Один из вечеров

Стоял поздний летний вечер: за окном давно стемнело, только соседние дома светили жëлтыми окошками-лампочками, да где-то вдалеке мигали яркие магазинные вывески. Ветер не дул, и всë вокруг, казалось, вымерло. Из приоткрытого окна в душную комнату проникала прохлада ночного воздуха. В квартире был погашен свет, и тëмную гостиную озаряли лишь робкие огоньки вкусно вахнущих чем-то съедобным свечей. Под скудным тëплым светом ароматических свечек мебель в комнате: книжные шкафы с забитыми наотказ полками, старый гардероб с резными ножками, большой деревянный рабочий стол, заваленный письменными принадлежностями, рукописями, книгами и прочими бумагами, а также широкий мягкий диван,—отбрасывала на потолок причудливые тени-гиганты, двигавшиеся вслед за подвижными от лëгкого сквозняка языками свечного пламени. Воск таял и капал на гладкую лакированную поверхность стола, свечки плакали горячими слезами, постепенно ужасно медленно уменьшаясь в размерах и угасая, в прочем, их смерть не стала бы особой трагедией. На столе, примастившись среди небоскрëбов бумажных стопок, стояла аккуратная тарелка с милой расписной каëмочкой, очевидно из довольно дорогого набора, ранее наполненная печеньем и какими-то шоколадными конфетами, сейчас же уже почти пустая. В больших керамических кружках остывал недопитый кофе. Он был горячим всего несколько минут назад, но как же быстро летело время в тот волшебный вечер... В довершение образа, в гостиной играла музыка: тихая и спокойная, такая романтичная и успокаивающая, полная любви, горести и счастья, до боли искренняя и чувственная. Под такую музыку не потанцуешь, под неë стоит думать, еë можно слушать, можно молчать, можно подпевать ей или шептать себе под нос еë слова, ей можно наслаждаться и можно делиться ею с по-настоящему родными людьми. В ту ночь в квартире находились двое, не считая енота. Два молодых человека, один—писатель, второй—величайший сыщик, что разделяли любовь к расследованиям, хорошим детективным историям и друг к другу. Они никогда не произносили вслух слов любви напрямую, но ярое восхищение творца своим кумиром и вдохновителем, немое внимание детективного гения к своему подражателю и их взаимная привязанность говорили обо всëм лучше любых слов. Афишируя свои взаимоотношения как "соперничество", оба всë же питали друг к другу тëплые чувства, оба отлично их понимали и выражали самым нежным образом, оба знали друг друга достаточно хорошо, чтобы видеть насквозь, понимать друг друга с полуслова, читать, как раскрытую книгу, замечать любые эмоции, ловить их отражения в глазах и жестах, ценить, уважать, очаровываться и любить, любить, любить... Пытаясь обойти предмет своего восхищения или хотя бы приблизиться к его уровню, Эдгар, тем не менее, не желал принизить Эдогаву или сбить его с пьедестала, напротив, он готов был положить весь мир к его ногам, готов был развлекать и поддерживать, выступать в роли ассистента, писать романы один за другим, лишь бы Рампо никогда не было скучно. По чувствовал себя действительно счастливым, слыша радость в словах детектива, а любая похвала от его предмета обожания, пусть даже брошеная мимолëтом, была для него настоящим счастьем. Даже простая возможность видеть Рампо за работой заставляла сердце Эдгара трепетать. Сам Эдогава редко хвалил писателя и явно не собирался ставить его на одну планку с собой, но, видя его счастливую мордашку, частенько давал Эдгару поводы для радости, пусть даже самые маленькие, такие, чтобы По сам не заметил, что ему подыгрывают. Эти двое были очень близки. Пусть их отношения и были для окружающих загадкой, сами они прекрасно осознавали, что было между ними. Это не было простое сотрудничество или дружба, тут было нечто большее, нечто особенное, трепетное, хрупкое, что так тяжело заполучить и так же легко потерять, разбить, как хрустальную чашечку из того самого старого сервиза, что боишься лишний раз достать из буфета. Они оба это осознавали и берегли свои "особенные отношения", как могли—оберегая друг друга, но не переходя при этом границ. На людях они вели себя чуть иначе, но здесь, наедине, у себя дома, их взаимиоотношения будто приобретали более тонкий и интимный характер. Тут они были друг у друга одни. Вот, обессилев от тяжëлого дня, Эдгар тяжело, но бесшумно опустился на диван, откинувшись на мягкую спинку. Он вытянул ноги и приподнял подбородок, потягиваясь. Непослушные пряди чëлки упали с лица, частично обнажив прикрытые от усталости глазки. Рампо сел рядом, взял маленькую диванную подушку, положил еë на колени По и почти невесомо приземлил сверху голову. Вскоре он подтянул и ноги, окончательно растягиваясь и поудобнее укладываясь на диване. Эдгар сидел молча и неподвижно, долго на что-то решаясь, а после осторожно коснулся дрожащей рукой макушки Эдогавы. Тот в ответ лишь улыбнулся, зная, что парень всë равно этого не увидит. Чуть погодя, заметно осмелев, По бережно зарылся пальцами в слегка растрëпанные волосы Рампо. Кротко, не без смущения положив вторую руку на талию детектива, Эдгар ласково гладил его по волосам. Эдогава осторожно накрыл своей тëплой ладошкой ладонь По, лежавшую на его теле и, чуть притянув руку Эдгара к себе, обнял еë, словно мягкую игрушку. Щëки писателя вспыхнули, он даже на мгновение остановился, прекратив аккуратные поглаживания, но Рампо что-то негромко пробурчал, очевидно намекая на продолжение, и По, накрытый новой волной нежности, стал трепетно перебирать тëмные прядки. Послышался тихий стук коготков о пол и в гостиную, быстро перебирая маленькими лапками, проворно вбежал Карл. Он запрыгнул на диван, перелез через детектива, к которому успел уже, хоть и не без усилий, привыкнуть почти как к новому члену семьи, и удобно устроился у самой спинки, пригревшись между хозяином и его постоянным гостем. Эдгар хотел бы погладить и его, но не мог оторвать рук от Рампо, поэтому лишь легонько улыбнулся, прошептав какое-то приветствие. Сменилась очередная песня. Никто уже долгое время не обращал внимания на музыку, всë это время игравшую фоном, но сейчас, наконец устроившись, По прислушался к словам. Он знал их, знал хорошо—когда-то он любил эту песню. Закрыв глаза, он принялся тихонько напевать протяжные романтичные строчки. Эдогава плохо знал английский, недостаточно, чтобы понять всë дословно, но главную суть уловил—пелось про любовь. Почти засыпая, он прислушивался к любимому голосу, чуть осипшему к концу дня. Мурлыкая себе под нос спокойную милую песню, Эдгар звучал не так, как в повседневной жизни, совсем иначе, и это завораживало Рампо. Он кратко поцеловал ладонь совсем не ожидавшего этого По, чем вызвал его смущëнное недоумение, но тут же шëпотом велел ему продолжать петь, заверив, что слушает его со всем своим вниманием. И Эдгар продолжал, превозмогая неловкость. Он и не мог иначе, он ведь всë-таки взялся развлекать своего детектива. И он будет готов делать это ещë тясячи ночей подряд, если только Рампо того захочет.