Цена безумства

      — Твоя сила растет даже в смертном теле, это мне по душе.       «А она у тебя есть?» — колкий вопрос звучит лишь в мыслях, пока внешне Кэйа выражал такое равнодушие, на какое только был способен.       По кабинету расходилось тихое эхо, а тусклым освещением служила одна длинная белоснежная свеча на золотой подставке, пламя которой колыхалось от слабого дыхания смертного.       — И поэтому тебя ждет... особая судьба, можешь не сомневаться. Я не забыл о словах, данных тебе в нашу первую встречу.       Глаза Дотторе недобро сверкнули, а голос был таким скользким, даже липким. Проникающим под кожу, так что по спине пробежал холодок. Но Альберих был вынужден стерпеть собственное волнение, исполнив в знак благодарности и уважения грациозный реверанс перед Господином, точно зная, как неравнодушен он был к утонченной изящности мальчишки, а улыбка придала ему очарование, взбудоражив мертвую кровь. Кэйа так старался скрыть свое волнение, наивно полагал, что умеет контролировать эмоции, но биение собственного сердца ему было не подвластно. Вампир скользнул взглядом по фигуре парня, отмечая каждую мелочь, переменившуюся в нем, точно следя за реакцией тела на свой голос и непозволительно двусмысленные слова. Дотторе отчетливо слышал его сбивчивое дыхание, как пульс учащался, выдавая настоящие эмоции смертного. Но скрыть свою душу ни один человек был не в силах. Мужчина видел его истинные эмоции, словно читал ярко пропечатанные буквы в книге, лежавшей перед ним. Вытягивал нити контекста, находя самую суть между строк без показной шелухи и обмана. И это веселило бессмертного.       — Но готов ли ты? — насмешливый вопрос был задан лишь с одной целью — задеть ранимое самолюбие мальчишки.       — Готов ко всему, чего пожелает мой Господин, — Альберих покорно склонил голову, бегло глянув на своим побелевшие от напряжения пальцы. Руки предательски дрожали, как бы он ни старался сохранять спокойствие.       — Не сомневаюсь, — глаза вампира голодно сверкнули.       Мужчина поднялся со своего места, плавно обойдя стол кругом. Он подошел к Кэйе, сдерживая яростное желание хищника заставить разорваться от страха и без того быстро бьющееся сердечко загнанной в угол жертвы. Вдыхал его приторный запах, искренне любовался точеным контуром, без сомнения, аристократического лица. Протянув к нему руку, Дотторе подцепил подбородок юноши кончиком острого когтя, отчего Альберих слабо поморщился и был вынужден приподнять голову. Он знал: ему не позволено отводить взгляд. Не позволено шевелиться и, если бы это было возможно, даже дышать. Губы мальчишки были приоткрыты, словно притягивая к себе, маня своим жаром. Такие яркие, сладкие, так и напрашивающиеся на самый развратный поцелуй. Любой вампир на месте Прародителя сейчас бы сходил с ума от жажды, чувствуя запах молодой крови и зная, какова она на вкус из нежных, пухлых губ подростка. Вампир наклонился к лицу Кэйи, оказавшись неприлично близко. Горячее дыхание опаляло его пергаментную кожу, отчего зрачки мужчины расширились, почти полностью скрыв багровую радужку.       Ухмыльнувшись, он повел когтем вниз, по нежной коже на шее, у самых ключиц коснувшись тела подушечками пальцев. Кэйа вздрогнул от холода, но не двигался с места, ожидая приказа. Он не мог себе признать, что чувствовал самый настоящий ужас, давно забытый еще в детстве, ведь вполне логичная и давно ожидаемая мысль теперь кричала внутри него: Альберих больше не фаворит Дотторе, а его личная игрушка.       И тут Прародитель резко отстраняется, одним коротким движением руки приказав Кэйе оставить его. Не помня себя от мимолетного счастья, что кошмар закончился, Альберих быстрым шагом выбежал из кабинета, тут же бросившись в свою комнату. Пусть лучше он побежит и разгонит кровь по венам, чем его волнение будет так явно заметно в спокойном теле.       Спасительная дверь подзывала к себе, так что парень открыл ее быстрым ударом ноги, из-за чего она с жалобным скрипом закрылась за ним. Стало так душно, что хотелось сорвать с себя всю одежду, отчего Кэйа распахнул окно своей комнаты, начав жадно глотать холодный воздух. И он даже не заметил, как сильно щипало его глаза еще в коридоре. Почувствовав влагу, он коснулся тыльной стороной руки скулы и тут же стер крупную слезу, но за ней потекла новая. А потом еще одна. И горло сдавливало все больнее, но Альберих словно не мог издать и звука. Сипло дышал, пока гортань забивалась горечью от слез, и ничего не мог с собой поделать.       Беспомощность впервые оказалась настолько болезненной.

***

      «Наш бизнес разрастается, будьте уверены»       От лжи в горле до тошноты скребло. Так глубоко и мерзко, что с этим ничего нельзя было сделать. Сок, которым недавно давился Дилюк, будто стоял в глотке, отдавая приторным апельсиновым привкусом. Одурманенные взгляды все еще ощущались под кожей, а восторженный смех, сопровождаемый такой неуместной похвалой и восхищением, смешались в один единый аккомпанемент шума.       «Открытие первого бара уже вот-вот настанет»       Перед глазами стоят чеки и торопливые выписки. Каждый долг, каждый документ, каждая копейка из семейного счета, утекающая, как песок сквозь пальцы. Он прекрасно помнил, каких усилий ему стоило распределение финансов, сколько ночей ушло на пересчеты. Воздушные замки Крепуса физически не могли иметь связи с реальностью: еще чуть-чуть, и вся их семья бы обанкротилась, как по щелчку пальцев.       «Да, конечно, мы выбираем лучшее вино, мой сын прекрасный сомелье»       Тошнота подкатила к горлу. Отец даже не знал, что его родной сын не пьет алкоголь. Он не видел, насколько сильное было отравление после количества выпитого вина на принудительной дегустации. Еще несколько дней Дилюк не мог даже встать с кровати, пока Крепус пропадал у своего «хорошего знакомого» еще всю оставшуюся неделю. Ему не было дела до сына ни тогда, ни после.       «Он прекрасный наследник».       Как смешно. Что даже бровь нервно задергалась. Наследник чего? Пустого кошелька и притона для пьяниц? Дилюк был сполна сыт пустыми обещаниями Крепуса о счастливом будущем. Нет, даже не ему: он давал слово жене. Клялся, что готов на все, лишь бы их семья всегда была счастлива. Но теперь это «счастье" скатилось до бутылки спиртного. Все его амбиции отныне зациклены на мнимом умиротворении и недостижимой цели, маячившей где-то далеко за облаками. Отец стал тенью самого себя, и наследовать Дилюку уже попросту было нечего.       И вот дорога впереди, а позади настоящее, которое никогда не будет одним целым с Дилюком. Он шел, чувствуя, как галстук сдавливает его горло, не давая дышать. Рука сама потянулась к тугому узлу, и как только давление ослабло, парень набрал побольше воздуха в грудь и шумно выдохнул.       Начищенная до блеска обувь промокла от грязи, а штаны были измазаны маркой травой в поле, только-только поднявшейся после сильного дождя. Холод пробрался под одежду, но даже так было гораздо комфортнее, чем под десятками взглядов незнакомых людей, пока отец под градусом выдает все свои планы на бизнес, сваливая всю ответственность на плечи Дилюка.       Алкоголь, алчность, лживость и лицемерие. Он был сыт этим сполна. Пачка сигарет, купленная из-за импульсивного решения утром, оттягивала карман будто бы нарочно привлекая к себе внимание. Пальцы подрагивали от схлынувшего напряжения, а ноющая боль в спине не проходила. Он не мог расслабиться, как бы ни старался дышать и успокаивать себя одними и теми же пустыми мыслями. Дилюк прекрасно понимал, что это ему не поможет.       И Рагнвиндр достал из кармана пачку сигарет, рваным движением сорвав с нее упаковочную пленку. Парень вытащил всего одну, задумчиво разглядывая ее. Запах табака показался, на удивление, приятным. Кажется, он был с примесью, но угадать нотки ароматизатора Дилюк уже не мог.       Зажигалка лежала в том же кармане еще с самого утра, будто там ей и было самое место.       Поджав губы в кривой усмешке, парень и вовсе сорвал с себя галстук, швырнув его как можно дальше в траву, а первые несколько пуговиц с трудом расстегнул. Ему было холодно и душно одновременно, так, что голова кружилась, как от крепкого алкоголя, выпитого залпом. Сигарету удалось зажечь не с первого раза: руки совсем не слушались Дилюка. Он сделал первый рваный и чересчур глубокий вдох, отчего сразу же с хрипом закашлялся, а на глазах проступили слезы. Дым с болью резанул глотку, на секунду будто и вовсе перекрыв доступ к кислороду, но горький привкус на языке показался странно приятным. Проглотив вязкую слюну, парень сделал совсем слабую затяжку.       Ему хотелось разочарованно швырнуть сигарету, потому что никакого расслабляющего эффекта он не ощутил. Тем не менее, дрожь в руках ослабла, а со следующей затяжкой напряженные плечи опустились. После еще нескольких — боль в спине будто пропала. Он сжал сигарету, будто сейчас она была его единственным спасением, и сделал еще несколько неглубоких затяжек, все никак не переставая наслаждаться таким давно желанным, пусть и фальшивым, умиротворением. Шаг стал легче, ощущение ветра на лице ярче: Дилюк просто шел вперед, пересекая поле по затоптанной тропинке, отдаляясь от поместья и остатков «цивилизованного общества».       Нервный смех сорвался с его губ, постепенно становясь громче. Парень запрокинул голову, словно позволяя осеннему ветру колко хлестать его по бледным щекам. Всего на мгновение, но ему стало так легко, словно позади его никто не ждал. Мешая грязь носками ботинок, Дилюк позволил себе не думать ни о чем, лишь отдаваясь всем своим естеством этими блаженным секундам, дав себе обещание, что запомнит их навсегда. Было смешно совсем искренне, по-настоящему. Просто... потому что он почувствовал себя счастливым? Ветер объял его целиком, пробираясь под одежду. Он развеивал горький дым, унося его бесконечно далеко вперед, в самое небо, вместе со всеми тревогами. И это колючее чувство холода, мелкая гусиная кожа, вязкая слюна с табаком или биение сердца, свист в ушах или шелест сухой травы: все было наполнено жизнью. Неидеальной, естественной. Свободной.

***

      Ледяная когтистая рука скользила по напряженному бедру, нарочно его царапая. Извращенная ласка становилась все откровеннее, когда подступала, словно совершенно случайно, к паху. Дотторе был непозволительно близко к Кэйе: вдыхал запах его волос, слышал сердцебиение, чувствовал страх. Тягуче и приторно он слегка наклонял голову парня, когда хотел сделать глоток. Касался мягкими губами, почти не вонзая клыков, чтобы приносить меньше боли, после чего мог лишь с большей силой оставить очередной укус, выбивая из зажатой грудной клетки болезненный стон. Альберих вздрагивал, мелко дышал, поджимая губы, когда мерзкая рука Прародителя давила на внутреннюю часть бедра, будто заставляя слегка раздвинуть ноги, когда Дотторе переходил грань, начиная слизывать кровь с шеи напряженными языком, будто играясь с воспаленными ранками от укусов.       Кэйа стискивает зубы, терпит. Дыхание старается держать ровное, так что увлеченный вампир даже и не замечает перемены. Страх быстро сменялся гневом, делая кровь терпкой на вкус. Стоило Кэйе хоть немного разозлиться, как Дотторе отстранился, а парень мог наконец свободно выдохнуть, позволяя себе лишь слегка сменить положение на более удобное.       — Не дергайся, я еще не закончил, — приглушенно, но отчетливо и напористо приказал Прародитель, когда смертный попытался сдвинуться в сторону.       И после этого влажный, липкий язык вампира проходится от плеча до самого уха Кэйи, опаляя его разгоряченную кожу холодом до мелких мурашек. Желудок сворачивается в тугой узел от ощущения влаги, а перед глазами рисуются во всех подробностях картины происходящего. И все же Альберих не смеет шевелиться. Тошноту он проглатывает также покорно, как и кипящий, горький гнев. Он не знал, чувствовал ли его эмоции Дотторе, да и ему было все равно: пока вампир доволен, оставалось лишь терпеть, стиснув зубы. Сердце замирало на долю секунды, когда клыки раз за разом пронзали израненную тонкую кожу, пальцы белели от напряжения, сжимая мягкие подушки дивана, а затем вздох облегчения, срывающийся на стон, так что самому становилось тошно.       Прародитель довольно окидывает взглядом парня, наблюдая за тем, как его грудь часто вздымалась, а сквозь приоткрытые губы выходили жаркие вдохи и выдохи. Румянец на щеках был совсем бледный, но, тем не менее, даже такая малость будоражила мертвую кровь вампира. Дотторе убрал за ухо Кэйи влажную прядь волос, довольно ухмыльнувшись, после чего смертный, наконец, смог встать, вдохнув полной грудью. Спина неприятно затекла, но на лице Альбериха не проскользнула ни единая эмоция. Ничто не могло его выдать, кроме сердцебиения.       — Отдохни, восстановись, совсем скоро у тебя не будет на это времени.       Кэйа покорно поклонился и, не помня себя, бездумно добрел до своих покоев, на этот раз даже не слыша колкости вампиров. Может быть, на этот раз их даже не было. Медленно, но все же обитатели гнезда привыкали к смертному в их рядах. Шептались за спиной все реже, чаще говоря о «даре", значение которого Альбеих не мог и не хотел понимать. Он устал гадать, что ждет его завтра, и какой конец встретит его жалкая жизнь.       Взгляд сам упал на бокал вина и полупустой кувшин с такой до боли необходимой сейчас жидкостью, способной лишить рассудка на время, чтобы ускорить завершение этого дня. Алкоголь был выпит залпом, так что из глаз вышибло слезы. Кэйа привык к ощущениям, но истерзанное снаружи и изнутри горло каждый раз болезненно реагировало, между тем, приводя парня в чувства. Расслабляясь, он позволял себе дышать спокойно, ведь каждый день, каждую секунду смертный был обязан следить за любой мелочью: как часто бьется сердце, как сильно он взволнован. Эмоции запирались под замок, раздирая изнутри грудную клетку. Ненависть не утихала, словно только она подпитывала истощенного Альбериха, не давая ему умереть. И свой гнев Кэйа давно привык глотать по вечерам, как горькое вино, вкус которого отдавал металлом.

***

      Как наивно было полагать, что после учебы в колледже был хоть один шанс отделаться от безумных планов отца.       Свобода оказалась лишь иллюзией, Дилюк хорошо выучил этот урок. И потому возвращаться к привычным отчетам, но теперь уже реальным, для него было не более, чем серой обыденностью.       По задумке отца все же был открыт один бар, и вполне удачно. Посетители быстро нашлись, содержание помещения не врезалось в края бюджета, поставщики проверенные и товар по приемлемым ценам. Словом, все было так, будто Крепус осознал свои ошибки, хотя в этом Дилюк очень сомневался. Он более охотно поверит в то, что состояние их семьи резко перестало позволять разгульно жить, и это послужило стимулом к настоящей работе, а не только к активному изображению деятельности.       Рагнвиндр устало воздохнул, на секунду словно потерявшись. Обстановка была такой привычной, но запахи, окружавшие его, шум и люди —все чужое. Но главное — здесь не было отца. По собственному желанию или нет, Крепус практически полностью исчез из жизни сына, успев того пристроить администратором в своем баре, да и то должность стала лишь формальностью. С первого дня было ясно, что ответственность из жизни Дилюка никуда не денется. Он взял на себя роль бармена, найдя что-то особенное в изготовлении напитков. Он невероятно тонко разбирался в ингредиентах, филигранно точно вымеряя каждый. Жизнь с праздным отцом наградила тонким обонянием и прекрасным знанием всех возможных сортов алкоголя, а после нескольких масштабных дегустаций и их вкус навечно остался в памяти Рагнвиндра. Это было ему на руку, лучшего качества для бармена и быть не могло.       Но администратор — практически владелец, особенно в случае юноши. Со многими вопросами он разобрался в первый же день, грамотно распределив обязанности, бюджет и время. Можно сказать, он чувствовал себя в своей стезе, с горькой ухмылкой понимая, что спустя годы внутренней борьба, смирился, приняв действительность. Может быть, отец и правда знал, что будет для него лучше? Чушь, но не без доли истины. Невозможно начать новую жизнь, привыкнув к тесноте золотой клетки.       Поэтому и ненавистная новая реальность быстро стала старой обыденностью.       Устало закрыв свой ежедневник, Дилюк потер переносицу и размял затекшие руки. По привычке выполнив простой набор действий: выключить лампу, встать, придвинуть кресло к столу, взять куртку с вешалки и закрыть дверь на ключ, парень покрутил между пальцами увесистый брелок в форме жетона с надписью «Jack Daniel's», сперва не обратив внимание на ругань в баре.       Звонкий девичий голос перебивал глухое бурчание охраны, которая, казалось, даже не могла и слова против вставить в возмущенные восклицания девушки. Заинтересовавшись в происходящем, Дилюк уже был морально готов к тому, что к ним пробрался подросток ради выпивки или для встречи с дилером, парочку которых Рагнвиндр приметил уже в первые дни и не стал вмешиваться, решив, что это не его дело, а их клиенты только возрастут.       Когда парень вышел за пределы служебного помещения, его взгляд зацепился за ярко-розовые, растрепанные волосы низенькой девушки. Внешне ей было сложно дать больше пятнадцати лет, хотя, вполне возможно, что она была старше.       — Вы не имеете права выставлять меня! Я пришла по объявлению!       Дилюк тихо прикрыл за собой дверь, чтобы не прерывать реплики девушки, но охрана сразу же его заметила, и теперь все внимание было вмиг обращено на администратора.       — Выслушайте меня хотя бы вы!       Парень сам не заметил, как его на его губах дрогнула улыбка: сообразительная девочка, сразу поняла, что он не простой работник. После повисшей паузы Дилюк смутился от требовательного взгляда больших изумрудных глаз и жестом отозвал охрану подальше. Напряжение в помещении заметно спало, и это было хорошо видно по тому, как свободно начала дышать девушка. Ее красные от волнения щеки добавляли ее виду какой-то особый шарм, внушая уверенность в серьезности ее намерений.       — Конечно, я весь внимание. Кажется, вы что-то говорили про объявление? Хотите устроиться к нам на работу?       От уважительного обращения к себе девушка окончательно растерялась, пытаясь подобрать слова. Для храбрости она поглубже вдохнула и сжала кулаки, будто прибавив своему виду немного грозности.       — Да, все верно. Я хочу работать у вас барменом.       — Как вас зовут?       — Диона, — девушка на секунду потупила взгляд, а затем продолжила смотреть прямо в глаза собеседнику с еще большим рвением.       — Прошу прощения, за бестактный вопрос, но это важно: сколько вам лет?       — Шестнадцать...       Дилюк уже хотел было прервать ее, стараясь как можно более вежливо улыбаться, но Диона не позволила ему заговорить, начав активно жестикулировать руками, выражая явный протест.       — Но через месяц семнадцать! Послушайте, мне очень нужна эта работа, больше меня никуда не берут. То график не подходит, то дресс-код. И зарплаты мизерные! Иначе я не смогу заплатить за обучение!       — А ваши родители? — Рагнвиндр старался сохранять формальность в голосе и речи, понимая, что девушку перед ним нельзя воспринимать, как ребенка. Она явно ожидала общения с ней на равных.       — Только отец. Безработный, пособие маленькое для такого. Уходит на бухло, — последнее слово было сказано с особенной ненавистью в голосе.       — Тем не менее, вы пришли на должность бармена? — парень не мог отрицать, что Диона заинтересовала его еще сильнее.       — Ночная смена, удобный график, чтобы совмещать с учебой. Это лучше, чем официантка или уборщица, так что выбирать не приходилось. За барной стойкой я... хотя бы буду в безопасности.       — Но для этой работы необходимо хорошо разбираться в алкоголе.       — Знаю. Была возможность понять, что к чему. Я собираюсь поступить в кулинарный колледж. Думаю, от этого будет польза.       Дилюк не ответил, задумался. Не о Дионе и даже не про ее историю, так сухо сказанную. Он вспомнил, насколько знакомой была боль девушки, звучавшая в каждом ее слове, и как сам всегда был вынужден вести себя, словно он давно взрослый и удрученный жизнью. Как, несмотря на состояние семьи, приходилось, порой, выживать в тех реалиях, что подбросил ему отец. И настойчивость девочки перед ним вызывала не смех или снисходительность, а настоящее уважение. Рагнвиндр сразу же понял: никто не сможет искренне прочувствовать ее горе, а многие и вовсе могут не поверить. Она наверняка обошла уже не первый бар, и не везде «собеседование» проходило гладко, судя по наспех стертым подтекам туши под глазами и желтоватом синяке на скуле.       — Пройдете небольшой экзамен от меня, и место бармена — ваше.

***

      — Больно... мне так больно... умоляю...       Горло терзало острыми осколками изнутри, и Альберих даже не чувствовал, что исцарапал себе кожу в кровь. Бледный, дрожащий, не способный сдерживать слезы. Его тело било в ознобе, он едва мог связно говорить. От соленой влаги кожа раскраснелась, покрылась мелкими трещинками. По губам скатывались тонкие струйки слюны, принявшей темно-коричневый, почти бордовый оттенок.       Громкий гул в ушах больше не напоминал биение своего сердца, он превратился в беспорядочные толчки где-то внутри грудной клетки, эхо от которых больно било по голове. Перед глазами мелькали, как крохотные соколки, воспоминания. Вокруг него словно вились лозы короткой и безрадостной жизни, продлевая и без того невыносимую агонию. Он просто жалкий смертный, и всегда им был. Жажда власти? Какая глупость. С самого начала Кэйа знал, что не станет наравне со своим пленителем. Ведь такого просто не бывает: испуганная пташка в золотой клетке никогда не покинет пределы своей темницы.       «— Примите мою кровь, Господин» — собственные слова эхом повторяются в мыслях, заставляя сердце болезненно вздрагивать. Он помнил то головокружение, чувство пустоты во всем теле, будто он падал в пропасть. И жгучую горечь крови вампира на языке, от которой нутро выворачивало наизнанку.       — Я знаю.       Сквозь пелену слез Кэйа едва разобрал, как перед ним шевельнулась тень. Судороги тошноты вновь сковали ослабшее тело, отчего Альберих согнулся в хриплом и сухом кашле. Кровь алыми крупными каплями брызнула на грязную, липкую от пота рубашку, потерявшую былую аристократическую белизну.       — И это прекрасно.       Дрожь пробила тело с новой силой. Отчаянно цепляясь за стремительно покидающую тело жизнь, Кэйа старался выровнять свое дыхание, комкая на груди тонкую шелковую ткань. На губах оставался землистый привкус сырости: он не мог подняться с холодного каменного пола, утыкаясь лицом в грязь, когда спазмы становились совершенно невыносимыми.       Он пал ниже, чем животное в хлеву. Его втоптали, как жалкого червя, во влажную землю, и та словно поглотила его целиком.       Но один-единственный звук Кэйа услышал отчетливо и даже громко. Звонкое падение густой, такой желанной капли рядом с его лицом, заставило неестественно выгнуться, когда острые клыки прорезались сквозь кровоточащие десна, а глаза стали поблескивать, потеряв свой естественный голубой оттенок. Не в состоянии контролировать себя, Альберих, содрогаясь всем телом, потянулся к бордовой капле, стремительно впитывающейся между камней, пока ему в челюсть не уперся носок ботинка.       — Ты же совсем не такой, зачем тебе эта мелочь, когда я могу дать намного больше?       От одного только металлического запаха и колкого привкуса в горле зрение Кэйи прояснилось, хотя пока что горячие слезы не переставали жечь уголки глаз и раскрасневшиеся щеки. Холодная рука коснулась его скулы, неестественно нежно начав очерчивать контур худощавого лица. Дотторе словно поглаживал воспаленную от лихорадки и боли кожу, зная, что это доставит Альбериху долгожданное наслаждение после той агонии, что он испытывал меньше, чем три дня подряд.       Вампир подхватил Кэйю под грудную клетку, приподнимая его с пола, но тот повис на нем, словно тряпичная кукла, хрипло постанывая от пульсирующей боли в голове. Прародителю становилось жарко от одного вида ослабленного мальчишки, но стоило ему представить, что до такого состояния его довела мертвая кровь, он был готов рычать, будто дикий зверь, вновь и вновь вонзаясь клыками в пергаментную кожу смертного, не в силах устоять перед сладким нектаром, заставлявшим биться умирающее сердце. Альберих видел его горящие глаза, они преследовали его даже если он прикрывал веки, пытаясь игнорировать неизбежное. Дотторе оттянул голову Кэйи за волосы на затылке, вынудив того запрокинуть ее назад. От этого изнеможденные, потрескавшиеся от сухости губы приоткрылись. Дыхание становилось все слабее: смертный сгорал изнутри.       Но ледяная кровь не позволила ему навсегда закрыть глаза. Тягучие, вязкие струйки обволакивали воспаленное горло, и хватило всего секунды, чтобы острые клыки вновь пробились сквозь десна. Не то с шипением, не то с протяжным стоном, Кэйа впился в запястье Дотторе, с жадностью разгрызая связки и вены на его руке, так что хруст и тошнотворное чавканье заставляли его сладострастно подрагивать всякий раз, как столь необходимый яд брызгал из новой раны.       Огонь внутри стал жарче, внизу живота будто стягивались раскаленные угли, а дыхание перехватывало в приятных, доводящих до истомы судорогах. Яркие вспышки перед глазами, шум внутри, в самой душе, что сейчас рассыпалась в пыль, покидая оскверненное тело, оглушали. Они почти обездвижили Кэйю, пусть и принесли ему спасение. Он не видел и не слышал ничего. И перед тем, как кануть во тьму, он лишь чувствовал, как последняя одежда на его теле рвалась. Как холод подвала вызвал мурашки по всей коже. Альберих навсегда запомнил когтистые руки, сжимавшие ягодицы. Язык на напряженном животе, укусы там, где их не вытерпел бы ни один живой человек. Ледяную плоть внутри себя и влажный, горький язык, заткнувший уста в немом вопле.

***

      Холод на улице пробирал насквозь, так что, казалось, даже кости заскрипели внутри. Зима в этом году выдалась отвратительно морозной, но Бармен всего лишь собирался избавиться от накопившегося мусора. Единственный плюс — в это время практически исчезал смрад на заднем дворе. По крайней мере, в сравнении с душным летом, Дилюк мог не прикрываться и почти свободно дышать через нос. Швырнув мешок на небольшом расстоянии, Рагнвиндр растер замерзшие ладони, но пальцы отказывались его слушаться. Весь день его сердце не отпускала когтистая, назойливая тревога, схватившая его практически за горло, стоило только выйти на улицу, оттого и согреться было просто невозможно.       Поежившись от морозца, пусть и на самом деле это были мурашки от ощущения, будто чей-то взгляд вцепился в спину, Дилюк приобнял себя за плечи и попытался растереть их. Возвращаться внутрь не было никакого желания: посетителей мало, с ними справится и одна Диона. Тем более, что она показывает свое мастерство во всей красе. Ее коктейли заставляли вновь и вновь возвращаться к барной стойке, чтобы отдать свои деньги. Впрочем, именно для этого ведь и существует «Рассвет».       От духоты отапливаемого помещения в совокупности с разгоряченными пьяницами у Рагнвиндра голова шла кругом. Он прижался спиной к кирпичной стене, поодаль от черного входа, пытаясь привести в норму дыхание. Воздух будто бы не мог выйти из легких, грудную клетку сдавило, и она отказывалась ровно и глубоко вздыхать. Вконец сдавшись, Дилюк вполголоса ругнулся, попытавшись вновь растереть почти что задеревеневшие бледные руки. Эффекта это действие не возымело, да и в целом тепла не принесло.       Звук. Скрип? Нечто странное, едва уловимое, где-то совсем рядом и одновременно далеко.       Дилюк инстинктивно отшатнулся в сторону и почувствовал, как спиной уперся во что-то. Или в кого-то. Резко обернувшись, бармен сразу же пригнулся, ожидая удара, и это спасло его: длинные острые когти резанули пустоту в нескольких сантиметрах от глаз парня, там, где должна была быть его шея. Но от мощного удара жестким носком ботинка в живот Рагнвиндр не успел увернуться, он даже не ожидал его. Как и не мог представить, что когда-то в жизни ощутит на себе всю тяжесть земного притяжения, когда от удара об асфальт из легких вышибло остатки воздуха. В глазах потемнело, как по щелчку, и зрение не возвращалось сразу. Звездочки мерцали вокруг, и, шипя от боли, бармен выгнулся, пытаясь подняться на ноги, но очередной толчок в грудь, только менее резкий, повалил его обратно. От удара затылком в ушах появился писк, а волосы стали влажными и точно не от грязного снега.       Все еще видя перед собой только темные пятна, Рагнвиндр отчетливо почувствовал, как над ним навис... мужчина. Определенно он. Фигура была крупная, намного выше. Широкие плечи и огромная ладонь, задавшая рот бармена так, что укусить было просто невозможно, но Дилюк все равно отчаянно пытался это сделать. Он схватил нападавшего за воротник куртки, вцепившись настолько сильно, что точно его порвал резким движением. Попытки оттолкнуть мужчину не увенчались успехом, Дилюк даже не мог сдвинуть его с места, а на удары коленом сумасшедший над ним не реагировал, будто не чувствовал.       И бармен совершенно не слышал его дыхания. Ни хрипа, ни тяжелых вздохов. Ни звука. И когда зрение прояснилось, от пронизывающего, хищного взгляда сердце замерло. Глаза мужчины горели неоном, и от них веяло могильным холодом. В этом свете не было ни капли тепла, ни единой эмоции кроме голода и злобы в чистом ее виде. Оранжевые, идеально однородные, будто не живые. И острые, как иглы клыки, обнаженные в животном оскале.       Секундная боль в районе шеи, перешедшая в жар по всему плечу. Рука на губах сдержала вскрик, из-за чего вырвалось только сдавленное мычание.       Но все прекратилось также мгновенно, как и началось. Нечленораздельный вопль оглушил Дилюка похлеще удара о землю, а запах гнилого жареного мяса пробил до желудка, тут же вызвав рвотный рефлекс. Почувствовав, что хватка существа ослабла, Рагнвиндр со всей силы отпихнул его от себя и отполз в сторону, увидев, как меж лопаток нападавшего торчит столовый нож, а из раны на спине и от лица шел дым. С визгами, хромая и шипя, оно унеслось прочь, исчезнув далеко среди домов.       — Первый раз, да? — знакомый голос быстро привел в чувства.       Перед Рагнвиндром стояла Диона. Напряженная, испуганная: это было видно по ее широко раскрытым глазам, но отчаянно старавшаяся сохранять самообладание.       — Что?       — Напали впервые? Удивительно. Вас спасла цепочка. Я думала она из платины. Разве серебро носят с вашим статусом?       — Спасибо, — привыкший к язвительности девушки, Рагнвиндр пропустил ее слова, зная, что так много сарказма она использует только если очень взволнована.       — Спасибо посуде: сплав без примесей, могло и не сработать, — как ни в чем не бывало, Диона поднялась по лестнице к двери, приоткрыв ее, и вполоборота спросила, — вы идете? Или ждете следующего вампира? От вас кровью несет.

***

      — Нет, пожалуйста! Умоляю! Не надо!       Сорванные связки и надрывные рыдания впервые ласкали слух. Кэйа замедлился, занеся руку с острыми когтями над изможденной девушкой. Ее колени и локти уже были изодраны до мяса и забиты песком с арены, на которой сейчас они находились. Наверняка эти раны невыносимо горели от боли, но недостаточно сильно. Совсем, совсем слабо, не так, как она была этого достойна. И рука с размахом рассекла лицо жертвы, оставив глубокие борозды даже в ее черепе. Капли крови, попавшие на губы, опалили их живым огнем, отчего по венам растеклась раскаленная лава могущества.       И следующий порез пришелся по горлу, чтобы прервать этот истошный, булькающий крик, лишенный того изящества и искренности от жалобной мольбы.       Альберих поднес к лицу окровавленную руку, медленно обволакивая ее голодным взглядом. Он с наслаждением коснулся кончиком языка густой, темно-боровой крови на своих когтях, жаждая большего. И истерзанное тело его уже не интересовало. Оглушительный хохот «зрителей» подстегивал броситься на следующую жертву, вызвать еще больше восхищения, ведь Альберих был создан для этого. Это его судьба, его слава. И только его могущество. Он слышал каждый шорох, каждый вздох и шелест. Чувствовал страх, видел его трепыхающуюся ауру и не мог устоять перед ярким огнем жизни, раздражавшем до такой степени, что хотелось выдрать его из груди жалкого смертного вместе с сердцем, выжав из него кровь до последней капли.       Остался последний. Последний из двадцати. Он валялся в грязи, суматошно уверяя себя в том, что не способен подняться и побороть страх. Оправдывая свою слабость влиянием существа перед ним. И даже страдания жены не заставили его опомниться о наваждения. Он ничтожно затыкал уши руками, отворачивался и всеми силами отрицал то, что видел.       — Слабак, — прошептал на ухо пленнику Кэйа, в мгновение оказавшись позади него.       Вампир схватил почти безвольное тело за глотку, не встретив никакого сопротивления, и до хруста сжал шею, отшвырнув тело в сторону. Вампиры бурно рукоплескали, если так вообще можно было назвать те звуки, что они издавали. Альберих оскалился, упиваясь ощущением клыков: как они упирались в губы, по началу даже будто мешались, казались не своими, чем-то инородным, но теперь... Только доказывали его превосходство.       — Т-ты монстр.       Кэйа даже почувствовал укол обиды за то, сколь банально это прозвучало. Клише любого фильма: злодей получает силу и делает то, что прописано ему сюжетом, а слабые людишки трясутся в страхе, цепляясь за свои ложные знания об этом мире и такие фальшивые понятия как «черное и белое», наивно причисляя себя к «добру». Альбрих обернулся, увидев, что одна из его жертв выжила. Старик, совсем немощный и исхудавший от голода, лежал в луже собственной крови и придавлен телами других убитых.       — Благодарю за комплимент. Этого стоила моя жизнь.       Годами выработанная вежливая улыбка, предназначенная для одной цели — соблазнять и восхищать, сейчас внушала панический страх, когда острые клики обнажались, открывая истинную суть Альбериха. Проследив за реакцией старика, вампир рассмеялся, стоило ему заметить слезы в уголках глаз, и замахнулся ногой. С хрустом он проломил череп пленному, не оставив ему ни единого шанса на выживание, а после обвел взглядом арену, залитую кровью, и поглубже вдохнул ее запах. Он стоял в глотке, металлом стелился по языку, лаская сухое от жажды горло.       Острый взгляд метнулся в сторону Дотторе. Прародитель смотрел свысока, но не мог скрыть собственное удовлетворение от происходящего. Испытывал ли он гордость? Кэйа сомневался, и в насмешку размашисто поклонился, так что хвост его волос коснулся земли, и выпрямился, нагло и лукаво улыбаясь.       «Смотри на меня, наслаждайся тем, что сам сотворил»       Сколько бы крови не было выпито, жажды не угасала, а ярость в сердце становилась в сотню раз сильнее. Сохранять самообладание было чертовски сложно, когда зверь так и рвался наружу. Умолял, требовал и приказывал, чтобы его отпустили, но пока не время...       «Это твой дар. И ты не представляешь, как ошибся, передав его мне. Потому что теперь у меня нет ни единого повода останавливаться»

***

      Глубокий вдох. Рука делает плавное, тягучее движение, раз за разом повторяя один и тот же точный замах. Сердце бьется ровно, руки напряжены. Контур упругих мышц прорисовывается под обтягивающей черной водолазкой. Капелька пота очерчивает надбровную дугу, скользя по переносице и падая с кончика носа.       Дилюк вытирает влажное лицо тыльной стороной ладони, а затем вновь возвращается к упражнениям, крепко сжимая в руке мачете. Его лезвие переливается в тусклом свете нескольких лампочек под потолком. Блестит, даже сияет, когда Рагнвиндр делает замах, но будто не рискует разгоняться, придавать силы своим движениям. Еще не понимает, как должен себя вести, куда направлять тело. Это было так странно: пустота зала давила, а происходящее казалось отчасти смешным. Он не мог попросить помощи у какого-либо учителя, полагаясь лишь на собственные чувства и знания, собранные за короткий срок.       Но все же Дилюк не останавливается, пытаясь с каждым движением усовершенствовать свои пасы и выпады.       Чуть выше руку, немного согнуть в локте. Может, поработать над стойкой? Устойчив ли сейчас он?       В неумелых руках мачете станет не защитой, а твоим врагом, как и любое оружие — Рагнвиндр это прекрасно понимал. И потому, сделав глубокий вдох, он принял решение закрыть глаза. Встав в центре зала, бармен выпрямился, прислушиваясь к собственному дыханию. Он внимательно следил за любыми звуками. Биение сердца, поскрипывание вентиляции, сигналы и скрежет шин с улицы, приглушенный толстыми стенами. Но сосредоточился Дилюк на своем теле. Подняв руку, он следил за тем, чтобы сердце билось ровно, не сжималось от паники: все ли верно он делает? А стучало уверенно, бойко и сильно.       Шаг, выпад, замах, удар. Подчиняясь одному порядку действий, Дилюк не торопился набирать темп. Он старательно следил за скачущем по телу напряжением, равновесием, осанкой. Солоновато-пыльный запах зала бодрил, оседая на кожу. Тугой комок нервов где-то в пояснице медленно распадался, когда ноги стали увереннее стоять на земле, твердо чувствуя опору под ногами. И тогда вместо пустоты в мыслях, Рагнвиндр почувствовал, как глубоко внутри разгоралась смелость, рождая опасные, но заманчивые картины в голове, как головы вампиров отлетают в стороны, а их тела падают на землю, более не представляя опасности. Как черная кровь течет по блестящему лезвию. И сердце стало биться сильнее, сделав удары жестче. На губах ощущался призрачный привкус опьяняющего ликования и силы.       Дилюк окончательно завлек себя фантазиями, раз за разом смотря на баталии, а его движения между тем поражали своей четкостью в каждом взмахе. Ни минуты замешки, только скорость — единственный путь к спасению в схватке с вампиром. Если ты не в состоянии опередить его удар, то значит не сможешь выжить. Этот урок Дилюк усвоил со своего первого нападения, и долго корил себя за медлительность, когда в глаза бросался укус на шее. Его спасло везение, но в следующий раз надеяться на удачу было бы слишком глупо.       Страх отчаянно пытался ухватиться за загривок, вызвать леденящий душу холод, но Рагнвиндр забивал его как можно глубже внутри себя каждым тяжелым замахом, пока все тело не становилось напряженным, как струна, но не забитым, а подчиненным идеальным контролем.       И глаза его сияли кровавым блеском даже сквозь карие вкрапления, стоило Дилюку остановиться.

***

      Стук в дверь — лишь из притворной вежливости. Не дожидаясь ответа, Кэйа вошел в кабинет Дотторе, будто нарочно качнув в изящном изгибе бедром. Движения плавные, еще более кошачьи, чем до обращения. Сладкая ухмылка на губах, в руке бутылка вина, покрытая тонким слоем пыли. Альберих без сомнения выбирал ее долго, точно выискивая определенный год. Алкоголь в гнезде пользовался популярностью, многим он напоминал о том времени, когда они еще могли дышать. И Прародитель был не исключением: даже у такого древнего вампира найдутся в прошлом личные памятные даты.       — Только тебе позволено отвлекать меня в это время, наглец.       — Ваш наглец, — колко ответил парень, подчеркнув интонацией свою принадлежность Дотторе. — И без меня вы уже не можете наслаждаться покоем, как раньше.       Ядовитая усмешка сквозь острые зубы, от которой раньше Кэйю бросало в дрожь. С придыхание и замиранием сердца он ждал, когда клыки вонзятся в его кожу, не заживающую от ран, как когтистые руки до боли сожмут бедро, заставляя смертное тело стонать в мнимом удовольствии.       Смеется, будто по привычке коснувшись собственной шеи: больше на ней нет ран, а кожа гладкая, будто шелк без единого изъяна. Неторопливо Кэйа развязывает атласный шнурок на белой рубашке, обходя кругом Дотторе. Прародитель замер, прикрыв глаза, пока Альберих невесомо касался его, окутывал своим терпким запахом. Разливал вино по бокалам, дразнил шелестом одежды, словно случайно поправляя вырез на рубашке.       Разве Кэйа ошибся, выбрав бессмертие? Нет, он лишь сделал то, что должен был. Он был достоин этой силы, иначе Дотторе не сохранил бы ему жизнь. Имел бы до потери сознания, не давая возможности залечить раны. Прародитель видел в мальчике его внутреннего демона, но… Как же он ошибался.       Альберих сел на письменный стол, подхватив полный бокал вина. Расплескал несколько крупных капель на себя, после чего рассмеялся, игриво притянув мужчину ближе. И он не смел отводить взгляд от искрящихся алых глаз. Свободной рукой Кэйа медленно спустил с плеча край рубашки, оголяя манящую шею и ключицу. Без страха и абсолютно нагло прижался к паху Дотторе, обхватив того бедрами. Незаметно он скрестил ноги, еще немного подтянулся, отчего у вампира снесло крышу. С голодным, почти утробным и приглушенным рыком он впился в губы Альбериха, больно сжимая их, царапая острыми зубами до крови.       — Быстро учишься, — хрипло прошелестел Прародитель над ухом Кэйи, убирая с плеча парня мешающиеся локоны.       Но Альберих только посмеивался, сделав глоток вина, пока Дотторе был занят его шеей. Синие, яркие глаза почти почернели, когда мужчина начал рвать на груди рубашку, а его напряженный пах упирался между ног Кэйи. Клыки заметно стали длиннее, опасно поблескивая в приглушенном свете.       — Не представляете, насколько, — прошипел в ответ молодой вампир, с силой вонзив свои клыки в шею Дотторе и сжав его руками и ногами стальной хваткой.       Прародитель среагировал мгновенно: вцепился в торс парня, силясь его отодрать от себя, но Кэйа лишь углублял укус. Он оттолкнулся от стола, перевесив Дотторе, и когда тот пошатнулся, потеряв равновесие, ухватился за его шею еще крепче, сдавливая ее изо всех сил и не смея останавливаться. Кровь Прародителя была будто гнилая, холодная, тягучая, как мед. Одновременно горькая и опьяняющая, она будто сопротивлялась, не хотела покидать тело древнего вампира. Когти Альбериха впились в кожу Дотторе, пока тот пытался сбросить его с себя, и у него это получилось: он ухватился за плечо парня, проткнув то почти насквозь. Ослепленный болью, вампир зашипел и был вынужден отстраниться, на что мужчина смог швырнуть его подальше от себя. Парень упал прямо на кофейный столик, переломив его по полам. Изо рта от хриплого кашля брызнула черная кровь, а по полу тянулся грязный след, ручьем стекающей по его плечу отравы, питавшей тело бессмертного.       — Как ты посмел? — отчеканил Дотторе, подходя к раненому фавориту и ныне предателю. — Забыл, кому ты обязан за эту силу? Кто дал ее тебе!?       За те годы, что Кэйа провел в плену, он понял одно: отвечать — значит пресмыкаться и подчиняться. И губы по привычке искривились в холодной усмешке даже сквозь тупую боль. Взгляд метался по фигуре Прародителя, пока рука незаметно потянулась к рукояти кинжала, торчащей из высокого сапога.       — Ты должен был умолять меня о пощаде, как и все, но я сохранил тебе жизнь. Ничтожество, обреченное на смерть, почувствовало силу, и решило, что способно вершить правосудие?       Кровь Дотторе уже расходилась по жилам Альбериха. Он ощущал ее мощь, его сердце полыхало от ярости, будто вновь разгоняясь в бешенном живом ритме. У него был лишь один шанс, и он не посмеет проиграть. Только не ему. Выученный за годы тренировок выпад был произведен уже машинально: вампир потянулся вперед, резанув точно по глазам Прародителя. Запахло гарью до рези в горле, а от вопля древнего вампира задребезжали стекла в окнах.       — Только лишь свою судьбу.       Рана на плече стремительно затягивалась, так что вскоре от нее не осталось и следа. Пока вампир пытался на слух ударить Кэйю, тот с легкостью уворачивался, каждый раз оставаясь позади Прародителя, как сильно бы он не силился задеть предателя. Ослабленный большой потерей крови, мужчина уже не мог так быстро регенирировать, надеясь только на свои ощущения, но вновь и вновь он проигрывал верткому молодому вампиру, решившему поиграть с ним, как кот со своей полумертвой добычей, растягивая ее жестокую и скорую смерть. Альберих ловко запрыгнул на спину Дотторе, вновь вгрызаясь в его шею, с отъявленной жаждой и ненавистью глотая кровь. И ни одна новая царапина на спине, ни один удар об стену не помог сбросить паразита с себя, пока, между тем, силы утекали из тела Прародителя, некогда державшего в страхе огромное гнездо. Он рычал, словно загнанный в ловушку зверь, сражаясь до последнего, наносил Кэйе на спине такие увечья, что от обнаглевшего мальчишки должны были остаться только лоскуты плоти, но Альберих будто этого не замечал, оглушенный собственным триумфом.       Мужчина уже с трудом стоял на ногах, а его движения становились все медленнее, будто он каменел на глазах. Кожа иссыхалась, становилась серой, покрытой глубокими морщинами. Волосы истощились, потеряли свой блеск и цвет, стали такими же блеклыми, как остатки Прародителя, жалко хрипящие под напором Кэйи.       — Я... Я убью.. т-тебя! Убью!       — Ошибаешься, — прошептал Альберих, облизнув губы, и после этих слов ухватился за голову Дотторе, с хрустом свернув его шею, так что даже плоть на ней треснула.       С оглушительным криком, переходящим в шипение, оскалился вампир, так что стекла в окнах не выдержали новой волны звука и лопнули, осыпав мелкими осколками вампира и тело под его ногами. Свежий воздух мощным потоком заполнил помещение, и ветер поднял вверх пыль, словно окрашенную кровью. Металлический привкус стоял в горле, пропитывая насквозь каждую клеточку. Хотелось дышать полной грудью, будто он живой человек. Лоскуты разодранной рубашки колыхались от ветра, как и распустившиеся после драки волосы парня. Резинка не выдержала нападения Дотторе, когда он дернул Кэйю за хвост, и сейчас слипшиеся от багровой жидкости локоны, все равно величественно спадали волнами с плеч парня.       Альберих все смотрел на опустошенное тело Прародителя, чувствуя, как злоба в нем продолжает кипеть, ни на секунду не угасая. Глазное яблоко полностью заволокло черной пеленой, а на висках и скулах проступили темные, ветвистые вены. Челюсть неестественно вытянулась вперед, подобно звериной морде, клыки ровным рядом сверкали, словно в ожидании новой добычи. Наклонившись над останками Дотторе, Кэйа вырвал голову вампира, и ни капли крови не упало с его обрубленной шеи. Он был пуст, просто мертвая шелуха.       Твердым, ровным шагом Кэйа вышел из кабинета Дотторе. В гнезде было тихо, только ветер шелестел. Ни звука, ни движения, ни вздоха. Все замерло в ожидании, прислушивалось. Боялось. Да, Кэйа чувствовал страх. Густой, свернутый в колкий клубок, пульсировавший в самом центре. Дверь скрипела позади вампира так жалобно, покачиваясь, отчего свет мелькал, и на его фоне фигура парня выглядела лишь еще более устрашающей. Он подошел к перилам балкона, выходящего над главным залом. Сотни тварей, живущих в одном гнезде, собрались там, внизу, дрожа от страха, будто маленькие дети, оставшиеся без своего родителя. Не ухмылка, а кровожадный оскал сам собой нарисовался на ярко-алых губах Кэйи. Альберих замахнулся, швырнув голову Дотторе в самый центр зала. Вампиры отскакивали от нее, визжали, толкались и прятались друг за другом, как обезумевшее стадо.       Парень мог бы закричать, прогнать их словами или напасть, точно зная, что никто не посмеет даже приблизиться к убийце Прародителя, но вместо этого он издал утробный рык, переходящий в тот оглушающий, болезненный визг, выбивший стекла в окнах, но в сотню раз громче. Связки натянулись и дрожали на пределе, готовые вот-вот разорваться, все тело было напряжено и истерзано судорогами от могущественной силы, терзающей вены. Как убогие шакалы, поджавшие хвосты, вампиры стали выбегать из гнезда, снося все на своем пути, и от этого в поместье словно становилось легче дышать. Даже мертвым легким сейчас был как никогда нужен кислород. Свежий, такой свободный воздух. И небывалая мощь, питавшая ледяное сердце бессмертного.

***

      Было подозрительно тихо.       Нет, не в том смысле, что в баре стояла абсолютная тишина: совсем наоборот. Пусть последние посетители уже и ушли, музыка в помещении стала тише, а разговоры сотрудников наоборот громче. Смена заканчивалась, работники собирались домой. Все шло своим чередом, за исключением одной маленькой детали.       Диона выходила покурить почти десять минут назад. И, казалось бы, в этом нет ничего странного, ведь она могла взять и парочку сигарет, или растянуть одну до максимально возможного предела, чтобы деньги, потраченные на пачку, не ушли зря. Так бы делал, наверное, на ее месте любой бедный студент, особенно после тяжелой ночи в толпе пьяниц, когда у тебя нет и секунды на отдых, а дома ждет отец-алкоголик, и утро при том уже близилось, вместе с ним и занятия. Можно сказать, вредные привычки были Дионе жизненно необходимы, тогда как ее сил уже не хватало на сохранение здравомыслия, но девушка ненавидела табак. Она делала несколько глубоких затяжек, лишь бы побыстрее впитать никотин, а затем выкидывала начатую сигарету и запивала горький привкус на языке приторно-сладкой газировкой. Зависимость для нее была дешевле антидепрессантов и врачей. По крайней мере, в баре она могла всегда бесплатно взять сигарету практически у любого сотрудника.       Поэтому и задержка в десять минут заставила уже немного напрячься. Погода сегодня была морозная, почти всю ночь шел снег, а на утро обещали сильный ветер. Диона вышла без куртки, а бутылка газировки была почти пустая, напитка в ней хватило бы на два глотка, не больше. Она просто физически не могла уйти надолго. И когда время стало подходить к шестнадцати минутам ее отсутствия, а из подсобки так и не начали доноситься какие-либо звуки или банальный скрежет ржавой двери, выходящей на улицу, Дилюк явственно понял: с Дионой что-то случилось.       Незаметно взяв из-под барной стойки новенькое мачете, купленное на следующий же день после нападения, Рагнвиндр снял с себя испачканный вином фартук и осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, вошел в комнату отдыха для сотрудников. Никого в ней не обнаружив, он швырнул на софу передник, схватил с вешалки куртку девушки и подбежал к двери, но вовремя себя остановил: если поторопится, то может не пережить схватки. Чтобы победить, нужно быть хитрее.       Почте бесшумно опустив ручку, Дилюк приоткрыл дверь. Она не скрипела, если с ней обходились осторожно, и сейчас это было на руку бармену. Выглянув на улицу, он почти сразу же получил колкий поток ветра в лицо, так что глаза мгновенно заслезились, но все же увидеть мужскую фигуру, склонившуюся над землей, и несколько розовых прядей волос под ней, Рагнвиндр смог. Сделав глубокий вдох, парень сам не заметил, как его руки задрожали. Но он не испытывал страха. Это можно было назвать волнением, даже гневом, ведь он прекрасно помнил эту ярко-красную блестящую куртку самого активного из посетителей. Того, кто просидел в баре с шести вечера до шести утра, заказывая алкоголь исключительно из рук Дионы, при этом без стеснения пожирая ее голодным взглядом. Увидев лицо хищника однажды, ты уже никогда не сможешь его забыть и всегда узнаешь среди толпы простых смертных. Узкие джинсы, бордовые кеды: да он будто сошел со страниц подросткового романа про современность.       Поджав губы от подкатывающему к горлу омерзению, Рагнвиндр медленно вышел на улицу, тихими, почти незаметными шагами подбираясь к увлеченному ужином существу. Отвратительные, чавкающие звуки вызывали тошноту. От сосредоточения и напряжения во всем теле на лбу выступила испарина.       Видя перед собой цель и точно зная, что нужно делать, Дилюк уже не чувствовал холода. На секунду прикрыв глаза, бармен вспомнил свои тренировки и замахнулся, но тут же был оглушен резким ударом в грудную клетку. На этот раз успев сгруппироваться, Рагнвиндр уже не заметил боль от удара о мерзлую землю, почти сразу же вскочив на ноги. Голова кружилась, к горлу подступил ком — вот он вновь стоит лицом к лицу с хищником. И твердо держит в руке мачете.       Вампир действует быстро. Он уже утолил свой голод, и его действия нельзя было назвать импульсивными. Он медленно обходил кругом Дилюка, присматривался, словно поджидая удачный момент. И стоило руке бармена дрогнуть, как по ней пришелся выверенный удар хищника, ровно по запястью, так что мачете упало на землю.       Шипящий смех, и вампир буквально мелькнул перед глазами, а Рагнвиндр ощутил на горле ледяную хватку, сдавленно выдохнув, когда вновь оказался прижат к земле. Острые когти вонзились в кожу, и кислород стремительно покидал легкие. Не помня себя, Дилюк судорожно нащупал в кармане свой нож и с размаху вонзил его в бедро бессмертного, вызвав у того крики и ругательства от жгучей боли: лезвие было из серебряного сплава. И этого промедления противника хватило, чтобы поднять мачете и нанести последний удар.       Черная, холодная кровь брызнула на щеку и воротник белой рубашки, а после тело с тупых хлопком упало в снег. Голова отлетела чуть дальше с мерзким хрустом, так что у Дилюка скрутило желудок от увиденного. Онемевшие пальцы сами выпустили клинок, а грудную клетку сотрясло от режущего кашля.       — Это... в-вы? — голос Дионы доносился до бармена отдаленно. Он никак не мог сосредоточиться на звуках вокруг, все смотря на собственные руки.       Руки, снесшие голову смертоносному хищнику. И это чувство победы было таким опьяняющим, что губы Рагнвиндра тронула усмешка, переросшая в тихий, совсем короткий смех.       Ему определенно нравилось это чувство: быть сильнее самой смерти.

***

      Томные вздохи будоражили мертвую кровь гораздо сильнее предсмертных хрипов. И Кэйа был рад тому, что позволил себе ощутить новый вкус крови: одурманенной и пропитанной вожделением.       Шелковистая, нежная кожа ласкала его плечи и руки. Сладковатый запах девичьего пота и парфюма щекотал сухое от жажды горло, но вампир не спешил использовать клыки. Все его напряженное тело было объято лаской, каждая клеточка, каждый мускул. Влажные губы покрывали его пресс мокрыми, развратными поцелуями, опускаясь ниже. Мужская ладонь с нетерпением поглаживала грудь, лишь слегка ее сжимая. И только когда разгоряченного дыхания девушек не хватало, Альберих увлекал одну из низ глубоким поцелуем, доставляя нестерпимую ласку возбужденным соскам, поглаживая их, слегка оттягивая.       Немного сухие, шершавые губы блуждали по шее, покусывая прохладную кожу, а горячее узкое лоно скользило по возбужденному члену, вбирая его глубоко внутрь то резкими, то медленными толчками. Срываясь на хриплый рык в губы одной из своих любовниц, Кэйа сминал до красных отметин пышное бедро девушки, послушно опускающейся до упора на вампира, так что на ее плоском животике была видна слабая выпуклость. Они стонали ему практически на ухо, утыкаясь в распущенные волосы, когда Альберих умело ласкал каждую, заставляя сгорать от нетерпения всех, кто еще не ощутил его внутри себя.       Их тела были покрыты укусами в самых нежных, чувствительных местах, а из ранок сочилась кровь. По груди одной из девушек стекала тонкая бордовая струйка, и вампир мягко провел по ней пальцем, а затем приподнял смертную за талию, начав слизывать кончиком языка разводы, будто случайно касаясь соска, так что девушка почти что хныкала от возбуждения, и даже неторопливые, но требовательные ласки набухшего клитора не могли утолить ее жажду.       Они не замечали, как из крохотных ранок на губах вампира получили столько его крови, что уже не могли контролировать себя. Отравленные, почти пустые, им оставалось жить совсем недолго: Кэйа слышал, как сердце каждой начинало пропускать удары, замедляя свой ритм. Их вздохи становились рваными, а не томными. Хриплыми и такими же пустыми, потерявшими в себе любой смысл: пора с этим заканчивать.       И когда тела уже остыли, Кэйа так и остался неподвижно лежать, приобнимая за талию смертную и оставляя на ее коже разводы темной крови своими тонкими пальцами. Во рту еще оставался привкус их молодой, приторной крови, но он скорее напоминал послевкусие десерта, а не полного насыщения. До своего последнего вздоха каждая из них мечтала лишь о прикосновениях вампира, не понимая, что скоро умрет.       Но это было так... скучно? Даже обреченные жертвы получили в сотню раз больше наслаждения, и не смогли разделить его с Альберихом. И это злило.       Стерев подсохшую, холодную кровь с уголков рта, Кэйа облизнул губы, и жажда нахлынула на него с новой силой.       Ему нужно больше. Намного больше.

***

      Музыка не могла скрыть биение его сердца.       Кэйа вошел сюда по чистой случайности: искал подходящую жертву, долгое время томя себя мучительным голодом. Ему надоело однообразие, еще никогда жизнь, даже чужая, не становилась так скучна, как сейчас.       Но не здесь.       О, да, он сразу же поймал этот жгучий взгляд, будто бармен собирался его испепелить. В свете софитов и светодиодов, его густые, алые волосы, собранные в высокий хвост, без тени лукавства напоминали лаву, струящуюся вниз, по идеально прямой спине, чуть касаясь широких плеч. Безмолвно он уже послал посетителя обратно к самому Дьяволу, и даже имел наглость отвернуться.       А это уже было интересно.       Клыки чересчур сильно стали царапать внутреннюю сторону губы, приведя вампира в чувства после минутного забвения. Он коснулся своего рта кончиками пальцев и, почувствовав ранки от царапин и остроту, развернулся, быстро уйдя в конец зала. Нервно усмехнувшись, парень расстегнул первую пуговицу своей рубашки и рукава, закатав их до локтя. Даже мертвому телу может быть жарко. Особенно сейчас.       И снова это чувство. Как будто по загривку провели чем-то тонким, опасным, как игла. Чужой взгляд скользнул по затылку и тут же исчез, так что, даже обернувшись, вампир уже не смог увидеть своего таинственного наблюдателя. Хотя он знал, что теперь за ним будет следить только бармен.       Бармен, почувствовавший с появлением хищника в своем заведении могильный холод, пронизывавший до самого сердца. И поклявшийся самому себе, что однажды он не выпустит эту тварь отсюда живой...       ...Но попался сам...       Воздух был больше не нужен. И тишина вокруг давила на острый слух: в комнате не билось сердце. Ни его, ни чье-либо.       Дилюк открыл глаза, и ясное зрение пришло к нему быстрее, чем он ожидал. Не было ни тошноты, ни головокружения. Он чувствовал, что лежал на твердом полу, касаясь затылком тумбочки, и приподнялся на локтях, не понимая, что ощущает: его тело стало... легким. Ни боли, ни страха, ни горечи. В нем не было ни капли слез, а израненное сердце остановилось, прекратив страдания навсегда. Осознание случившегося пришло в тот момент, когда Рагнвиндр увидел перед собой Альбериха: вампир также лежал на полу. Его волосы были растрепаны, повязка спала с лица. Он лежал на боку, упираясь локтями в пол, и не сводил цепкого взгляда с Дилюка перед ним. Ослепительно яркие от голода и желания глаза сейчас были почти что белыми. И они помнили все, не в силах признать, что некогда карие глаза теперь светились алым, потеряв в себе отголоски жизни.       — Теперь мы снова вместе, братец.