буду прекрасно о них заботиться, обещаю. А когда придет время, и ты наконец-то будешь читать этот мой дневник, пожалуйста, свяжись с Руфио и попроси его отвезти тебя сюда, в наш домик в лесу. Пусть он покажет тебе мой сад, мой драгоценный уголок дома вдали от дома. Возьми кусты и посади их на прежнее место. А когда наступит весна и они начнут цвести, надеюсь, ты вспомнишь обо мне, своем маленьком сиреневом воришке, и вспомнишь, что, как и эти цветы, я нашла свой дом рядом с тобой.

***

Слова пропавшей женщины оказались весьма пророческими. Реджина, действительно, становится нарушительницей праздника. Как только слова «Эмма — Аргос» слетают с ее губ, на некогда шумную толпу опускается мрачная тишина, праздничная музыка стихает и в конце концов затихает — и на кратчайшее мгновение можно услышать, как падает шот с текилой. А затем, словно подгоняемые невидимой силой, все люди в зале одновременно приходят в движение. Теперь это всеобщее столпотворение. -Док, Соня, Допи, ребята, обыщите лес к востоку от города. Бэшфул, Сиплый, Весельчак, идите на запад, — рявкает Лерой на подвыпивших полуголых гномов, а затем быстро обращается к мужчинам у омелы. — Арчи, ты и твой гей-любовник пойдете со мной, мы едем на юг. -Все остальные, у кого есть машины, едут парами, — объявляет Август с высоты кофейного столика, сбивая на пол тарелку с солеными орешками и несколько пустых банок. — Обыщите каждую дорогу, каждый переулок. Если увидите хоть какие-то следы Эммы или жука, звоните на горячую линию станции. Она должна перенаправить ваш звонок на меня, Лероя или Руби. -Я прослежу за доками и пляжем, — заявляет бабуля, целеустремленно топая к двери, а затем беззаботно щелкает Марко по воротнику, когда проходит мимо него. — Ты можешь присоединиться ко мне, старина, если считаешь, что можешь идти наравне со мной. А теперь кто-нибудь позвоните этой моей внучке и расскажите ей, что происходит! -Я сделаю это! — вклинился Вейл, застегивая рубашку и заправляя ее в штаны на выходе. — Я обыщу больницу и школу. -Я иду с тобой, — говорит Томас, беря Эшли под руку. -Я мобилизую остальных монахинь, — говорит Синяя Прекрасному, прежде чем скрыться с Новой и другими своими приспешниками. — Мы сообщим, как только увидим ее. -Пойдем к Толл-Бридж и в бухту Арис, — обращается к мужу испуганная Мэри Маргарет, вцепившись в его предплечье, как в тиски. — Мы ведь найдем ее, правда? -Найдем. — Дэвид целует жену в лоб. — Мы всегда это делаем. Реджина, несмотря ни на что, закатывает глаза. -Пойдем домой, — Генри берет ее за руку, отвлекая ее внимание от назойливых бабушки и дедушки и их не менее назойливых фраз. — Она будет там, я знаю. То есть я знаю, что это слишком очевидно, чтобы она была там, но это всегда последнее место, о котором ты думаешь, верно? Возможно, это и так. Но есть одна проблема… -Эта идиотка привезла нас сюда, — Реджина ущипнула себя за переносицу. — Нам придется идти пешком, потому что я не могу телепортировать нас домой без ее… -Я могу вас подбросить, ребята, — предлагает Майкл Тиллман, к ее удивлению. Этот человек никогда не стеснялся давать ей понять, насколько ему ненавистно само ее существование, несмотря на то, что их дети кажутся лучшими друзьями. И прежде чем она успевает остановить себя, вечно сомневающаяся часть Реджины пролепетала. -И с какой стати ты это делаешь? -Эмма воссоединила меня с моей семьей, — просто ответил он. — Я подумал, что будет уместно помочь воссоединить ее со своей. -Я… — сглатывает она. — Спасибо. Не прошло и пары минут, как она оказалась на пассажирском сиденье грузовика, а Генри и отпрыски Майкла устроились сзади. По тому, как люди судорожно выбегают из ветхого многоквартирного дома Прекрасных и садятся в свои машины, можно подумать, что полиция только что устроила облаву на вечеринку, полную несовершеннолетних сорванцов. И если бы Реджине не хватало еще одного дрожащего вздоха до приступа паники, она бы наверняка посмеялась над тем, как после стольких лет она все еще умеет разгонять вечеринки. Один из неуклюжих гномов врезается головой в телефонный столб. И даже когда Майкл вздрагивает рядом с ней, а дети хором повторяют сочувственное «оу», Реджина не может побороть стон, который раздается из глубины ее горла. -Я в порядке… — машет всем и никому в частности этот Допи, пока его братья заносят его и его кровоточащий нос в свой фургон. Реджина скрипит зубами. Удачи ей в поисках этой глупой женщины с такой толпой в поисковой группе. Достаточно сложно пытаться найти человека в глухую ночь при таких плохих дорожных условиях, как в этот вечер; она представляет себе, что это в тысячу раз сложнее, когда люди, ведущие поиски, либо: а) пьяны до беспамятства, либо б) бегают как цыплята с отрубленными головами, либо в) все вышеперечисленное — как, очевидно, и происходит в данном случае. Ледяные дороги Сторибрука сегодня будут наводнены панически пьяными водителями. Охота на человека еще даже не началась, но она уже превращается в кошмар, фиаско катастрофических масштабов. Реджина даже отдаленно не религиозна и не духовна, но она молится кому бы то ни было и чему бы то ни было, чтобы ее идиотке не пришлось расплачиваться за неумелость ее потенциальных спасателей. И пока Майкл отъезжает от обочины, она прижимается виском к холодному окну и пытается найти хоть малейшую толику спокойствия среди хаоса, царящего вокруг. На заднем сиденье Николас и Ава беспрестанно стрекочут, как сверчки, говорят со скоростью миля в минуту, задают вопросы, на которые она даже не может ответить. -Я не понимаю, как Эмма может быть таким жутким человеком? -Я думала, этот Аргос был мужчиной? -Да, и разве он не умер? Реджина плотно зажмуривает глаза и отгораживается от них, чтобы не запустить в них огненный шар. Даже обеспокоенный Генри решает не обращать внимания на беспрестанное щебетание своих бесчувственных друзей. Наклонившись вперед, он упирается лбом в спинку ее сиденья и кладет руку ей на плечо, ухватившись за край ее пальто, словно ища утешения в их общем тревожном состоянии. -Мы ведь найдем ее, правда? — в конце концов произносит он, и его голос становится просто шепотом, а пальцы крепче сжимают руку. — Я не хочу, чтобы она умерла… -Я тоже не хочу этого, милый. — Реджина кладет руку на его руку, и еще одна слезинка скатывается с ее глаза, а другая рука касается кулона, висящего у нее на шее.

***

Запись № 15 Уже больше часа ночи, а я пишу эту запись, лежа на спине, упираясь ногами в стену чулана, с фонариком между зубами и храпом отбойного Туда в ушах. Очки, которые я украла у себя, продолжают сползать с носа, и я уже потеряла счет тем случаям, когда чуть не выколола себе глаз ручкой, когда подталкивала их обратно. Это трудно, но, как всегда, я справляюсь. Может, я приклею их скотчем к голове, не знаю. В любом случае, как ты уже, наверное, догадалась, гремлины спят. Я называю их гремлинами, но, хочешь верь, хочешь нет, теперь я говорю это с некоторым теплом. И это ничуть не Стокгольмский синдром. Эти мальчики, эти сироты, они так напоминают мне кое-кого из моих знакомых. Это так же страшно, как и душераздирающе. Смотреть на них — все равно что смотреть в зеркало и видеть себя двадцать лет назад: тот же измученный взгляд, то же ожесточенное выражение лица. Ну… кроме Покета. Этот мальчик — особенный. И хотя я помню, как Голд говорил мне, что он такой же ребенок Истинной Любви, как и я, не думаю, что это делает его уникальным. Я считаю, что он тот, кого можно назвать старой душой. Да, он такой же негодяй, как и его приятели, и его озорство порой превосходит озорство Руфио, но каким-то образом Покету удалось сохранить в себе столько легкости, радости и чистоты, что на его фоне Мэри Маргарет выглядела бы просто чертовой мерзавкой. И хотя я никогда не была поклонницей чересчур наивного оптимизма, видеть такую невинность в человеке, прожившем столько лет. Я ему чертовски нравлюсь, понимаешь? Он ходит за мной по пятам, как щенок, хочет пообщаться и все такое, несмотря на странную маску и еще более странный меч. Не буду врать, как бы я ни была тронута, я, возможно, также беспокоюсь за его вменяемость. У маленького Аргоса появился преследователь. Разве это не страшно? В любом случае, если говорить о моем маленьком фанбое… вот он снова здесь. Он спит в кроватке рядом с моим чуланом, и, как и храп Туда, я слышу его каждую ночь. Покет всегда-всегда зовет маму во сне. И это не перестает вызывать у меня ужасные воспоминания о моем собственном детстве. Не думаю, что я когда-либо звала своих родителей, когда была маленькой, но это не значит, что я не желала их, не молилась за них и не надеялась, что они каким-то волшебным образом появятся прямо перед моей кроватью, извиняясь и печалясь, что когда-то отказались от меня. Я просыпалась с разочарованием каждый день. Но, как бы то ни было, я справилась с этим. Каким-то образом. Я знаю, что уже рассказывала о своем пребывании в системе несколько записей назад, но тем не менее позволь мне еще раз рассказать тебе кое-что о системе приемных семей в этой стране. Как и во многих других вещах в жизни, здесь есть уровни и критерии «хорошо», «лучше», «лучше всех» и так далее. Есть идеальные дома, есть хорошие… много просто приличных… а есть такие, что и наркоманский притон покажется идеальным местом для воспитания детей. Я уже говорила, что меня перебрасывали в самые разные дома, и что ж, у тебя есть шанс узнать, в каком доме я часто оказывалась. Если ты сказала, что это наркоманские притоны, то радуйся своей победе. Или не радуйся. Из-за моей невезучести я всегда оказывалась в таких приёмных семьях. Так уж сложилось, наверное. Хотя однажды мне удалось попасть в идеальную. Милая молодая пара, пытавшаяся завести детей; Тим и Изабель Уилсон, кажется, их звали. Они взяли меня к себе и относились ко мне, как к своей. Потом, конечно, они забеременели. И все их планы по удочерению меня были отменены, а через несколько месяцев трехлетнюю меня перевезли в другой дом. Я узнала об этом в приюте только в шесть лет; Томми (да, тот самый приемный брат, который пытался «научить» меня плавать, дав мне утонуть) рассказал мне об этом после того, как я запустила молотком в его грузовик Tonka, когда он обезглавил мою Барби (и да, у меня тоже была такая машина, не смейся). Думаю, в тот день я просто перестала надеяться на лучшее. В тот момент горечь внутри меня росла, росла и росла, пока не заняла всю мою грудь, и я не могла дышать ничем, кроме собственной обиды. Серьезно, со мной должно было быть что-то не так, если меня отвергли родители и потенциальные опекуны не один, а два раза. Тогда я окончательно отказалась от мысли о семье. Семья была для меня такой же чуждой, как и шикарная спортивная машина, которой владел парень из соседнего дома. Конечно, на нее было приятно смотреть, а владеть ею, наверное, еще приятнее, но, хотя я и представляла себя разъезжающей на ней по городу, в глубине души я понимала, что это лишь одна из многих вещей в жизни, которыми я могу любоваться только издалека. Эта машина, как и семья, была лишь приятной несбыточной мечтой. Потом, конечно, двадцать два года спустя, дерзкий паренек стучится в дверь моей квартиры и практически выкручивает мне руки, чтобы я отвезла его домой, в этот маленький городок в штате Мэн. Так что… я так и сделала. И когда я должна была уехать, я осталась. А через несколько месяцев я переехала к пацану и его матери в их большой старый дом и очень скоро сама узнала, каково это — водить шикарную красную спортивную машину. Это было потрясающе. Пугающе, да, но, черт возьми, это было захватывающе. Лучшая поездка за всю мою чертову жизнь. И я говорю это, несмотря на самую грубую, самую стервозную, самую нахальную пассажирку, которая сидела рядом со мной. Так что… спасибо тебе, Генри… спасибо тебе, Реджина… за то, что позволила мне прокатиться на твоей Ferrari. (даже если мне пришлось выпрыгнуть из движущейся машины, чтобы спасти ее) Мне жаль, что я не сожалею. Потому что, действительно, с какой стати я должна сожалеть, если все, что я делаю, это защищаю свою семью? P.S. У нас ведь есть страховка, верно? Хех. Просто прикалываюсь над тобой. Хотя, я же лишена чувства юмора, помнишь? : P

***

Как и несколько часов назад, когда они вернулись домой, в особняке царила кромешная тьма. Не обращая внимания на обувь, которая все еще надета на них, как только они ступают в прихожую, они начинают бегать по дому, зовя Эмму; Реджина обыскивает первый этаж и подвал, а Генри — второй этаж и чердак. Они обыскивают каждую комнату, каждый шкаф, каждый уголок, каждую щель, и, к разочарованию сына и своему ужасу, нигде не находят следов пропавшей женщины. Разочарованные, безуспешные и просто напуганные до ужаса, они встречаются у подножия лестницы, когда все уже сказано и сделано, и на их лицах написано одинаковое оцепенение. Генри, ее бедный ребенок, чуть не плачет. -Я действительно думал, что она будет здесь, — пробормотал он, опустив глаза, как будто в том, что они не смогли найти его вторую мать в их доме, была его вина. — Где она может быть? Единственный ответ, который она может позволить себе дать ему, — легкое прикосновение к щеке. Она и сама не знает. Закрыв глаза и чувствуя себя в растерянности, Реджина на мгновение сосредотачивается на дыхании, изо всех сил стараясь очистить свой измученный разум. Они окажут себе — и особенно этой упрямой болванке — большую услугу, если она не будет сохранять спокойствие на протяжении всей операции «Идиотка». И хотя не так-то просто обрести ясность, когда обостренные эмоции и расшатанные нервы затуманивают голову и мешают думать, она рассеянно берет в руки кулон, прижимает подушечку большого пальца к лебедю и заставляет себя сосредоточиться. Озарение приходит после нескольких минут. И почти сразу же она начинает двигаться. Взяв Генри за руку, она решительным шагом выводит их обоих из дома, решив применить одну из любимых тактик Эммы. Реджина идет на поводу у своей интуиции. И вот она садится в «Мерседес» и везет их обоих в Шервуд-Парк, где извилистые тропинки так же пустынны, как и окружающие их дороги… где перегоревших фонарей гораздо больше, чем работающих… где обильно поросший кустарник покрыт густым снегом… и где они чуть не сбивают бегущего Потерянного Мальчика. -Мама, осторожно! Оторвав взгляд от парка и вернувшись к дороге, Реджина мгновенно нажимает на тормоза; в следующее мгновение снаружи раздается громкий стук — пара кроссовых ног прыгает и ударяется о ее капот. -Простите! — кричит Руфио, спрыгивая с нее и продолжая бежать в сторону близлежащих домов, и это столкновение ничуть не замедляет его шага. -Ты, — шипит Реджина, ее сердце гулко стучит в ушах, и у нее есть мысль догнать его и ударить как следует. А затем, как вспышка, осознание быстро вытесняет гнев. Учитывая, что Эмма — Аргос, этот Потерянный мальчик может дать ей ответы. Приняв решение, она поворачивает руль к обочине, намереваясь ехать за ним, но тут Генри тычет пальцем в лобовое стекло. -ЖУК! И снова Реджина с силой бьет по тормозам, и хорошо, что они едут с небольшой скоростью, потому что в противном случае они бы съехали с дороги в пропасть. Потерянный мальчик исчезает в одном из домов, возможно, даже в доме Пола, если она не ошибается. Но она откладывает поиски подростка, предпочитая направиться к желтому пятну, торчащему как бельмо на глазу среди обилия белых куч вдалеке. Она подъезжает к припаркованной машине так быстро, что удивительно, как она не врезалась в жука задним ходом. И хотя у нее сводит желудок, когда она заглядывает внутрь машины и не видит там никого, ключ, все еще зажатый в замке зажигания, дает малейшую надежду. Улыбка, заигравшая в уголках губ Реджины, вероятно, вызывает те же чувства, что и вздох облегчения, который издает Генри. Эта женщина здесь. Осталось только определить, где именно. И пока Реджина выпрямляется и осматривает окрестности, в глубине ее головы зарождается еще одно предчувствие, ноющее, как настойчивый зуд, но прежде чем она успевает озвучить его, Генри, похоже, приходит к тому же выводу и опережает ее. -Разве она не говорила, что рейф появился возле пруда? Взявшись за руки, они в мгновение ока оказываются на месте. Вспомнив о своем путешествии на Миффлин-стрит, они устремляются к замерзшему пруду, но никого там не обнаруживают. Однако это не значит, что они не встретили ни единого следа Эммы Свон. Хлопья, падающие с неба, заставили их побледнеть, но Реджина все же смогла различить на земле несколько отпечатков сапог. Когда она находит один из отпечатков и видит, что по размеру он почти совпадает с ее, крошечные волоски, вставшие на затылке, заставляют ее застыть на месте. Она вздрагивает, но не от пронизывающего ветра и не от трепета, который гудит в ее жилах. Магия. Она безошибочно уловима, остатки мощного заклинания все еще витают в воздухе, как мощный парфюм. Реджина вдыхает его так же легко, как кислород, и по мере того как он наполняет ее легкие и просачивается в самое ее существо, страх пробирается по позвоночнику и заставляет ее крепче сжимать руку Генри. Она знает эту магию, она уже сталкивалась с ней. На ощупь… на запах… на вкус… как то заклинание на поляне пару месяцев назад. Потому что… Я — Аргос. И я… -Нет… Оказывается, Пол тоже немного занимается магией. Он сотворил какое-то заклинание и отправил рейфа обратно в… э-э, то есть, в… Назад в прошлое. Магия, изменяющая время, вот что это такое. -Нет… -Мама? Я заставила его подтвердить, что он был на поляне в день взлома… но за заклинание отвечал его мохнатый друг… он утверждал, что этот друг пытался избавиться от рейфа, а не призвать его обратно в город..... -Нет… нет… -Мама… что происходит? Настоящая причина, по которой я спасла тебя от рейфа, Реджина? Я больше не могла представить себе жизнь в мире, где не существовало бы твоей коварной задницы. -Нет… нет… нет… — шепчет Реджина, качая головой, и ее тон ломается так, как она не слышала со времен безвременной кончины Дениэла. Непреодолимое чувство дежавю — как горькая пощечина, только на этот раз в миллион раз больнее, чем прежде, отчасти из-за прекрасной, невинной души, чья рука переплетена с ее собственной, смотрящей на нее большими карими глазами. Яркие глаза, которые скоро потускнеют, когда она расскажет ему то, что, как ей кажется, она уже знает. Они опоздали. Она… ушла. -Мама, — хнычет Генри. — Ты опять плачешь… На этот раз Реджина больше не делает движения, чтобы вытереть слезы. -Что происходит? Как ты думаешь, где она? С ее дрожащих губ срывается лишь всхлип, а кулон, висящий на шее, кажется почти таким же тяжелым, как и ее бьющееся сердце. -Мама? — настойчиво повторяет он, непрерывно дергая ее за руку. Горло сжимается, а слезы продолжают падать; одна за другой они скатываются с ее подбородка и исчезают в тусклых следах на снегу. -Где Эмма? -Генри… -Почему ты плачешь? — в отчаянии кричит он, его собственные глаза начинают затуманиваться слезами. — Что происходит? Где она? -Она… -Ждет вас, ребята, — заканчивает за нее голос из-за ближайшей ивы в двух шагах от стола, за которым Эмма и Пол каждый вторник проводят несколько раундов игры в шахматы. И пока они крутятся на месте, Реджина поднимает руку, готовая защититься заклинанием, которое, скорее всего, не сработает и попадет в нее, из тени выходит мальчик и показывает себя, подняв руки в жесте капитуляции. -Ты, — шипит Реджина во второй раз. -Я, — улыбается Руфио. — Привет. -Привет… — Нахмурившись, с блестящими глазами, Генри оглядывается через плечо на бунгало в нескольких ярдах от него, а затем снова на их гостя. — Разве ты не только что…? Реджина замирает. А потом нахмурилась. Теперь, когда ее сын заговорил об этом, она уверена, что у мальчика, который, скорее всего, оставил вмятину на капоте ее машины, волос было меньше, чем у этого. Перевёртыш, значит? -Кто ты, черт возьми, такой? — Она выпускает на ладонь огненный шар. Естественно, и почти сокрушительно в своей предсказуемости, он превращается в ледяной осколок. Она поднимает его и направляет на мальчика. -Руфио Джетро Питерс, — торжественно произносит мальчик, не вздрагивая и не поднимая глаз на острый предмет, парящий над ее раскрытой ладонью. — Экстраординарный проказник и настоящий красавчик. К вашим услугам. Остановившись перед сыном, Реджина, несмотря на следы слез на лице, которые только придают ей уязвимый и слабый вид, грозно смотрит на самодовольного гостя. -Если ты Руфио, то кто же тогда…? — Генри оглядывается в сторону дома Пола. -Я, — бесстрастно пожимает плечами Руфио. — Или… не знаю, может быть, я в прошлом? Через несколько часов тот симпатичный ублюдок, которого вы чуть не сбили, отправится в прошлое и отправится в большое приключение со старым пердуном. Так что… наверное, мне стоило упомянуть, что я тоже, знаете ли, спаситель Спасителя? Реджина замешкалась всего на секунду, но этого хватило, чтобы на осколке появилась трещина. -С Эммой все в порядке? — Генри бросается к нему прежде, чем она успевает открыть рот. -Она… жива, — осторожно отвечает Руфио, оставляя все как есть. И несмотря на постоянную потребность защитить себя от дальнейших мучений и душевной боли, огонек надежды, угасший в ее груди всего несколько мгновений назад, быстро оживает. Однако сомнения всегда были ее постоянным спутником, поэтому Реджина ожесточается. -И почему мы должны верить такому, как ты? -Все просто, — говорит Руфио и, не сводя с нее темных глаз, проводит рукой по левой ноге и достает из большого кармана брюк какой-то предмет. Он показывает ей слишком знакомую маску, потрескавшуюся сверху донизу и заляпанную грязью и кровью. — Потому что она это сделала. На осколке появляется еще несколько трещин. -Я не шутил, когда говорил, что она ждала вас, ребята, — продолжает парень чуть более мягким и менее напыщенным тоном, делая несколько смелых шагов вперед. — Я отведу вас к ней, клянусь. -А если ты лжешь? Он останавливается на расстоянии вытянутой руки и протягивает ей маску. -Тогда не стесняйся проткнуть меня этой своей сосулькой в дальнейшем. Сосулька трескается еще больше, и прежде чем Реджина успевает осознать происходящее, она рассыпается и разваливается на части так же легко, как и те оговорки, которые она вынашивает в своей голове. Надежда, похоже, оказывается сильнее циничных наклонностей ее ума. Она берет грязную, окровавленную маску. Губы Руфио искривляются в почти незаметной улыбке. -Следуйте за мной.

***

Запись № 24 Я впервые в жизни обыграла Пола в шахматы. Ха! И знаешь что? Я не жульничала. Не пойми меня неправильно, когда твоя невидимая рука направляла мою, это было весело, Реджина, и хотя я выиграла у него пару раз, технически это были не мои победы, а наши. Но эта победа? Она чисто моя. Ты будешь рада узнать, что я прислушалась к твоему совету. Помнишь, ты говорила мне, что Пол любит начинать свои партии с дебютного хода в ферзевом гамбите? Я попросила Руфио изучить его, а потом научить меня, как его обыграть. Это была долгая бессонная ночь, и под конец мне пришлось подкупить парня новым гелем для волос, но оно того стоило. Победа, действительно, чертовски приятна. Но мне жаль, что вы не могли присутствовать там, чтобы увидеть это, ваше величество. Ты бы, наверное, посмеялась и поворчала, что я могла бы победить старика на два хода быстрее — но я знаю, что ты бы гордилась мной, несмотря ни на что. Я скучаю по твоему высокомерию. Я скучаю по тебе. Все время, черт возьми. И как бы ни была приятна победа, я готова поспорить, что она была бы в миллион раз лучше, если бы ты была рядом, высмеивая каждый мой шаг. Если ты читаешь это, Генри, извини, что я так много говорю о твоей маме. Это все потому, что я только что вернулась со свидания со своим «я» (ну, прошлым «я»), и сейчас мне очень хочется пиццы пепперони. Не настоящей, а метафорической. Спроси об этом свою маму. В любом случае, я должна идти. Эйс только что вернулся с маской Джейсона, которую я попросила его принести из костюмерной. Теперь мне осталось оттереть ее от принтов, напечатать записку и попросить одного из парней завезти посылку в особняк завтра. Помнишь мои брейк-данс движения, которые тебе так нравились, пацан? Всегда пожалуйста. : P

***

Спальня в трейлере не больше обычного шкафа. Уместить в ней двух человек достаточно сложно, не говоря уже о трех взрослых, мальчике-подростке и женщине в коме, но благодаря силе воли или, возможно, просто взаимному чувству срочности им всем удается втиснуться внутрь. Им тесновато, но, если не считать неустанного шевеления Руфио, никто, кажется, не возражает. Прислонившись спиной к стене и не обращая внимания на то, что локоть его юного друга упирается ему в бок, Пол внимательно следит за тем, как Реджина с широко раскрытыми глазами усаживается на матрас, лишаясь речи и бледнея, как привидение. Сын женщины чувствует себя не лучше. Цепляясь за ремень на спине черного пальто своей матери, пепельный Генри забирается на кровать и хватает в кулак изъеденное молью одеяло своей биологической матери, не сводя с нее испуганного взгляда. Реджина осторожно, почти с опаской, откладывает в сторону заляпанную маску и проводит дрожащей рукой по лицу Эммы, на мгновение замирая, прежде чем прижать ее к щекам — словно боясь, что женщина может оказаться лишь миражом, который рассыплется и исчезнет под ее прикосновением. Разумеется, никто не исчезает. И когда Реджина выдыхает дрожащий вздох от прикосновения, подтверждая, что блондинка действительно здесь, слеза скатывается по ее щеке и падает на голую руку Эммы. -Что случилось? — спрашивает она шепотом. Пол внутренне вздыхает. С чего ему начать объяснять? -Голд, — мрачно пробормотал Руфио, говоря за них обоих. Взгляд королевы устремляется вверх. -Голд? Типично для дерзкого подростка, похожего на человека, который раздувает пламя, а затем быстро убегает за несколько секунд до того, как оно превратится в пылающий ад, Руфио бросает в его сторону язвительный взгляд; поняв намек, Пол выпрямляется, прочищает горло и решительно берет инициативу в свои руки. -Может, я и не знаю всех подробностей, Эмма и этот мерзкий человек не дали ни мне, ни мальчишке много информации, но я знаю достаточно, чтобы изложить вам сокращенную версию событий. -Тогда расскажи мне, — приказывает Реджина. -Конечно, ваше величество, — снисходительно кивает Пол, как всегда послушный. — Видите ли, все началось с меча, кинжала и шляпы…

***

Запись № 26 Генри, в этой записи, вероятно, будет кое-что, что ты, возможно, не захочешь читать обо мне и твоей маме. Просто скажу, что лучше пропустить эту часть, если не хочешь получить травму на всю жизнь. Не волнуйся, ты многого не потеряешь, обещаю. Но если ты будешь упрямиться и все равно захочешь прочитать, не говори, что я тебя не предупреждала, парень. Итак, сегодня 14 ноября. И пока я сижу здесь и ухаживаю за своим маленьким садом украденной сирени, я не могу не чувствовать себя взволнованной и, честно говоря, более чем немного завидую своей прошлой «я». Это произойдет сегодня, понимаешь? Ну, технически, это уже произошло. Но для меня прошлой? Это произойдет примерно через два часа. Инкантаментум Виллана. Или, как я теперь называю это в своей голове… «Когда Эмма взяла быка за рога». Красиво звучит, да? :) Оглядываясь назад, я до сих пор не могу поверить в то, как я завелась, когда Пол заговорил о поцелуе в парке, и как я сделала вид, что целоваться с печально известной «Злой Королевой» — это последнее, что я хотела бы сделать. В то время я всем твердила об этом, но на самом деле все было не так уж далеко от истины. Конечно, тогда я просто не знала этого. Я была по уши погружена в отрицание, поэтому, когда мои помощники мне в этом признались, я стала защищаться, злиться и раздражаться. В общем, я настолько отчаялась, что отрицала то, что отрицала. Слишком много слова «отрицала». Вот насколько все было плохо. И теперь, когда я буквально вижу все со стороны, я не могу сказать, что виню Руби и ребят за то, что они устроили мне настоящий ад и постоянно донимали меня вопросами о тебе, Реджина. Если бы я была на их месте, то, наверное, поступила бы так же. Как, черт возьми, я могла быть такой чертовски слепой, понимаешь? Все видели, как я влюбляюсь в мать своего ребенка, а я оставалась невежественной и слепой. Хотелось бы сказать, что я была не лучше своих родителей, но это было бы огромной ложью, потому что даже они это видели, если судить по многочисленным печальным попыткам Мэри Маргарет всучить меня любому и каждому доступному дураку в городе. Это бесконечный источник смущения и веселья для меня сейчас. Но… неважно. Я просто утешаюсь тем, что в конце концов мне удалось вырваться из этого. И хотя для этого потребовалось больше, чем просто подталкивание со стороны меня — под мной я подразумеваю Аргоса — и больше, чем справедливая доля оскорблений со стороны моих помощников, по крайней мере, я дошла до того момента, когда у меня не осталось выбора, кроме как признаться в своих чертовых чувствах и честно рассказать о них. Признаться в них себе. Тебе. Теперь я думаю, что наша встреча с тобой, Реджина, была неизбежна. А Аргос и ребята были досадным, но необходимым злом, своего рода раздражающим катализатором, который только ускорил процесс. Хотя, когда я говорю «неизбежна», я не имею в виду, что то, что мы будем вместе, было предопределено судьбой или еще какой-нибудь ерундой. Я говорю о том, что мы уверены друг в друге, потому что мы — это мы. Я — Эмма, ты — Реджина. Инь и янь; «светлое» и «темное». И каким-то образом, несмотря на все наши различия, мы просто… подходим друг другу. Мы принадлежим друг другу. И я знаю, что мы так и не дошли до того, чтобы сделать это «официально», но в моей голове и в моем сердце я поняла тебя. Мы — это «мы», моя королевская заноза в заднице. Партнеры в нескольких смыслах. Каким бы коротким он ни был, у нас был свой момент во времени; у нас был шанс, мы воспользовались им и извлекли из него максимум возможного. А когда все сказано и сделано, это все, что действительно имеет значение. Так что, да, никаких сожалений. Надеюсь, что со временем и у тебя их не будет. Сегодня 14 ноября. По мне, так это очень важная дата. Для меня это начало конца, Я жду этого с нетерпением, так же как и вспоминаю тот момент с нежностью и меланхолией. Хотела бы я оказаться там прямо сейчас. Или оказаться там снова. И еще раз. И еще раз. И вечно жить в этом мучительно неловком, но таком славном моменте.

***

Трейлер начинает трясти. Начинается все очень незаметно: дрожь едва уловима, и Пол даже не обращает на нее внимания, пока его ладонь не начинает чесаться от вибрации трости в руках. Не обращая на это внимания, он продолжает рассказывать свою историю; однако дрожь становится все сильнее и сильнее, и когда он доходит до конца своего повествования, металлическая обшивка трейлера уже стонет, как умирающий великан, а пустые флаконы у кровати звенят друг о друга, как ложки, бьющиеся о бокалы на свадьбе. Он всегда гордился тем, что его умение рассказывать истории способно свести на нет весь дом, но это просто абсурд. Испугавшись, Пол рефлекторно хватается за руку Руфио, и у обоих на лице появляется одинаковое выражение озабоченности. «Старый пердун», — негромко бормочет Руфио, бросая на него укоризненный взгляд. «В следующий раз, когда решишь рассказать эту историю, сбавь обороты, ладно?» Принято к сведению. Окруженная фиолетовым сиянием, пульсирующим магией, королева выглядит ошеломляюще убийственно. И в то же время так душераздирающе опустошенно, что его собственное сердце, если бы оно не было так занято попытками вырваться прямо из груди, отдалось бы несчастной женщине. Дрожь усиливается. Пол крепче прижимает к себе своего юного друга. Его романы в мягкой обложке падают с полки; контейнер с тик таком Руфио падает с обеденного стола и рассыпает мятные конфеты во все стороны. Свет то и дело мерцает. И именно тогда, когда Пол начинает думать, что они вот-вот будут раздавлены внутри этой металлической коробки, появляется маловероятный герой в виде проницательного юноши. Даже когда в его глазах отражается отчаяние и гнев Реджины, у Генри хватает ума положить руку на плечо матери и пробормотать тихое, но твердое. -Мама. Это все, что требуется. Глаза Реджины вновь обретают способность видеть. Жестокие содрогания резко прекращаются. Пол и Руфио одновременно вздыхают и прижимаются к стене. -Где он? — спрашивает пугающая женщина, ее тон приглушен, но не менее смертоносен. -Ушел, — отвечает Руфио. — Сбежал из города со своей подружкой, как только Эмма вернулась. -И вы позволили ему уйти? -Если бы у меня был выбор, я бы не позволил. Но она так хотела. -У них была сделка, — подтверждает Пол. — Твоя жизнь в обмен на снятие его проклятия. И тут же легкое жужжание магии, которая все еще шумит на заднем плане, усиливается до ужаса: самоконтроль Реджины снова ослабевает. И когда Пол смотрит на пылающие глаза печально известной королевы и дрожащий кулак на ее коленях, у него не остается сомнений, что печально известный Румпельштильцхен, так или иначе, встретит свой своевременный конец от руки этой женщины. И хотя он считает себя мирным человеком, ученым, чье оружие — перо и лист пергамента, какая-то мстительная часть его души с нетерпением ждет возмездия этого мерзкого человека. Как только Реджина вновь обращает внимание на бессознательную Эмму, жесткий, острый взгляд карих глаз теряет свою остроту, если не сказать больше. Осторожно, нежно она убирает выбившуюся прядь светлых волос и заправляет ее за ухо Эммы. Посмотрев на женщину сверху вниз и погладив ее по щеке большим пальцем, Реджина сжимает челюсть и выдыхает. -Ты идиотка, — говорит она себе под нос, ее голос слегка дрожит. — Я же говорила тебе, что из попыток белых рыцарей спасти злых королев ничего хорошего не выходит. -Но это так, ваше величество», — пробормотал Пол, утешительно улыбаясь. — Вы живы. И, несмотря на внешние признаки, она тоже. -Потому что вы, ребята, спасли ее… — Генри отрывает взгляд от дремлющей женщины и смотрит на него и Руфио. -Нет, приятель, — мягко говорит он, качая головой. — Это сделала твоя мать. Вышеупомянутая женщина застывает. -Что? — Реджина хмурится. Взглянув на полку, Пол показывает на прозрачный пластиковый контейнер, лежащий на ней, а точнее, на осколок, закрепленный внутри. Он выглядит достаточно безобидно, но внешность может быть обманчивой. Даже в раздробленном состоянии Меч Эша все еще смертоносен. -Мы извлекли его из ее груди… чуть ниже ключицы… Реджина со смутной тошнотой засовывает палец в воротник черной рубашки Эммы и тянет вниз. От зелий шрама почти не осталось, но если сильно прищуриться, то на месте раны можно увидеть тусклое белое пятно. Реджина бледнеет еще больше. -Видишь ли, Генри, мы с Руфио, может, и вмешались, но даже если бы мы дали ей все эликсиры, которые у нас были, если в теле не осталось души, то и жизнь спасать не надо. Так что, если ты ищешь настоящего спасителя Эммы, тебе не нужно искать ничего лучше, чем твоя собственная мать. -Инкантаментум Виллана, — шепчет Реджина, глядя на него расширившимися от осознания глазами. — Это сработало? Пол хмыкает в знак подтверждения. -Инканта-что? — Генри морщит нос. — Что это? -Защитное заклинание, — сообщает Руфио, прислоняясь к стене, как модель, и занимая все больше места. Мальчик наклоняет голову к полке. — Против этого. -Ну… оно знаменито тем, что является таковым, да, — соглашается Пол, подталкивая парня, чтобы ему было удобнее стоять. — Но если моя теория верна, я считаю, что это не просто защитное заклинание. -А? — Руфио смотрит на него, нахмурив брови. — Теория? О чем ты вообще говоришь? -Жена ведьмы Люциана Виллан однажды заявила, что обрела способность определять, находится ли ее муж в опасности после произнесения заклинания. Я никогда не мог доказать свою гипотезу, потому что, насколько я знаю, это всего лишь второй случай, когда оно сработало, но в глубине души я искренне верю, что это правда. -Что именно? -Что истинная сила Инканаментума Виллана заключается не в его способности давать защиту от Меча Эша, а в его способности связывать души. -Связывать души? — повторяет Генри. Между бровями всех присутствующих в комнате появляется глубокая складка. -Вы помните заклинание, ваше величество? — Пол поворачивается к Реджине. Густо сглотнув, женщина кивает, облизывает губы, а затем почти монотонно произносит. -Тьма и свет, защити рыцаря своего. Силы, которые… — Реджина внезапно останавливается. Медленно, нарочито медленно Пол поднимает брови и бросает на темноволосую женщину многозначительный взгляд, побуждая ее продолжать. -Свяжут души наши друг к другу… — Реджина заканчивает, в ее глазах загорается понимание. Пол улыбается. Он всегда считал Злую Королеву невероятно умной и хитрой особой, и она его ничуть не разочаровала. -Ужасность Меча Эша заключается в его способности вырвать душу существа из его смертной оболочки и поглотить ее в себя. Инкантаментум Виллана подрывает эту способность, привязывая душу жертвы к ее создателю и тем самым гарантируя, что клинок не сможет ее поглотить. По крайней мере, так я предполагаю. -Это какое-то странное, сложное дерьмо, — комментирует Руфио. -Но все просто, если задуматься, — возражает Пол. — Эмма продолжает жить только потому, что какая-то ее часть навечно связана с кем-то другим. Тот самый человек, ради которого она решила пожертвовать своей жизнью; это поэтично, правда. И когда ее блестящие глаза фиксируются на бледном пятне на груди Эммы, а затем на кулоне и кольце, свисающих с шеи женщины на цепочке, Реджина на мгновение застывает, а затем ее губы начинают дрожать. -Ты… — тихо выдыхает она, глядя на ожерелье, или, по крайней мере, Пол думает, что она так говорит. — В магазине… это была ты… -Мама? Реджина качает головой и кусает губы, грубо смахивая пальцем слезы. -Эмма Свон, ты идиотка. -Ты можешь спасти ее снова, — тихо прошептал Пол. -Как? Поднеся палец к губам, он коснулся его губами в побуждающем жесте. -Поцелуй истинной любви, — подхватывает Генри. Не нуждаясь в дальнейших провокациях, Реджина стремительно наклоняется и прижимается губами к губам Эммы, казалось бы, не обращая внимания на зрителей, наблюдающих за происходящим с затаенным дыханием и восторженным вниманием. Она целует ее раз… два… три… а затем так глубоко, что все присутствующие в зале, кроме бесстыжего Руфио, отводят взгляды. Задыхаясь и краснея, Реджина отстраняется и смотрит на Эмму с откровенным ожиданием. Все затаили дыхание. И с каждой секундой, которая проходит без того, чтобы веки блондинки разомкнулись, обнадеживающая улыбка на лице Реджины постепенно сходит на нет, пока не остается только хмурый взгляд. -Нет… — пробормотал Пол. Мутный взгляд Реджины устремляется в его сторону, и предательский взгляд, направленный на него, словно тисками сжимает его сердце до мучительной боли. -Ты сказал…- обвиняет Реджина, ее голос срывается. -Я… — сглатывает он. — Это должно было сработать… Несмотря на свою репутацию палочки-выручалочки для решения самых сложных дилемм Зачарованного леса, «Поцелуй истинной любви» не срабатывает. В связи с этим возникает вопрос… -А ты вообще ее любишь? — Руфио говорит об этом открыто и без всяких преград. Вскинув голову, Реджина смотрит на парня из-под мокрых ресниц, карие глаза вспыхивают гневом. Но вместо страха Пол чувствует жалость. Потому что за этой тлеющей яростью, как ни странно, скрывается глубокая боль. -Что ты только что сказал, дерзкая обезьяна? — рычит Реджина. Руфио сжимает челюсти, на его лице скорее разочарование, чем обида. -Ладно, она была готова умереть за тебя, но как насчет тебя, ты хоть любишь ее? Глаза Реджины, похожие на щели, расширяются от возмущения. -Как ты смеешь! -Любишь? -Конечно, люблю! Ее голос срывается на крик. Она как будто впервые произносит это вслух или даже признается в этом самой себе. Но Руфио, напротив, еще не закончил. -Тогда докажи, что я не прав, и разбуди ее наконец! -Прекрати, — Пол кладет руку на предплечье своего юного друга. — Пожалуйста, успокойтесь оба, — призывает он, и, когда он оглядывает компактное помещение, на лицах которого написано отчаяние, страх и всевозможные смешанные эмоции, все становится ясно как день. — Я был неправ. -Ни хрена себе, — бормочет Руфио. -Эмма находится в состоянии между жизнью и смертью, и я полагал, что поцелуя Истинной Любви будет достаточно, чтобы вытащить ее из этого состояния. Но я ошибался. Это не вопрос любви, потому что, очевидно, в этой комнате в ней нет недостатка. Руфио отводит взгляд. Не встречая его взгляда, Реджина просто смотрит на Эмму и рассеянно гладит большим пальцем щеку блондинки. -Так что, правда это или нет, не имеет значения, — продолжает Пол. — Эмма добровольно отдала свою энергию и почти истощила свои жизненные силы, чтобы придать мечу дополнительную силу. Здесь нет проклятия, которое нужно снять, нет заклинания, которое нужно отменить. Поэтому Поцелуй Истинной Любви… -…бесполезен, — хрипло закончила Реджина, крепче прижимая к себе бессознательную женщину. — Бесполезен, как всегда. Руфио хватается за затылок и смотрит себе под ноги, возможно, теперь ему немного стыдно за свою вспышку гнева. -Так… как мы можем помочь ей? — Генри кладет свою руку на ладонь Эммы. — Когда она проснется? Единственное, что Пол может предложить мальчику, — это молчание. И тогда мать Генри берет на себя это бремя. -Я не знаю, милый, — пробормотала Реджина, и глаза ее затуманились от слез. — Только время покажет. Пол вздыхает, его рука нащупывает часы в кармане. Если бы только у него все еще была способность перескакивать в будущее, возможно, тогда он смог бы перенести их всех в этот момент. Сократить ожидание, уменьшить беспокойство. Уменьшить мучения. Если бы.

***

Две недели. Именно столько времени понадобилось Вейлу, чтобы принять решение. После нескольких дней тщательного наблюдения и неустанных тестов он приходит к выводу, что состояние Эммы не требует госпитализации. Эликсиры сделали свое дело, женщина здорова, как никогда. Он решает отправить спасительницу домой. И вскоре после того, как он подписывает все необходимые бумаги, его оттаскивает от медпункта явно обеспокоенный Дэвид, который выглядит не менее исхудавшим, чем его сонная жена. Бедняга выглядит так, будто за несколько дней он постарел на десять лет. -Могу я вам помо… -О чем, черт возьми, ты думаешь? — пробурчал Дэвид, даже не дав ему договорить. — Ты что, совсем спятил? Ты не можешь просто отправить ее домой… -При всем уважении, я могу, и я только что это сделал, — он наклоняет подбородок к бумагам, которые только что подписывал, и которые сейчас собирает медсестра, наблюдающая за палатой. — Они собираются подготовить ее к выписке. -Она в коме, — подчеркивает Дэвид, а затем тычет пальцем в собственную грудь. — Я пролежал в коме двадцать восемь лет и меня никто не выписывал из больницы раньше времени. -Потому что у тебя не было выбора, — спокойно, ровно замечает Вейл. — Не обижайся, но в то время ты был Джоном Доу, и у тебя не было семьи, которая бы позаботилась о тебе; а у Эммы, напротив, она есть. -Но ей нужно быть здесь… -Нет, не нужно, — осторожно говорит он, убеждаясь, что на этот раз мужчина не только слышит, но и понимает его слова. Он уже обсуждал это с ним и его женой всего полчаса назад. — Как я уже сказал, вашей дочери сейчас нужно время. -Время? — Дэвид хмурится. — Время для чего? Вейл подавил стон. Как бы ему ни было неприятно соглашаться с Реджиной, он вынужден признать, что в ее словах есть смысл, когда она, потеряв терпение, на прошлой неделе набросилась на Дэвида и сказала ему, что его ум — полная противоположность морской звезде; похоже, он не может или, по крайней мере, испытывает трудности с поглощением и удержанием информации. -Чтобы подзарядиться, — усталым тоном говорит Вейл, констатируя очевидное. — Слушай, мы оба видели это раньше, это похоже на все те случаи, когда она заболевала, когда Реджина брала из нее слишком много энергии, только в этот раз, представь себе, в сто раз больше. Говорю тебе, все, что сейчас нужно телу Эммы, — это время на восстановление, и она может сделать это за пределами этой больницы. Тяжело выдохнув через нос, Дэвид почесал щетину на щеке, все еще выглядя более чем неубедительно. -Если вам от этого станет легче, Реджина уже договорилась о том, что раз в день к ней домой будет приходить медсестра, — как можно терпеливее сообщает он бывшему принцу. — Я точно знаю, что Джейми — очень способная медсестра; она позаботится о том, чтобы Эмма получала самый лучший уход. А я, со своей стороны, дежурю по телефону двадцать четыре на семь; в любое время, когда я ей понадоблюсь, я буду рядом. -Но… -Нахождение в знакомом месте может пойти ей на пользу. Вы бы предпочли, чтобы она проснулась на унылой больничной койке или в комфорте собственного дома? -Ладно, ладно, ладно, — с досадой вздыхает Дэвид, сжимая переносицу. — Ты можешь хотя бы назвать сроки, в которые она проснется? Речь идет о днях? Недели? Месяцы? Годы?

***

-Прошло восемьдесят четыре года… -О… Боже, — Руби закатывает глаза и бьет Лероя по затылку. -Ай! -Серьезно, Лерой? — Она бросает на него сухой взгляд. — Серьезно? -Что? В кинотеатре снова показывают этот фильм, — пожимает плечами мужчина, поправляя на голове шапку, которую она перекосила. — Должен сказать, что все рыдали как сумасшедшие, когда умер этот Джек, но мне хотелось плакать, когда кто-то использовал магию, чтобы вырезать лучшую часть в этом чертовом фильме. Кто, черт возьми, вообще цензурирует «Титаник»? -Монахини, — Август жует попкорн. — Ты ведь смотрел его с ними, не так ли? -Синяя одела Кейт Уинслет в гребаный мужской костюм во время сцены «нарисуй меня, как одну из твоих француженок», — ворчит Лерой, тянется к ведру на коленях Августа и хватает горсть сырных зерен. — Самая грустная часть во всем фильме, как по мне. -Ладно, тогда просто не смотри фильмы с монахинями-феями, понял. Теперь мы можем вернуться к моему докладу? — Руби бросает на обоих, особенно на Лероя, пристальный взгляд. Оба мужчины лишь хмыкнули и с аппетитом зажевали попкорн. -Как я и говорила, — Руби разворачивает десятистраничную распечатку, которую она свернула, чтобы ударить Лероя, и поворачивается к человеку на кровати. — Эмма, прошло… -Восемьдесят четыре года, — подхватывают оба хором, затаив дыхание. Руби вздыхает и закрывает глаза, но вместо того, чтобы наброситься на них, она просто слушает их хихиканье. Мужчины по-разному справляются со своими проблемами, полагает она. Эти двое, как выяснилось, предпочитают шутить по-детски и вообще незрело справляться со стрессом. -Прошло восемьдесят четыре дня с Рождества, — пытается она снова. — Восемьдесят четыре дня с того дня, как ты в последний раз была шерифом Сторибрука. Прочистив горло, она опускает взгляд на первую страницу и быстро просматривает различные абзацы. -Как временный шериф, я рада сообщить тебе, леди-босс, что твой город все еще держится. Как и на прошлой неделе, кроме обычных нарушений правил дорожного движения и нескольких арестов за мелкие правонарушения в Прайд-Рок-Пойнт и Кроличьей норе, на этой неделе все прошло без особых происшествий. -Ты не так уж много и пропускаешь, — дополняет Август, ковыряя пальцем кусочек конфеты, прилипший к его зубам. — Единственное, что произошло по-настоящему захватывающего, — это когда Руби заставила нас привести в порядок все документы в участке, и мы увидели паука в одном из шкафов. И если тебе интересно, сколько копов нужно, чтобы его убить, то ответ — ни одного. -Нам пришлось позвонить бабуле, — говорит Лерой без малейшей доли стыда. -Не надо нас осуждать, — выдыхает Руби, невольно вздрагивая от воспоминаний. — Он был гигантским; ты бы тоже испугалась. Оба мужчины торжественно кивают в знак согласия. -В любом случае, — снова прочищает она горло. — Я хотела зачитать тебе пару отчетов о мелких происшествиях, случившихся на днях, но… их написал Август, так что… -Эй! — восклицает мужчина, когда она бросает ему кипу бумаг. -Они все еще слишком длинные, чрезмерно описательные и просто переполнены слишком большим количеством информации, — говорит Руби безответной женщине, игнорируя надутые губы коллеги. Она прекрасно помнит, как Эмма не раз жаловалась ей на то, что отчеты Августа действуют сильнее любого сонного проклятия, поэтому, учитывая нынешнее бессознательное состояние подруги, Эмма, вероятно, не будет возражать, если сегодня они пропустят их чтение. -Все, что тебе нужно знать, это то, что Фасилье ввязался в пьяную драку с Вейлом в «Кроличьей норе» из-за какой-то девчонки, а мистер Гослинг был застукан Матушкой Гусыней со своей любовницей, и теперь его машина в ремонте. -Знаешь, я много работал над этими отчетами, — бормочет Август, сидя в кресле у кровати. -Тогда в будущем, пожалуйста, не работай слишком много и не напрягайся, — мило улыбается Руби, а затем говорит. — Это единственный раз, когда я говорю это тебе или кому-то еще, так что лучше прими это к сведению, Август. Скорее как ребенок, чем как взрослый, Август нарочито громко начинает жевать попкорн. Сдержав смешок, Руби внутренне вздыхает и вновь обращает внимание на их босса, который не был с ними. -Пока я не забыла, Эмма, вчера нас навестил Джет. -Джет? — Лерой делает паузу в жевании. -Старые привычки, — пожимает плечами Руби. В любом случае, Руфио пришел в участок. Думаю, ты будешь рада узнать, леди-босс, что после уборки… эм, искусства… -Шлангов, — уточняет Лерой. -…которые он намалевал у административного кабинета в прошлом году, директор Вайнер разрешил ему вернуться в школу в прошлый понедельник. -Он также хочет поработать в участке добровольцем летом, — говорит Лерой, даже не пытаясь скрыть неодобрение в своем хрипловатом голосе. — Этот маленький ублюдок утверждает, что хочет учиться на полицейского, как только закончит школу. -А учитывая, что никто из нас не проходил никакого формального обучения, я не знаю, с чего начать его обучение, — Руби опускается на кровать с такой же грацией, как одиннадцатифунтовый слон. Она сдерживает вздох. -Я сказала ему, что если он действительно серьезно настроен, то должен сначала отработать месяцы на общественных работах. Он должен стереть с лица земли все, что он успел наделать; начать заглаживать свою вину перед горожанами, если он хочет, чтобы его уважали, когда он наконец наденет значок. -Чертовски верно, — ворчит Лерой, ерзая на своем стуле, словно все еще ощущает призрачную стрелу в заднице, которую когда-то заработал, гоняясь за Руфио по лесу. -И раз уж мы заговорили о Руфио, я также предложил Джексону работу диспетчера. У него не будет ни значка, ни звания; он будет скорее обычным оператором на линии, правда. Он пришел просить меня о работе, и я подумала, что могла бы помочь бедному парню; у нас есть средства после того, как Уортингтон увеличил наш бюджет. -Кумовья, — кашляет Август. -Никаких скрытых мотивов, клянусь, — отрицает она. -Ммм, — язвит Лерой. — Никаких скрытых мотивов, да? А как насчет романтических? -О, заткнись, — огрызается Руби на гнома, чувствуя, как пылают ее щеки. — Кстати, я встречаюсь с пожарным, — снова обращается она к Эмме. — Все пока только началось, так что нечего рассказать даже. -За исключением того, что у него эмоциональный диапазон, как у зубочистки, а еще то, что он выглядит, будто его лицо превратили в фарш, — фыркнул Лерой. -Внешность — это еще не все, и он просто застенчив, — хмурится Руби. — Джо — ангел. -Я думал, ты не веришь ни в рай, ни в ангелов? -Ну, в ад и демонов я тоже не верю. Кстати, о ее новом парне… -Нам лучше уйти, — она смотрит на часы и вздыхает, глядя на время. — Прости, Эмма, но из-за несчастного случая с Эшли и щипцами для завивки волос в прошлом месяце Мэри Маргарет решила, что городу необходимо провести еще одну профилактическую беседу о пожарной безопасности в мэрии. Все государственные служащие обязаны присутствовать. -Время на поспать и пожрать, — практически мурлычет Лерой, поднимая руки и потягиваясь, на его губах играет самая ленивая ухмылка. — Вуди, ты принес еще закуски? -Читос. -Думаю, этого хватит. -Не волнуйся, я буду держать их в узде, леди-босс. — Руби устало выдохнула, поднимаясь с кровати. — Увидимся завтра в это же время за ежедневной порцией сплетен маленького городка, хорошо? -Кстати, они просили передать, что они немного задержатся, но Мэри Маргарет и Дэвид все равно заглянут к тебе, чтобы почитать газету и посмотреть с тобой телевизор. — Август тоже встает, забирает пустое ведро из-под попкорна и бросает его в мусорку у стола. -Просыпайся скорее, — Лерой похлопывает Эмму по ноге поверх одеяла. — Нам нужно, чтобы ты как можно скорее вернулась в участок, сестренка. -Потому что Руби стала слишком много заставлять нас работать. Это просто уже какое-то рабство, — насмешливо шепчет Август. -Да, — соглашается Лерой. — И я говорю это как гном, который раньше добывал пыль для Синей бесплатно. Натягивая куртку, Руби в сотый раз закатывает глаза: еще несколько месяцев наблюдения за этими двумя умниками, и у нее появится ощущение, что глазные яблоки вылетят из головы. Она задерживается на несколько мгновений под видом завязывания шнурков на ботинках и позволяет двум мужчинам пройти вперед. Как только они закрывают за собой дверь подвала, Руби выпрямляется и, как делает это каждый день, наклоняется к Эмме и целует ее в лоб. -Лерой прав, понимаешь? — тихо прошептала она, сжимая руку подруги. — Ты нужна нам. Без тебя работа в полиции вдвое скучнее и вдвое утомительней. Кроме того, я думаю, что наша консультантка по магии предпочла бы работать с тобой, а не со мной или парнями. Так что не мешай нам всем и поднимай свою задницу с кровати, хорошо? И когда ее обостренный слух улавливает шаги, отдающиеся эхом сверху, Руби засовывает руки в карманы малинового пиджака, поворачивается на каблуках и просто улыбается. Последние несколько месяцев Реджина старалась свести нахальство к минимуму из-за большого количества людей, входящих и выходящих из ее дома, но у нее все равно есть способ дать людям понять, когда они перестают быть желанными гостями. Один из таких способов — надеть туфли на шпильках и топтаться по кухне… -Твоя девушка снова ведет себя пассивно-агрессивно… — заговорщически шепчет Руби своей спящей подруге. -А ты, как обычно, бездельничаешь, — оживает рация у кровати. — Идите уже, мисс Лукас. …подслушивать их с помощью приклеенной к изголовью кровати радио няни — еще один способ дать понять, что она здесь больше не желанна. -Как пожелаете, ваше величество, — ухмыляется Руби. — Увидимся завтра.

***

Запись# 48 Сегодня тот самый день. Я планировала написать эту вещь, мою последнюю запись, вчера вечером. Но как бы я ни старалась, слова не шли. Я ошибалась; начинать трудно, но заканчивать гораздо труднее. Прощание никогда не бывает веселым. Поэтому я просто сидела в чулане и смотрела на чистый лист, пока батарейки в фонарике не сели, и моя «комната» не погрузилась в кромешную тьму. Я просидела там черт знает сколько времени, широко раскрыв глаза и впитывая тишину. Помню, я подумала, что мне лучше привыкнуть к этому, понимаешь? Быть в темноте, я имею в виду. Через несколько часов я буду видеть только это. …черт. Прости, если это слишком мрачно. Я планировала закончить свою «историю» на более счастливой ноте или, по крайней мере, с горько-сладкой надеждой, но это полная противоположность счастью; здесь все какое-то дерьмовое, без приятностей, и практически без надежды. Так что… давай я попробую еще раз, хорошо? Генри, Надеюсь, ты не сердишься на меня. Помнишь, я сказала тебе, что хочу дать тебе все самое лучшее и светлое будущее? Сейчас, или никогда. Я бы хотела сказать тебе, что реальная жизнь похожа на один из твоих комиксов, что люди так же непобедимы (и так же уморительно бессмертны), как парни вроде Гончего Эджа. Но жизнь несправедлива, и сказать тебе обратное — значит соврать. Это просто суровая правда, которую ты должен понять и принять, верно? Это отстой, но мы не можем быть супергероями (хотя большинство из нас старается). Так что не вини никого, не держи зла на людей. Не переживай за меня, даже не расстраивайся из-за того, как я закончила свою жизнь. У меня есть ты. У меня есть твоя мама. Я получила свой счастливый конец. Я прожила полную жизнь, и теперь, ближе к концу, я рада сказать, что она что-то значит. Так что, поверь, я ни о чем не жалею. И я должна поблагодарить за это тебя. Спасибо, что нашел меня, парень. Спасибо, что отправился в Бостон и постучал в мою дверь. Спасибо, что притащил мою задницу сюда и вернул меня домой. Ты — самое лучшее, что я когда-либо могла привнести на эту землю, и я чертовски горжусь тем, что являюсь одной из твоих матерей. Люблю тебя. И Реджина, Я даже не буду спрашивать, злишься ты или нет. Я знаю, что злишься. Но я не могу и не буду извиняться за то, что сделала. А также за то, что собираюсь сделать через несколько часов. И я знаю, что сейчас я не в том положении, чтобы просить тебя о чем-то, но, пожалуйста, мне нужно, чтобы ты пообещала мне одну вещь… Живи своей жизнью, старайся быть счастливой. Хорошо? Не позволяй моим действиям — неважно, насколько я знаю, что ты с ними не согласна — быть напрасными. Не только меня волнует, будешь ты жить или умрешь, слышишь? Генри любит тебя, а нашему сыну сейчас, как никогда, нужна мать. Поэтому, пожалуйста, пожалуйста, как бы ни было заманчиво, не поддавайся тьме снова. Я узнаю, если ты это сделаешь. И если это случится, я буду преследовать тебя до последнего. Потому что, будь то в виде ожерелья или в виде чертова призрака, бродящего по твоему подвалу, я всегда буду рядом. Я всегда буду с тобой. Ты никогда не будешь одинока. Мне нужно поскорее собрать вещи и покинуть хижину, но в духе полной откровенности я не могу закончить эту запись, не сообщив тебе, что… Каждый раз, когда я отмахивалась от твоих метких колкостей… Каждый раз, когда я подыгрывала тебе и говорила в ответ колкости… Каждый раз, когда я улыбалась, когда ты называла меня идиоткой… Я влюблялась в тебя все больше и больше. И я знаю, что должна была сказать это раньше, но лучше поздно, чем никогда. Прощай, моя королевская заноза в заднице. Я люблю тебя.

***

-Идиотка, — пробормотала Реджина, позволяя пальцам обвести неразборчивые, похожие на куриные каракули надписи, и со вздохом закрыла блокнот, тот самый, который другой разносчик пиццы принес к ней домой на следующее утро после того, как они отвезли Эмму в больницу. Это было несколько месяцев назад; самая мрачная зима, которую когда-либо переживал город, а теперь официально наступила весна. Она сбилась со счета, сколько раз перечитывала дневник, сколько раз просматривала каждую запись в одиночестве, а иногда и вместе с сыном. Но от постоянного перечитывания легче не стало ни на йоту. Дочь Снежки и ее прекрасного принца — отнюдь не Шекспир, но женщине удается вызвать в Реджине чувства, которые она не в силах даже осознать, не говоря уже о том, чтобы привыкнуть к ним. Она ранит самым глубоким образом, но в то же время поднимает настроение самым неожиданным образом. Это удручающая двусмысленность, которую она привыкла ассоциировать с такой безумной личностью, как Эмма Свон. -Ты должна знать, Эмма, что каждое мое пренебрежительное замечание… каждый мелкий спор, который я затеяла… каждое оскорбительное имя, которым я тебя называла… это были мои способы ответить на твою чистую любовь. Перед ней сменяются подсвеченные цифры. Начало второго ночи. Реджина снова вздыхает. Каждую ночь всегда в одно и то же время. Несмотря на то, что она ложится в постель в десять, просыпается она всегда после полуночи. Изо дня в день одно и то же: она лежит минуту, охваченная паникой, а потом прижимает к уху радио няню и проверяет, нет ли звуков дыхания. Она всегда будет слышать ровное дыхание, без сбоев, но все равно натягивает халат, надевает тапочки и спускается в подвал. Тревога, сжимающая грудь, утихает только тогда, когда она собственными глазами видит, как вздымается и опадает грудь Эммы. Однако вместо того чтобы вернуться наверх, она всегда задерживается. Задержаться — значит устроиться в кресле рядом с кроватью и прочитать одну-две записи, а может, и больше, перед тем как лечь спать. Бывают моменты, когда она даже не поднимается, когда Генри, встав утром с постели, обнаруживает, что она просто сидит, не обращая внимания на проходящие часы из-за отсутствия окон в подвале. Возможно, сегодня этого не произойдет, потому что, глядя на мигающие цифры на будильнике, Реджина подавляет зевок и осторожно кладет блокнот на его обычное место на прикроватной тумбочке. Однако вставать она не собирается. -Думаю, сирень начнет цвести на следующей неделе, — ведет она светскую беседу, поворачиваясь боком к Эмме и упираясь головой в спинку кресла, поджав под себя ноги. — Бутоны уже начинают формироваться. Она переворачивает руку блондинки и, не задумываясь, начинает выводить пальцем ленивые круги на ладони Эммы. Не обращая внимания на ее ласки, вторая женщина лежит так же неподвижно, как и прежде. -Так что, если хочешь увидеть их цветущими, моя дорогая, тебе лучше взять себя в руки и проснуться, — продолжает она. — Если бы вы так сильно хотели увильнуть от своих обязанностей, шериф, я бы придумала способ получше, чем продолжительный сон. Она прижимает палец к пальцу Эммы и просто смотрит на свою молчаливую собеседницу. -Кстати, сегодня воскресенье. Пол будет здесь после обеда со своим шахматным набором, как обычно, — делится она. — Я уверена, что ты будешь очень рада узнать, что на данный момент я выиграла все партии. Но пока у тебя не разболелась голова, принцесса, я также должна сказать тебе, что у меня нет никаких сомнений в том, что он позволил тебе выиграть в тот раз. Редкая улыбка дергается по краям ее губ. -Ты умеешь заводить самых странных, но самых верных друзей, ты знаешь это? И как бы мне ни казалось это занудным, полагаю, я должна быть благодарна за это. Иначе тебя бы здесь не было. Мягкое жужжание на мгновение привлекло ее внимание — это ожил обогреватель, и из потолочного вентиляционного отверстия хлынул горячий воздух. Опустив ноги на пол, она выпрямляет позвоночник и закрывает глаза, заставляя себя сосредоточиться. Слова Пола звучат в ее голове. Частичка Эммы теперь навечно связана с ней. И если она сможет воспользоваться этим фактом, ей больше не придется вытягивать энергию из Белого рыцаря, чтобы заставить свою магию работать как надо. Внутри нее, в самой ее сердцевине, находится ее собственная миниатюрная Свонская батарея. И вот она делает глубокий, спокойный вдох и думает об Эмме. О том, как эта женщина обладает удивительной способностью разобраться в хаосе, который представляет собой ее магия, и стабилизировать ее способности, стабилизировать ее саму. И когда она находит свой центр, ту маленькую частичку Спасителя, которая не дает ей покоя, Реджина вызывает к жизни свое любимое заклинание. Когда она открывает глаза, на ее ладони лежит огненный шар, его жар отражается от ее кожи. Улыбка, растягивающая ее губы, почти такая же яркая, как пламя, танцующее перед ее глазами. С большей практикой она сможет творить и более сложные виды магии. Например, заклинание переноса энергии. Она сжимает руку в кулак, и огненный шар рассеивается в воздухе. -Поцелуй истинной любви, возможно, не удался, дорогая, — пробормотала она, вставая на ноги и ласково поглаживая лицо своей спасительницы. Но я найду способ разбудить тебя, даже если это будет последнее, что я сделаю. Наклонившись, она целует розоватые губы Эммы. А потом еще раз. И еще. И еще один, чтобы пожелать спокойной ночи во второй раз. Она уже на полпути к лестнице, когда ее уши уловили странный звук, и по позвоночнику пробежал холодок. -Ты все делаешь не так… — говорит хриплый голос. Реджина не успевает сделать шаг. Сердце подпрыгивает к горлу, когда она видит ярко-зеленые глаза, смотрящие на нее с кровати. -Просто хочу сказать, ваше величество, что в этом мире магия действует по-другому. Если ты хотела разбудить меня поцелуем, то, возможно, тебе следовало использовать язык. -Ты идиотка, — всхлипывает Реджина. Протянув к ней руку, Эмма лишь улыбается. И эта ее ленивая ухмылка настолько ослепительна, что у Реджины затуманивается зрение. -Я знаю. Я тоже тебя люблю.

***

Сегодня четырнадцатое апреля. Обычное воскресенье в сонном Сторибруке, штат Мэн; день, который должен был бы быть незначительным в общей схеме вещей. Но это не так. Далеко не так. Потому что где-то в самом сердце Миффлин-стрит бывшая Злая Королева и храбрейший из Белых Рыцарей наконец-то обрели свое счастливое начало. Сегодня четырнадцатое апреля. Переломный момент в истории Сторибрука и один из самых счастливых моментов в жизни Реджины Миллс. И сказка продолжается: королевская заноза в заднице, ее любимая идиотка и куча поцелуев. С языком.

***

-Твои поцелуи все еще слюнявые… -А у тебя ужасный запах изо рта. -Я была в коме, а какое у тебя оправдание? -Не с кем было практиковаться. -…справедливо. -Что на тебе надето? Моя пижама? -…да. -Так соскучилась по мне? -О, заткнись. -Я просто беспокоюсь о своей пижаме. -Если тебя так волнует, что я ношу что-то твое, дорогая, то почему бы тебе просто не сделать что-нибудь с этим? -Например? -Реджина не будь тугодумкой. -Идиотка. -Твоя идиотка.