слабости

***

Опущенный в воду, клинок шипит, твердея. Податливое железо в руках кузнеца дрожит, смягчаясь снова. В этом воспоминании Цзин Юаню, кажется, около двенадцати, немногим младше Яньцин сейчас. Он видит себя отчетливо, как будто это не отражение в воде и не голограмма прошлого вечноживущих и перерождающихся каждый отмерянный цикл. Но и в этот раз память истончается, как клинок, по которому ударяет снова и снова Инсин. Его глаза горят огнем любимого дела, этот огонь греет. В этом воспоминании на губах кузнеца - улыбка, волосы цвета свежего снега. Имя сейчас уже кажется почти забытым, теперь его новые спутники зовут его иначе, но как и в случае с Дань Фэном, память сегуна подводит его. Границы времени стираются, размываются водой, прячущей под собой корни Древа. Хотя, ‘подводит’, не слишком верное слово. Он скорей дает самому себе право на маленькую слабость. Позволяет себе ‘вспомнить’. Поддаться слабости и отпустить ее, дав место новой. Слабостей у сегуна, что правда, немало. Птицы, цветы, шахматы, клинки, сакура, большие кошки, покачивающиеся на ветру фонари. Он любит поспать после обеда и хорошее вино. Красота и хрупкость природы занимает его более мужской или женской. Леность и неторопливость созерцания - его неизменные атрибуты теперь. Время - все, что у него есть, и все, чему он по-настоящему служит. Ему нравится, что единственного ученика он учит искусству клинка как учил бы самого себя. Терпеливо, с отдачей, с гордостью. Его слабость проявляется и здесь - он многое позволяет Яньциню, чего никогда не было позволено Учителем ему самому. Она была бескомпромиссна и строга. Он - мягок и снисходителен. Слабость ли это или одно из проявлений любви? Важно ли это? Относятся ли бывшие спутники к слабостям, ему все равно. Круговорот событий на Лофу будит его, как ледяной душ. Как разбуженный горящей веткой в бок тигр, Цзин Юань вспыхивает. Пусть и знает, что прогорит, как спичка. Он слетает с привычной оси, теряется, не знает, куда двигаться дальше. Знает лишь, что его клинок давно затупился, а белоснежные волосы кузнеца опалила порча Мары, окрасив их в вороново крыло. Блэйд резок и нетерпелив, в его движениях появилась незнакомая доселе грубость, как будто все что он делает - это нетерпеливо отрывает куски от ускользающей из его пальцев реальности. Когда Цзин Юань отдается ему перед тем, как снова отпустить на сотню лет - это почти больно. Блэйд не крупней и не сильнее физически, но он как будто, в отличие от Цзин Юаня, лучше ‘помнит’ как пользоваться телом. Своим и чужим. Его покрытые бинтами руки сжимают бедра Цзин Юаня, почти складывая его пополам, в глазах только тлеющие угли. Сегун знает, что зажечь это пламя ему не под силу, но это и не нужно. Угли, шипя, сыпятся на его обнаженную кожу, прожигая до костей, выгибая его, руки в поисках опоры вцепляются в края столешницы, так что дорогое дерево натужно трещит. Этого слишком много, - вся леность и неторопливость прогорает за секунды, как сухая бумага, брошенная в костер. Он впервые за годы по-настоящему чувствует свое тело - не тело, а распоротая клинком плоть, и распадается, окровавленный, бедра дрожат, между ног стекает мокро и горячо, бесстыдно. Как ветер, раздувающий пламя на иссушенном засухой поле, Блэйд молча проглатывает Цзин Юаня. Слабость это или нет, сегуну совершенно плевать. Кончая под обвитой бинтами рукой, он кричит от удовольствия - и этот крик отбрасывает годы его жизни назад, мотая катушку пленки, вращая планеты по оси, так что он проваливается в глаза Блэйда, как когда-то в глаза Инсина и знает - имя это просто имя. Огонь и угли - суть одно. Белое и черное в мягких прядях - оттенки одной и той же бессмертной проклятой пустоты, которую носит в себе ковавший его клинок кузнец. Для всего приходит свое время, отдавая сегуну приказ. Приказы времени, как и порча Мары - неизбежны. Слабость или нет - но что Цзин Юань научился делать за годы жизни, так это заканчивать любую шахматную партию, даже заведомо проигрывая. С Дань Хэном иначе все. И время, и воспоминания. Он сменил не только имя - Дань Фэн растворился в драконьих водах, послушно перешел на следующий круговорот вечной жизни Старейшин, оставив на своем месте совсем мальчика. Со своей жизнью, выбором, семьей, друзьями - и Путешествием по бесконечным рельсам. В его сансаре сегуну Лофу места быть не должно вовсе. Цзин Юань видит его вихрастую макушку издалека и, если бы мог, то остановился бы. Но он не останавливается. Дань Хэн стоит к нему спиной, и ветер треплет его одежду, того же бирюзового цвета моря, что отложился в воспоминании Цзин Юаня о беловолосом кузнеце и драконе. В водной глади под его ногами рябит отражение огромного драконьего хвоста - и сегун не может оторвать глаз. Буквально. Его как будто затягивает в водоворот, созданный одним лишь вдохом огромного существа, что древней всей воды на Лофу. Если бы он мог, он бы прикоснулся к нему. Но не касается. Лишь встает рядом, руки за спиной, и смотрит на воду. Что видит в ней этот тихий юноша? Видит ли в ней дракона, заслоняющего собой горизонт? Видит ли доверчиво подставленную ему под удар спину Цзин Юаня в битве у корней Древа? Видит ли, почему они совпали как кусочки паззла, созданные идти в бой рука об руку? Видит ли пламя, разгорающееся внутри сошедшего с оси времени тела Цзин Юаня? Он спрашивает. И Дань Хэн отвечает: - Себя. А теперь и вас. И это кажется таким простым. И одновременно сложней всего, что было до этого. Цзин Юань тонет. Вода глаз Дань Хэна, смотрящего на него снизу вверх, заполняет легкие, плещется в горле - и он не может вымолвить не слова. Поэтому говорит Дань Хэн. Его слова режут отстраненным «я не он и не буду им», его слова почти греют неувереным «откуда-то я знал, что делать», его слова вымывают почву из-под сапог Цзин Юаня. Дань Хэн зовет его на Экспресс, когда «все это закончится» и его друзья отправятся дальше. Просто. И прозрачно. Как будто его жизнь как раз-таки прочно встала на свою ось после встречи с Блэйдом и прошлым. Сошедший же с орбиты сегун захлебывается. Как котенок, брошенный в пруд, он нелепо барахтается, не в силах даже кричать о помощи. В сансаре Дань Хэна сегуну Лофу места быть не должно вовсе. Но сам Дань Хэн, очевидно, считает иначе. И, в отличие от Цзин Юаня, его слабости так малы, что лишь рябь на гладкой поверхности напоминает, что они у него вообще есть. Он даже и целует Цзин Юаня первым. Это ли не идеально. Прямо там, у воды. Его руки дрожат, но он как будто сам себя толкает вперед. Слабость - это точно не про него, мягко улыбается Цзин Юань. Направляет. Придерживая ладонями лицо, углубляет поцелуй, проталкивая язык между зубов. Тут же встречает сопротивление - и это тоже идеально. Дань Хэн как натянутая тетива под его пальцами, он одновременно пытается сделать шаг назад - и вцепляется пальцами в нагрудник Цзин Юаня, не отпуская. Он и на вкус как вода - чистый и свежий, Цзин Юаня перетряхивает как от электрического разряда при воспоминании о том, как Повелитель Лун вращался в воздухе, разлетаясь каплями, невесомый и наполненный силой. Это пьянит хлеще вина и жжет сильней, чем тлеющие угли прошлого на голой коже. Он вдруг ощущает давно забытое желание. Обладать. Брать. Держать. Как будто отвлекись он на секунду - на шахматную партию или пение птицы под окном - и Дань Хэн утечет сквозь его пальцы, уведенный за собой рельсами, Первопроходцем, Блэйдом или кем угодно, незнакомым сегуну. Эта мысль заставляет его разорвать поцелуй - и Дань Хэн ошалело моргает, его подведенные красным глаза выглядят влажными и расширенные зрачки пульсируют. Цзинь Юань держит его пальцами за подбородок, не давая отвести взгляд - и вода закипает. Опусти туда руку - та пойдет волдырями, обожженная. И Цзин Юань ныряет. Да, слабостью здесь и не пахнет. Мальчик извивается в руках Цзин Юаня, как будто его кожа - влажная и скользкая чешуя морского чудища, уходит от прикосновений и одновременно жадно ищет их. Цзин Юань тихо смеется, в шутку чуть прижимая тело Дань Хэна к простыням - и шутка тонет в вспыхнувших возбужденным румянцем щеках. Он прижимает снова, сильнее - и собственная улыбка становится почти хищной - глаза напротив смотрят с вызовом, как будто они на поле битвы, как будто их силы достаточно равны, чтобы это проверить. И Цзин Юань проверяет. Крепко держа тело под собой, проталкивает колено между ног, не давая себе передумать, обхватывает сухими горячими пальцами влажный, подрагивающий член - и Дань Хэна буквально подкидывает, выгибает в немом крике. Никто не делал этого раньше, бьется вдруг в зашкаливающем пульсе Цзин Юаня. Он знает наверняка. Никто. Он двигает пальцами - и они тут же намокают, притираясь по венам крепче. Он хочет быть нежным, неторопливым, но его душит алая пелена - чужая плоть под пальцами пульсирует, Дань Хэн жмурится, царапая ногтями простынь, инстинктивно сводит колени - и Цзин Юань снова разводит их, оставляя влажный след на правом. Мальчишка плавится под ним, кусает губы, хрипит, пока наконец не сдается - стонет на выдохе, толкаясь в руку Цзин Юаню. Звук, который он издает, льется в уши раскаленно, и это точно не капитуляция - когда капитулируешь, не тянешь к себе так требовательно, вцепившись ногтями в предплечье. Когда капитулируешь - не целуешь так жадно, что Цзинь Юань захлебывается собственным стоном от неожиданности. Как будто Дань Хэн тоже думает о том, что Цзин Юань может исчезнуть. Как будто тоже хочет, чтобы эта партия не заканчивалась. Пальцы Цзин Юаня липко проводят вниз - и он чувствует, что Дань Хэн долго не продержится. Его дыхание почти теряется где-то в глотке, он прижимается лбом к плечу Цзин Юаня, сжимаясь весь, - и разгибается как лук, выпустивший стрелу - откидывает голову, извивается под уверенной рукой на члене, и кончает - молча, краснея, заливая пальцы Цзин Юаня густой и вязкой спермой. Не пытаясь стереть хищную улыбку с лица, сегун думает о том, что Дань Хэн в его руках будет кончать так часто, что его семя станет совсем прозрачным. Как вода. Дань Хэн спит так крепко, что кажется, можно стучать в барабан у него под ухом - не проснется. Но Цзин Юань боится даже дышать в полную силу. Он находит странным смотреть на спящего человека - и переводит взгляд в окно, где на ветру подрагивают ветки любимого дерева. На ветке спит птица. Время, замершее, начинает двигаться вновь - и Цзин Юань ощущает, как его снова ставит на рельсы вечного бега вперед. Только отчего-то теперь он ощущает и что-то еще. Желание остаться и посмотреть, куда бегут эти рельсы. Пусть это и будет очередной огромной слабостью. Ведь у мальчишки, спящего рядом, слабостей гораздо меньше. И если Цзин Юань - одна из них, значит, так желает само время.