что-то, что нужно отыскать // something to unearth

      Эмма точно не хочет идти к Реджине. Ну, во всяком случае, она не планирует. Как-то само собой разумелось, что Реджина потащится за ними в закусочную, лишь бы не дать Эмме в одиночку насладиться этой маленькой победой, ведь Реджина всегда была такой — невыносимой и с самодовольным выражением лица на идеально вылепленном лице.       В любом случае, она предполагала, что Реджина придет на их общий праздничный ужин, и была немного удивлена, что та этого не сделала. Может быть, каким-то странным образом, она была даже расстроена. Она немного соскучилась по словесным перепалкам, изводившим её в течение нескольких месяцев в Сторибруке, и ей кажется, что теперь, когда она встретила мать Реджины, она понимает Реджину немного лучше. Кора — та ещё штучка, и Реджина боится её настолько сильно, что наложила на портал смертельное проклятие.       — Она впитала в себя всё это целиком, — объясняет им Руби в закусочной. — Мы понятия не имели, кто вылезет из этого колодца, но Генри умолял её, и, ну...       Она разводит руками и пожимает плечами, мол, что тут поделать, и возвращается к теме огров в Зачарованном лесу.       Эмма вздыхает, чувствуя, что совсем больше не понимает Реджину. Было время, когда она была убеждена, что Реджина на самом деле не любила Генри и рассматривала его как собственность, которой можно пользоваться по мере необходимости. Может быть, она сказала себе это только в качестве предлога сбежать с Генри и думать, что это оправданный, а не ужасный поступок. Может быть, она просто таким образом злилась на Реджину, наложившую проклятие, из-за которого Эмма прожила невыносимо жалкие двадцать восемь лет.       Сейчас стало труднее злиться, когда в её памяти всё ещё были запечатлены широко раскрытые, измученные глаза Реджины. Той удалось улыбнуться, но она прислонилась к тому дереву, как будто это было единственное, что её поддерживало, а потом она стояла в лавке у Голда так, как будто ей было трудно пошевелиться. Может быть, она собиралась пойти вместе с ними, но просто не смогла.       — Возможно, она просто начинает осознавать, что это больше не её город, — предполагает Мэри Маргарет. — Она не может просто появиться там, куда её не приглашают и где ей не рады. Удивительно, что она вообще прожила последние несколько недель без нашей защиты.       — Это было мучительно, — признаёт Дэвид. — Но она действительно заботится о Генри. Думаю, он единственный, кто держит её в узде. — он улыбается, почти ласково. — Честно говоря, она начинает мне нравиться. Не знаю, что на меня нашло.       Что-то в том, как он говорит, задевает Эмму.       — Она не настолько омерзительная, — раздражённо произносит она. — Я имею в виду, она правда немного стерва, но в то же время она была довольно хорошим мэром, судя по тому, что я видела. — Если не считать проклятия, наложенного на всех горожан, конечно.       Она не может игнорировать это, но что было — то было. Реджина проиграла. Какой смысл сейчас тыкать ей этим в лицо?       Мэри Маргарет и Дэвид обмениваются взглядом, который Эмма лишь изредка наблюдает последние несколько недель, с которым, как ей кажется, большинство нормальных подростков сталкиваются ежедневно, и который появляется только тогда, когда Эмма заговаривает о Реджине.       — Эмма, — говорит деликатно Мэри Маргарет. — Я думаю, что ты смотришь на Реджину совершенно с другой стороны, не как человек, который знал её как Злую Королеву.       — Мы не о том, что ты плохо разбираешься в людях, — вторит Дэвид. — Тебе ведь не очень нравился проклятый я, и мне кажется, не зря.       Он ухмыляется, и Эмма замечает поразительное семейное сходство между ними.       — Просто... у вас с Реджиной всегда будут совершенно другие отношения, чем у всех остальных горожан с ней, — добавляет Мэри Маргарет. — И это вполне понятно.       Ну вот опять.       — Мэри Маргарет, я говорила тебе, то, что я лесбиянка, не означает, что меня автоматически будет привлекать каждая горячая успешная женщина, которую я вижу, — устало парирует Эмма.       Дэвид моргает. Руби прихрюкивает.       — Я имела в виду из-за Генри, — с ноткой веселья в голосе отвечает ей Мэри Маргарет, — а не потому, что ты гомосексуальна.       О. Почему так горят щёки? Эмма сглатывает, ничего не отвечает, направляясь к Генри в другом конце помещения, где он с удовольствием уплетает Бабушкин яблочный пирог (как будто не он в прошлый раз чуть не погиб от яблок), и говорит ему:       — Знаешь, я, пожалуй, пойду домой. Я скучаю по сну на нормальной кровати.              — Твою занял Генри, но у нас есть раскладушка, которая бы тоже могла поместиться, — предлагает Дэвид. — Могу постелить её чуть позже. Дремал на работе вместо того, чтобы готовиться к твоему возвращению домой, — он усмехается собственному юмору, и Эмма решает, что на самом деле ей нравится новый, улучшенный, не проклятый Дэвид гораздо больше.       Она оттаскивает Генри от стойки, крадя кусочек его коблера. Он сердито смотрит на неё.       — Если бы ты не пропала на две недели, ты бы за это поплатилась, — произносит он, уже не сердясь,а усмехаясь, и ей отчаянно хочется снова обнять его, крепко прижать к себе как напоминание, что Генри снова с ней, что этот драгоценный мальчик теперь её.       Её и кое-кого ещё.       — Хей, как думаешь, нам стоит проведать твою маму, прежде чем мы пойдём домой? — внезапно говорит она. — Может быть, пригласить её на завтрашнюю вечеринку по случаю возвращения, которую устраивает Руби?       Генри обеспокоенно смотрит на неё и спрашивает:       — А вдруг горожане не захотят, чтобы она была там? Я не хочу, чтобы ей причинили боль — ну, или кому-либо, — быстро добавляет он, как будто она собиралась осудить его за заботу о собственной матери.       — Я защищу её, — обещает ему Эмма. — Я довольно жёсткая.       Генри лучезарно улыбается ей.       — Ты убила дракона, — говорит он, крепко держа её за руку.       Когда-нибудь все кризисы, проклятия и происшествия прекратятся, и Эмма предстанет перед Генри в образе ничем не примечательного нормального человека, а не супергероя, которого он себе навыдумывал. Когда-нибудь Генри перестанет испытывать к ней благоговейный трепет, а Эмма станет обычной, и она понятия не имеет, будет ли соответствовать представлению Генри о ней.       Но не сейчас. Сейчас она собирается купаться в лучах его внимания.       — Эй, малыш, а я говорила тебе, кем был этот дракон? Жесть, — говорит она, ведя его по улице к его дому. — Оказывается, твоя мама дружила с Малефисентой из «Спящей красавицы». И, кажется, дружба закончилась плохо. Если только Малефисенте не нравилось быть драконом, живущим под библиотекой, что, я думаю, тоже возможно. Там, внизу, было довольно просторно.       Генри задает ей вопросы о Зачарованном лесе, и Эмма делает всё возможное, чтобы ответить на них, наслаждаясь звуком его голоса и ощущая его маленькую ручку в своей. Вот, что было у Реджины в течение десяти лет — было, пока Генри не ушёл в мир, где Реджина была злодейкой. Да, Эмма всё ещё немного обижена на неё, но она не может ей не сочувствовать. Она, вероятно, тоже стала бы невыносимым монстром, если бы у неё забрали Генри.       Она внезапно прекращает описывать огров из Зачарованного леса — они с Генри подошли прямиком к дому Реджины, но что-то очевидно не так.       — Твоя мама обычно оставляет дверь открытой?       Входная дверь в дом Реджины приоткрыта — как будто кто-то забыл её закрыть.       — Раньше так делал я, а потом она читала мне лекции незнакомцах. Никогда, — отвечает Генри, хмуря брови. — Особенно с тех пор, как спало проклятие. Люди продолжают бросать камни в окна и разрисовывать стены из баллончика.       Эмма делает глубокий вдох. Реджина не очень хорошо выглядела в лавке Голда. А что, если кто-то проследил за ней до дома и одолел её в этом состоянии...       — Оставайся здесь, — произносит она, указывая пальцем на дорожку перед домом. — Если что-то случится, беги обратно в закусочную. Понял?       Генри кивает, внезапно помрачнев, а Эмма быстрым шагом идёт по дорожке к дому. А что, если кто-то преследовал Реджину и причинил ей боль, пока они все болтали и праздновали у Бабушки...       Она толкает дверь ещё немного, но что-то не даёт ей открыться полностью. Эмма осторожно просовывает голову внутрь, и ее сердце замирает.       Реджина, скорчившись, лежит на полу в своем фойе, зажмуришись и с мокрым от слёз и пота лицом.       — О Господи, — вслух произносит Эмма, и у нее перехватывает дыхание. — Реджина? Реджина!       — Что случилось? — Генри предсказуемо ослушался приказа Эммы и стоит позади, побледневший и обеспокоенный. — Что случилось с моей мамой? — повторяет он, повышая голос. — Мама! Мама!       Услышав голос Генри, Реджина открывает налитые кровью глаза, замечая их.       — Я... в порядке, — справляется она с ответом, а затем издаёт сдавленный звук, пожираемая конвульсиями. — Просто... проклятие.       — Смертельное проклятие, — добавляет Генри всё ещё слишком высоким и полным паники голосом. — Это я сказал ей, и это... Что оно с ней сделает?       Эмма вспоминает слова Руби о том, как Реджина билась в конвульсиях у колодца, поглощая результат мощного, смертельного заклинания, которое она собиралась использовать из-за Коры. Очевидно, что нечто подобное не может быть просто поглощено без каких-либо последствий.       — Я не знаю, — отвечает Эмма и наклоняется, чтобы проверить пульс Реджины. Реджина снова зажмуривает глаза, но издаёт тихий стон от прохладного прикосновения Эммы, первый признак некоторого облегчения.       — Это помогает? — спрашивает Эмма, а затем передумывает: — Не разговаривай. Всё в порядке. Мы с этим разберёмся.              Она начинает задаваться пугающим своей ясностью вопросом: может ли поглощение смертельного проклятия закончиться очевидным выводом. Нет. Этого не произойдёт. Реджина не погибнет.       — Я думаю, оно перегревает её тело, — заключает она, поворачивается и глядит на Генри, который просто не должен смотреть свою мать в таком виде. — Слушай, поищи в морозилке что-нибудь холодное. Пакеты со льдом, овощи — всё, что, по-твоему, может пригодиться. Потом намочи несколько полотенец для посуды и тоже положи их в морозилку. Пока что всё.       Генри кивает и бежит на кухню. Она не думает, что это сильно помогут, но это точно отвлечёт Генри от Реджины в таком состоянии. Ему не нужны кошмары.       Реджина снова бьётся в конвульсиях и тянется к руке Эммы. Эмма прижимает ее ко лбу.       — Я собираюсь отнести тебя наверх, хорошо? Тебе может помочь прохладная ванна, — произносит она нежным голосом — нежнее, чем это возможно при разговоре с Реджиной.       Реджина открывает один глаз, измученно глядя на неё.       — Ничего... не поможет, — выдыхает Реджина. — Смерть... проклятие.       — Замолчи, — прерывает её Эмма, бросая взгляд на кухню. Будем надеяться, Генри не слышал. — Ты не уйдешь из жизни вот так. Разве ты не должна быть типа величайшим сказочным злодеем и в этом деле? Помирать, так с музыкой.       Тело Реджины снова трясётся, и Эмме приятно обнаружить, что это смех, даже если он сквозь боль.       — Ну вот. Ты достаточно жива, чтобы находить меня забавной. Рада видеть, что проклятие улучшило твое чувство юмора.       Реджина снова закрывает глаза, и Эмма поднимает её. Она на удивление лёгкая. Всем этим властным костюмам удалось скрыть вызывающую беспокойство костлявость Реджины, и Эмма обязательно обсудит это с ней, как только она перестанет умирать. Она не знает, когда именно Реджина стала её обязанностью, но абсолютно уверена, что та стала.       — Окей, давай поднимем тебя наверх, — она пару раз спотыкается, опираясь на перила при подъёме, но доходит до комнаты Реджины и опускает ту на кровать. — Эм, ты же не сможешь раздеться сама, да?       Тело Реджины снова вибрирует от смеха, а затем она издает болезненный стон и сворачивается калачиком. Эмма приготавливает ванну и сглатывает, прежде чем снова выйти.       — Знаешь, я действительно задавалась вопросом, не лучше ли было бы решить все наши проблемы, просто раздев тебя, но я не думала, что это будет так, — произносит она.       Это глупый комментарий, но она его делает, чтобы увидеть, как тело Реджины снова вибрирует, чтобы убедиться, что она всё ещё способна слышать и понимать Эмму. Но на этот раз Реджина не смеётся, и Эмма прикусывает губу, задаваясь вопросом, не переступила ли черту.       Она стягивает с Реджины брюки, затем снимает жакет. Её рубашка ярко-синяя, но темнее, чем та, что Эмма одолжила у неё в тот раз, и Эмма медленно расстёгивает её. Реджина выдавливает из себя:       — Держи... пальцы... здесь, — и она выдыхает, выгибаясь навстречу прикосновениям Эммы.       Эмма ещё никогда не испытывала такого облегчения от того, что у неё холодные руки.       — Генри приготовит для тебя немного льда, — обещает она. — И я собираюсь налить чуть тёплой воды в ванну. Мы просто должны для начала положить тебя туда.       Она делает всё возможное, чтобы отвести взгляд от тела Реджины, оборачивая её полотенцем и прогоняя неуместные мысли, которые без приглашения приходят в голову, когда она снова поднимает её тело.       — Держись, — шепчет она, и Реджина цепляется за неё дрожащими пальцами. Её тело продолжает дрожать, когда Эмма опускает его в ванну.       Реджина выдыхает, и вместе с выдохом появляется что-то зелёное и ядовитое на вид. Нечто угрожающе витает в воздухе, и Эмма протягивает руку, чтобы прикоснуться.       Кончик её пальца чернеет и начинает гнить, и Реджина собирается с силами, чтобы отшвырнуть руку Эммы подальше от ядовитой магии.       — Ты... убиваешь себя, — предостерегает она. — Не... прикасайся.       — А я думала, ты хотела моей смерти, — легко отвечает Эмма, на что Реджина издаёт неровный звук и испускает ещё одну порцию магии.       Эмма смотрит на это с растущим беспокойством.       — Это то, что внутри тебя?       Когда они были в ломбарде, Реджина проделала отличную работу по сокрытию масштабов проклятия, которое она впитала. До Эммы только сейчас доходит, с чем именно они столкнулись. Настоящее грёбаное смертельное проклятие. Нечто, предназначенное для того, чтобы убить человека, который к нему прикоснётся.       И Реджина поглотила всё это целиком.       Реджина просто смотрит на неё усталыми глазами. Эмма обращает взор на свой почерневший кончик пальца. К её удивлению, он снова цел, чист и здоров, как магия никогда не касалась его.       — Я думаю, это не так смертельно, как мы думали.       Реджина издаёт сдавленный смешок.       — Говори... за себя, — отвечает она и измученно кашляет. Звук сопровождается очередной волной яда и кровью.       — Чёрт, — произносит Эмма, уставившись на неё. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Она протягивает руку сквозь дымный яд, не обращая внимания на то, как он обжигает, и поддерживает Реджину, опускаясь на колени на пол перед ванной, чтобы попытаться привести её в порядок.       Реджина качает головой:       — Нет. Навредишь... себе...       Но Реджина прислоняется к плечу Эммы, не в силах остановить её, и Эмма чувствует, что магия вокруг неё перестает гореть, наблюдает, как она медленно рассеивается вокруг неё. Она каким-то образом останавливает действие яда своим прикосновением.       Она помнит загадочный разговор в лавке Голда, его намёк, что она каким-то образом обладает магией, белый свет, вырвавшийся из груди и оттолкнувший Кору, когда та попыталась вырвать ей сердце. Она владеет магией. Это объясняет множество странных событий в её детстве, гаснущий свет, если она злилась, и случайные неправдоподобия, и этот факт объясняет, что происходит с ядом сейчас.       — Я думаю, у меня иммунитет, — успокаивает она Реджину, которая всё ещё трясёт её за плечо. — Не совсем уверена почему, но...       Реджина снова кашляет, и на этот раз Эмма чувствует на своей шее горячую кровь. Она зажмуривает глаза, представляя Генри внизу. Должно быть, он разбирает морозильник, делает всё возможное, чтобы Реджине полегчало, а Реджина умирает. Реджина умирает, потому что она спасла Эмму, спасла Мэри Маргарет, совершила что-то героическое после стольких лет тотального дерьма, и теперь...       — Ты не умрёшь, — мрачно говорит Эмма и проводит рукой по волосам Реджины, ощущая от этого странную нежность.       Реджина была социопаткой, стремящейся уничтожить Эмму, но в ней были моменты человечности, сосредоточенные вокруг Генри. Эмма наблюдала за ней с самого начала, жаждала общения с матерью своего биологического сына, и были времена, когда она задавалась вопросом, может ли у них всё ещё быть шанс. Быть друзьями, быть союзницами, нравиться друг другу, потому что Эмма всегда питала слабость к прожженным жизнью жестокосердным женщинам. Реджина выводила её из себя, но в то же время она также вернула её к жизни, поэтому Эмма и отказывается просто так отпускать Реджину.       Из Реджины выходит ещё одна струйка яда, на этот раз в сторону шеи Эммы, и Эмма чувствует боль всё меньше и меньше. Когда она касается места, куда попал удар, кожа под ним кажется гладкой и твердой, и её пальцы случайно задевают губы Реджины.       — О, — только и произносит она, едва переводя дыхание, пока Реджина дрожит рядом с ней.       И у Эммы появляется идея.       — Держись, — говорит она и прижимает Реджину спиной к стенке ванны, поддерживая её, пока Реджина снова погружается в воду. Она скидывает куртку и джинсы, потому что, конечно же, они никогда не восстановятся, если она оставит их на себе. — Не смейся надо мной, хорошо? Я хочу кое-что попробовать.       Она опускается в ванну. Там, где раньше было чуть тепло, стало горячо, и она становится в воде на колени. Реджина косится на Эмму, но она слишком слаба, чтобы выглядеть ошеломлённой таким поворотом событий. Эмма твёрдо ставит колени по обе стороны от Реджины.       Она решительно подавляет предательские желания, которые бурлят внутри неё, слишком неуместные для ситуации, когда Реджина такая больная и уязвимая. Но тут Реджина удивляет её, говоря срывающимся голосом:       — Думаю... Я мечтала... об этом...       Это останавливает Эмму на полпути. Это шутка, очевидно, но она не думала, что Реджина могла бы... что Реджина смогла...       Она снова сглатывает и говорит:       — О, когда всё закончится, мы определённо будем притворяться, что ты этого не говорила. Хотя на самом деле, нам, вероятно, следует притвориться, что ничего этого никогда не было.       Реджина наклоняет голову, наблюдая за Эммой затуманенными глазами, и Эмма внезапно жалеет о последних двух предложениях. Она не сводит глаз с Реджины, боясь показаться глупой из-за этого, и бочком продвигается вперёд, удобно расположив ноги по обе стороны от Реджины, и прижимается губами к её рту.       Это не совсем искусственное дыхание, но оно работает. Кажется, что яд выходит наружу в жажде добраться до другого хозяина: он проникает в горло Эммы с такой силой, что та давится им. Реджина издаёт обеспокоенный звук, и Эмма успокаивающе кладёт руки на щёки Реджины, удерживая их губы сомкнутыми вместе. Их рты открыты, между ними проходит поток магии, и Эмма чувствует, как что-то раскалённое добела бурлит в ней, улавливая яд и уничтожая его по мере поступления. Губы Реджины тёплые и полные, словно фантазия о невозможном будущем, и Эмма задыхается, желая всего и сразу: спасти её, обнять её, снова почувствовать её губы на своих губах, только уже без яда, струящегося между ними.       Она чувствует, как Реджина поднимает руки, запутывая пальцы в волосах Эммы, её тело меньше дрожит от смертельного проклятия и пододвигается ближе к Эмме. Эмма больше не чувствует яда в горле. Она издаёт звук, который не должен быть стоном, который должен быть связан с проклятием, но стон Реджины точно такой же, и она притягивает её крепче, дёргая Эмму за волосы...       — О, вау, — слышится голос Генри, и Эмма отстраняется от Реджины.       С лица Реджины исчезла желтизна, её глаза широко открыты, а губы уже не зеленоватые, а раскрасневшиеся от поцелуев. Она резко соскальзывает в ванну так, что из дверного проема видны только её плечи, и Эмма немного соскальзывает вместе с ней, случайно задевая Реджину. Генри выглядит очень встревоженным, а затем достаёт несколько пакетов со льдом и замороженный шпинат.       — Э-э, я просто... положу это сюда, — говорит он наконец, пятясь из ванной комнаты.       — Генри, подожди! — вскрикивает Реджина, вернув себе нормальный голос.       Выбираясь из ванны, она отталкивает от себя Эмму и накидывает халат. Быстренько взвесив «за» и «против», Эмма решает, что на этот раз любоваться изгибами обнажённого тела выбегающей из ванной Реджины вполне этично.       — Генри, это было не то, что..       Эмма откидывается на спинку ванны. Она немного ослабла, но это и близко не то, через что прошла Реджина, плюс эта горячая магия, проходящая через неё, странно, но заряжает энергией. Пока она медленно поднимается на ноги, Реджина с обеспокоенным выражением лица в плотно запахнутом халате снова появляется в дверях ванной.       — Эмма, ты не просто впитала всё это проклятие от меня, не так ли?       — Я думаю, я заставила его исчезнуть, — немного взволнованно говорит Эмма. — Это нормально, правда?       — Фу, — кисло говорит Реджина. — Ещё один способ разыгрывать героя перед нашим сыном. Как всегда.        «Наш сын» звучит из уст Реджины так органично, что Эмму совсем не задевает эта колкость.       Реджина подходит к ванне, вытаскивает Эмму и критически осматривает её промокшую одежду.       — Тебе лучше переодеться, пока горожане не начали задавать лишние вопросы, — холодно говорит она, подводит Эмму к своему шкафу и швыряет рубашку ей в лицо. — Одевайся.       Эмма одевается. Генри всё ещё сидит на кровати матери с пакетом шпината в руках и говорит, прищурившись:       — Это не поцелуй истинной любви, да?       — Нет, — спешит сказать Эмма. — Это было... дыхание рот в рот, правда. На меня заклинание не подействовало.       — Ты этого не знаешь, — мрачно говорит Реджина. — Оно может застать тебя посреди ночи. Или когда ты меньше всего этого ожидаешь. Что за идиотка, — говорит она в основном себе, потому что Генри смотрит на них обоих всё ещё с сомнением в глазах. — Что за идиотский синдром спасателя...       – Хей, — Эмма просто обязана высказаться, и под пристальным взглядом Реджины кротко произносит: — Знаешь, действительно ценю тебя за то, что ты спасла мне жизнь.       — Едва ли это можно считать спасением, потому что именно я и наслала это смертельное проклятие на колодец, — ворчливо сообщает ей Реджина.       Почему-то настроение Реджины, кажется, изменяется с каждым мгновением в лучшую сторону, что Эмма находит весьма обнадёживающим.       — Тогда спасибо, что не убила меня, — предлагает она другую версию благодарности. — Я знаю, это, должно быть, было очень трудно для тебя.       Это было произнесено полушутливо, но Эмму удивляет, что она замечает на лице Реджины что-то ещё, что-то нежное, чего Эмма никогда раньше не видела. Это полностью меняет выражение лица Реджины, превращает её в кого-то, кто больше не является чем-то большим, чем жизнь, но кто заставляет сердце Эммы бешено колотиться о ребра.       Реджина качает головой, и это выражение исчезает.       — Ну, я думаю, ты злоупотребила гостеприимством, — отрывисто говорит она и поворачивается к Генри, всё ещё сидящему на кровати со шпинатом на коленях. — Генри, — произносит она неуверенно. — Спасибо, что пришёл повидаться со мной.       Они словно незнакомцы — ещё не совсем знают, что стоит сказать. Эмме становится легче, когда Генри улыбается своей матери и говорит:       — Можно я вернусь утром, чтобы точно убедиться, что тебе полегчало?       Реджина выглядит так, как будто она готова расплакаться от благодарности. Пока это не стало слишком тяжёлым испытанием для десятилетнего мальчика, Эмма добавляет:       — Ещё мы хотели пригласить тебя на завтрашнюю вечеринку у Бабушки по случаю возвращения домой. Потому что ты отчасти причина, по которой я вообще дома. Ну, если сможешь — приходи, — говорит она, внезапно чувствуя себя неловко.       — Я почищу свой календарь, — сухо отвечает Реджина. Она следует за ними вниз, забирая шпинат из мертвой хватки Генри, кладёт его в фойе и провожает их. Генри крепко обнимает её, глядя на неё и не зная, что хочет сказать. Эмма наблюдает за ними, чувствуя болезненное тоскливое шевеление в сердце.       — Я люблю тебя, — шепчет Реджина и целует Генри в макушку.       Она слишком быстро отворачивается от него — или, может быть, Эмма стоит слишком близко по необъяснимой причине — и смотрит на Эмму. Их лица всего в нескольких дюймах друг от друга, их тела настолько близки друг к другу, что Эмма почти может чувствовать дыхание Реджины напротив.       — Реджина, — шепчет Эмма, и она чувствует себя у истоков чего-то, чего-то, что может быть хорошим, если им удастся всё сделать правильно. Если она не поднажмёт прямо сейчас, если всё пойдет именно так, как должно.       Реджина возвращает то нежное выражение лица, которое было у неё раньше, и Эмма чувствует её слова на своих губах:       — Спасибо, что спасла мне жизнь, — шепчет Реджина, и ноги Эммы подкашиваются, неспособные её удержать.       Эмме удается лишь выдохнуть:       — И тебе, — и, спотыкаясь, отступает на шаг, ошеломлённая тем, что сегодня произошло между ними.       Реджина выпрямляется, будучи королевой даже в халате, и говорит:       — Полагаю, увидимся завтра, если разъярённая толпа не доберётся до меня первой.       — Ты знаешь, к кому обратиться за помощью в разъярённой толпе, — отвечает Эмма, приходя в себя достаточно, чтобы одарить Реджину лёгкой улыбкой, и Реджина улыбается в ответ — неуверенно, но ярко.       Когда они выходят из дома, рука Генри снова в руке Эммы, и он выдаёт:       — Итак, ты поцеловала мою маму.       — Я делала искусственное дыхание твоей маме. Высасывала всю дурацкую магию, — напоминает ему Эмма. — Не целовала.       Её губы всё ещё покалывают, когда она думает об этом.       Генри пожимает плечами.       — Для меня это выглядело как поцелуй, — отвечает он, а затем внезапно добавляет: — Хотя это было бы круто. Если бы это был твой счастливый конец. Я думаю, в этом был бы какой-то смысл.       — Ты... ты даешь мне своё благословение? — скептически спрашивает Эмма, ощущая что-то между весельем и паникой. — Спасибо. Я с радостью сделаю искусственное дыхание твоей матери, когда это будет необходимо. Надеюсь, больше никогда, — добавляет она, хотя её предательское сердце делает небольшой скачок в ответ.       Генри вздыхает.       — Эмма, ты такая странная, — произносит он страдальческим голосом, берёт её за руку и беспечно идёт обратно в квартиру, всю дорогу болтая о фехтовании и магии.       И Эмма думает — может быть, может быть — если завтрашняя вечеринка пройдет хорошо, если Реджина снова так на неё посмотрит, если отныне их жизни будут такими — может быть и есть что-то, что нужно отыскать им вместе с Реджиной Миллс — Злой Королевой, крутым боссом, матерью её сына и тайной, над разгадкой которой она неустанно работает.