Он остался один

Дима остался один. Концертная площадка опустела, люди обходили его стороной, косо смотря на то, как студент прижимает к себе порванную тетрадь. Мало ли на свете поехавших? А дождь всё лил и лил. Волосы стали мокрыми, намокли тетрадные листы. Каждый из них содержал в себе что-то, что делало Олежу Олежей, но теперь это не имело никакого смысла. Сломанная нога болела, рука, держащая костыль, сжала его до белых костяшек и онемения пальцев. Второй костыль вообще упал на землю. Дима продолжал смотреть в одну точку. Даже не в точку — в пустоту. То опустошение, которое у него было с момента заселения в общагу, давило на мозг, потрясало душу, заставляло сердце биться сильнее. Дима правда предпочёл бы, чтобы оно остановилось. Дождь хорошо скрывал слёзы — Дима не умел нормально плакать. В моменты сильного эмоционального потрясения он не рыдал навзрыд, а сразу предпринимал попытки решить проблему или забыть о ней на какое-то время. Потом охватывали молчаливые, никем невидимые слёзы. Дима чувствовал, как они катятся по щекам. Он легко мог спутать их с дождём, но жжение в глазах и носу не позволяли это сделать. Сзади доносятся шаги. — Сядь в машину. Дима не предпринимает никаких попыток стереть мокрые дорожки с щёк. Какой смысл, если их всё равно не видно? — Дмитрий, простудишься. Громкий голос пробирает до мурашек и вызывает раздражительность — Сядь в машину, — повторение, как для маленького котёнка, которого учили командам «сидеть», «лежать», «умри». Дима уже столкнулся со смертью один раз. Физической. С моральной он сталкивался не меньше тысячи раз, но именно эта смерть, настигнувшая его в этот момент, была самой болезненной. Говорят, что после смерти остаётся лишь кромешная темнота, нет никаких чувств, эмоций, переживаний. Тогда почему, сука, так больно? Дима устал. Он устал столько чувствовать, стрессовать, ощущать невыносимую боль внутри себя. Негромкий вздох где-то сверху почти становится поводом для нового нервного срыва. Но Дима останавливает себя. Разве Антон виноват? Виноват ли он в том, что Дима такой придурок? Когда на плечо опускается чужая ладонь, её тепло чувствуется даже через бесконечные слои ткани куртки. Дима вздрагивает. Дрожь не прекращается. Замедленная реакция на стресс — это хорошо. Разве что, в каких-либо ужастиках или боевиках, где тебе грозит опасность и сидеть на месте некогда. Адреналин бушует в крови, голова раскалывается, дыхание не восстанавливается, а становится только быстрее. Антон дрожь почувствовал. Он не знал, что происходит с Димой. Но примерно понимал, что он чувствует. Потому что сам проходил через такое. Взгляд падает на порванный конспект, когда-то принадлежащий Олеже. Из головы всё ещё не выходил крик — нет, звериный рык — Димы. Его выпученные от ярости глаза, оскал рта. Активная жестикуляция руками. Антон и правда думал, что Дима не выдержит и ударит его костылями. Антону всё ещё неудобно, что он довёл Дмитрия до такого срыва. Антон поддерживать не умеет вообще. Вместо приободряющих слов он не мог даже жестами показывать, что вот — он рядом, он поддержит. Но рука, которая находилась на плече Димы, вдруг показала — Антон рядом, Антон поддержит. Дима полным отчаянья движением стирает слёзы ладонью. Потом хриплым и уставшим голосом, в котором нет ни намёка на злость, произносит: — Убери руку. Но Антон, будто издеваясь, сжимает его плечо сильнее. — Разберусь. Где-то в глубине души Диме хочется вырваться, сжать руку Антона в своей до хруста, услышать невыносимый крик, причинить ему боль и улыбаться, смотря на его мучения. Но он ничего из этого не делает. Диму на месте удерживает его тело. Ноги не двигаются, один костыль продолжал лежать на земле, руки не поднимаются. Он опустил их несколько минут назад — точно также умерла его надежда на возвращение Олежи. У Димы никого нет сейчас. Была Оля, которая, Диме казалось, понимала его лучше всех. Но она причинила ему боль неосознанно, понятия не имела, что она угробила своего брата во второй раз. И она… не поверила ему. Спасибо, что хоть дурку не вызвала. Раньше был сам Олежа, выполняющий роль «яжматери». Его нравоучения бесили до крупных ссор и криков, но Диме Олежа по-прежнему был дорог и хотел его вернуть. Казалось бы, надоедливый призрак исчез. Не будет больше никаких поучительных лекций, духоты. Никто не станет ругать за то, что пьёшь слишком много энергетиков и куришь. Не нужно искать убийцу, выполнять желания, ебать себе мозги. У Димы нет долга перед Олежей. Он мог спокойно отпустить его и забыть. Мог. Но не хотел. Хотел бы Олежа, чтобы Дима и Антон помирились? Ответ приходит незамедлительно. Подкрадывается на корки сознания и твердит Диме сжать костыль сильнее. Антон резко протягивает свою руку к нему. Кладёт на его пальцы, сжимающие костыль до боли. Какая-то неведомая сила заставляет Диму разжать ладонь. Сила Антона? Его немое «Я знаю, что ты чувствуешь, и поэтому тебя не оставлю», выражающееся в мягком прикосновении руки к ладони, почти что выдавило ещё одну слезу. — Вот так, — звучит совсем шёпотом, чтобы не спугнуть и не взбесить. Между ними сейчас образовалась тонкая нить доверия, и рвать её на начальном этапе было бы преступлением. Антон отпускает руку Димы. Берёт костыль, лежащий на асфальте. Протягивает Диме. — Пойдём. И Дима действительно идёт. Антон идёт рядом с ним. — Я тебя всё ещё ненавижу. На языке Димы это почти что признание в симпатии. Просто по-другому не умеет. Антон, усмехнувшись, произносит: — Это взаимно, Дмитрий. Дима всё ещё оставался один. Но, возможно, с Антоном будет не так одиноко.