BORN TO DIE

      В маленьком городке Ирен за границами Западной Римской империи распространяются слухи о том, что спешат воины из самих стен Рима, где хранит свою власть в своих руках жестоких правитель Чон Мирель, который приказал уничтожать их — тех, кто во сне убивает его, — младенцев. Ему плевать, что снился один, но он убивает тысячи. Ирен — это город, куда привозят рабов и продают хозяину, который будет что-то иметь с них, но процент всё равно будет должен отдать в центр.       Именно сейчас, когда за деревянной дверью, где слышны звуки копыт лошадей, которые спешат в этот город, чтобы и тут совершить кровавое месиво младенцев. Сами хозяева своих рабов, когда узнали о том, что Чон Мирель послал своих воинов в путь для убийства младенцев, сразу проверили своих рабов, нет ли у них детей, чтобы своими руками их убить, потому что боялись, что из-за этого и их накажут. За то, что позволяют плодиться рабам, чтобы заводить себе их ещё больше, ведь это — нарушение закона, потому что рабы — никто, они не имеют право на любовь, на жизнь, на создание новой, они обязаны лишь продаваться из рук в руки и работать до последней капли крови, до смерти.       Каждый раб в этом городе знает, что спешат воины, кто-то прячет своих уже взрослых детей по велению своих хозяев, потому что их тоже заберут и продадут, а того, кто родил, убьют, а хозяина накажут. А в маленьком домике, на который подует ветерок, и его как тучу с ясного неба солнце снесёт, сейчас альфа крепко держит за руку своего омегу, который пытается сильно не кричать, потому что звуки воинов и их лошадей приближаются. Он рожает того, кто может быть тем самим убийцей правителя. Омега сжимает ткань в зубах, которую его альфа подаёт ему, чтобы так сильно не привлекал внимание, чтобы ни хозяин не услышал, ни воины со своими острыми мечами, которые убьют новорождённого, если это будет омега, и того, кто родил малыша, потому что не имеет на это право, потому что он раб, он — никто.       А омега вжимается руками в землю, на которой лежит, и пытается найти там покой, чтобы не получать такие мучения, но ещё чуть-чуть, и он будет держать на груди обнажённой своего малыша, который будет ярче солнца, которым сам правитель Чон Мирель пытается управлять. Омега тужится, но живот не опустошается, а за дверью уже слышны крики рабов, которых убивают за то, что они имеют своих детей, ведь они должны работать на полях и приносить еду в центр, а не кормить своих детей, которые до шести лет ещё не могут работать.       — Сицилий, — омега чувствует, как по его щеке солёная капля бежит, которую пальцем его альфа убирает и заставляет собраться, чтобы пустить их ребёнка в этот мир и дать ему жизнь, а не смерть, которая на улице уже ходит и ищет того, кто был рождён, чтобы убить правителя, но они делают так, чтобы он был рождён, чтобы умереть.       — Всё будет хорошо, доверься мне, — он целует в лоб своего омегу и отпускает его руку, заставляя того растеряться, ведь не понимает, куда спешит альфа и покидает его.       А омега по имени Ким Сицилий сильнее воет от болей, ведь чувствует, что малыш тянется вниз, хочет выбраться в этот мир жестокий и вдохнуть воздух, который кровью пахнет, в свои невинные лёгкие.       — Лишь бы ты был альфой, — сквозь ткань произносит омега, которую в зубах сжимал. Он выплюнул её и начал кусать губу — так намного легче стало, потому что ещё больнее себе делает, второй болью первую перекрывает. Омега молится, чтобы это был альфа, которому лишь метку дадут, которая будет оповещать всем, что он не грозит опасностью для жизни правителя.       Омега готов сам умереть за то, что позволил себе полюбить и родить плод этой любви от такого же раба, как и он.       — Люций, они уже тут, — альфа к нему подбежал — руки в крови были, а за верёвку он тянул того, кто их хозяином считался, того, кто купил их — Чхве Рон.       — Что происходит, любимый? — омега пугается, когда всего в крови своего хозяина видит, которого альфа даже в тряпки рабов переодел и обмазал грязью с навозом, побил до такого состояния, чтобы он и слова произнести не смог.       — Я же сказал, чтобы ты доверился мне, я хочу спасти жизнь и тебе, и нашему малышу, — обеими ладонями хватается тот за его щёки, оставляя на его коже следы чужой крови, которая очищает грязь на лице омеги, ведь вода у них под запретом, они не имеют права касаться её без разрешения. Обычно рабов после тяжёлой суточной работы ведут к реке, где они могут напиться воды, а потом в ноги и кусок хлеба бросают, но смывать грязь не позволяют, потому что считают, что рабы — проклятые твари, которые уничтожат плотью своей самое святое, что есть в этом мире, — воду.       Воду, которую тоже пьёт и на плоть свою обнажённую пускает правитель Чон Мирель.       — Если он омегой будет — не сможешь, — кричит омега от того, что тело сильными схватками начало сжиматься, и одновременно рыдает, потому что боится увидеть ребёнка своего в сущности омеги, которого убьют. И им плевать на то, что его родил совершенно другой омега, а не правитель Миреля, им плевать на то, что он был только что рождён, а не пару недель назад, им плевать на то, что супруг Чон Миреля уже покоится на дне и не знает жизни.       — Нет, смогу, — шипит альфа, сжимает его руку в своей, а потом слышит крики малыша, который в его ногах оказался. Альфа сразу же его себе на руки берет, в глаза смотрит, там жизнь и спасение ему найти пытается. Найдёт… Спасёт того, кого его омега в этот мир породил.       — Ярче солнца, — улыбается альфа, а потом губами касается его лба и отдаёт в руки своему омеге, который прижимает малыша к себе, к груди, и слышит его сердцебиение, что очень греет душу, ведь оно ощущает, что ребёнок жив, что он дышит.       — Ты — мой малыш, которого я не позволю убить, ты наш маленький омега, который не рождён, чтобы умереть, ты рождён, чтобы любить и жить, — Люций слёзы кровавые вытирает, потому что боится утратить своего ребёнка, которому жизнь дана была для спасения душ, а не для уничтожения.       Ким Люций знает, что этот малыш — не убийца, он тот, кто будет для кого-то светить ярче солнца. Он будет чьим-то солнцем, которое осветит ему путь.       А за дверью слышны звуки орущих рабов, которых заставляют почувствовать вкус собственной крови и смерти себя отдать, а детей их забирают на продажу другим хозяевам. Ким Сицилий надевает на себя дорогие вещи своего хозяина и в спешке вытирает влажной тряпкой свои ноги и лицо, чтобы воплотить в реальность свой план. Он своему омеге тоже тело обнажённое тканью влажной вытирает и одевает в дорогую ткань, которую нашёл в покоях хозяина, куда пробрался, чтобы избить и спустить на верёвке сюда, чтобы выдать его как раба. Если сюда зайдут войска, то Ким Люций будет его хозяином, а Ким Сицилий — его супругом. Это лишь для того, чтобы сохранить жизнь ему, потому что раб не имеет права на любовь.       А чтобы спасти омегу, которого скорее всего убьют за его пол невинный, Сицилий вспоминает сказку, в которой правитель был омегой. Но он прятался под маской альфы, который создавал порошком с ядовитым запахом дуста и прятал настоящий запах омеги, на что ему все верили в его обман, но конец этой сказки никогда не договаривали, поэтому никто не знает финала.       Альфа так и делает. Он находит дуст, которым рабы посыпают земли от нашествия насекомых, которые съедают всё продовольствие. Сицилий бросает пучок этого сухого порошка на маленькое тельце младенца и обмазывает его, молясь, чтобы ничего с ним из-за этого не случилось, ведь насекомые от этого порошка сразу же умирают и опадают из пшеницы, соевых полей и бобов.       — Что ты делаешь? — он со слезами на своих щеках произносит, не хочет отпускать из рук своих сокровище своё, которое ему путь в лучшую жизнь освещает. В жизнь, которая больше никогда светить ему не будет… Наблюдает за тем, как его альфа сына этим порошком натирает и своим запахом его истинный прячет, который омегу в нем выдаёт.       — Спасаю ему жизнь, даже если из-за этого порошка его кожа будет не такой нежной и светлой, как сейчас, но он останется жив, — он в руки своему омеге отдаёт малыша, которого сразу же к себе прижимают, а в эту секунду в этот нищий домик, где рабы спят, входят воины, среди которых есть главный с именем Фи. Они осматривают ничтожное помещение, которое в земле находится, вот-вот, и оно падёт на голову и в эту землю захоронит. Фи с коня спускается, оставляя его за порогом этой землянки, которая рабами воняет. Тот видит, что под его ногами омега сидит — он весь в крови, в грязи, в навозе и в грязных тряпках, которые рабам дают, а потом глаза поднимает на альфу, рядом стоявшего.       У омеги на руках малыша замечает, что ещё совсем младенец, улыбается, потому что нашли того, кого так боится их правитель. Он видит на теле этого омеги дорогую ткань, поэтому думает, что он и есть хозяин этого раба, который у ног их сидит и слова произнести не может. А рядом замечает альфу, у которого тоже хорошие ткани на его плоти, но сразу же теряет эту мысль, когда его руки видит, которые выдали его статус раба.       — Это ваш раб? — интересуется Фи, когда подходит ближе к Люцию, которому глотку ложь сжимает, но он всё сделает, чтобы спасти не только себя и малыша этого альфы, но и своего любимого. Он врёт, что он его брат, потому что, если бы он сказал, что это его супруг, у них бы забрали и малыша, который крови от раба был в жизнь создан.       — Нет, это мой брат, — неуверенно произносит Люций, а воин это замечает и улыбаться начинает, но всё же продолжает думать, что этот омега их хозяин.       — У него руки раба, а ткань на Вашем теле настолько дорогая, что её может получить только очень богатый альфа. Где Ваш супруг? Хочу его видеть и узнать, кто этот Ваш «брат», — Фи пока попал в ловушку Сицилия, ведь поверил в то, что Люций не раб, а какой-то супруг богатого хозяина, который выкупает рабов и работает на центр, получая от этого большие деньги.       — Он на далёких землях в поисках новых рабов для этих земель, — смотря, как его любимый альфа глазами подмигивает ему, чтобы тот в таком духе всё и продолжал, потому что он в доверие уже вошёл, но точно не Сицилий, который руками своими выдал себя.       — Тогда кто это? Брат? Не смешите меня, когда супруг уезжает в далёкий путь, я знаю, что обычно происходит. Тайные романы с рабом? Не знаете законов? Это должно быть наказано, ведь мы не позволим дышать тому, кто может создать новую жизнь с кровью раба вперемешку с великой. Решили обмануть меня? Разве брат будет сидеть в этой землянке для рабов вместе со своим? Смешно… — проводя пальцем по нежной коже омеги, с ухмылкой произносит двадцатипятилетний Фи, который не видит ни единой грязи на его плоти, ведь Сицилий хорошо его отмыл, чтобы и его не выдать, ведь обещал, что спасёт им жизнь, как их малышу, так и своему омеге.       — Этот малыш… он от кого? Слышу, это альфа, поэтому вам повезло, что эта земля под нашими ногами не познает крови, но есть одно «но». Если это кровь раба, то нам придётся его забрать и продать, — Фи продолжает водить своими глазами по телу омеги, который совсем недавно родил это сокровище на своих руках.       — Это от моего хозяина! — рыдает омега, а Фи верит ему, ведь думает, что этими словами ему его честь задел, но всё же не понимает, почему он его сюда принёс на встречу с этим рабом.       — Взгляните на него, он же ярче солнца, а посмотрите на мою кожу, которая от этого же солнца и грязью наполнилась, — выдает себя уже Сицилий. Напрямую говорит, что раб, потому что спасать их ребёнка надо, а себя в жертву отдать ради своих любимых.       — Такая же прекрасная кожа, как и у того, кто принадлежит твоему хозяину, — улыбается Фи, и его руки сами тянутся к его щекам, а омега недовольно оттягивает их от себя, делая вид, что он верен своему хозяину, что очень забавляет воина, ведь не понимает его игру.       — Почему Вы принесли сюда своего сына, который принадлежит Вашему супругу, почему показываете его рабу, если он — не его дитя? — Фи присаживается на деревянный стул, который был скорее всего сделан этим рабом по имени Сицилий. Он ему не нравится, поэтому ломать ногами начинает и пальцем подзывает воинов, которые поджигают дрова. А Фи достаёт меч и начинает в этом огне разогревать меч для метки маленькому альфе.       — Потому что рабы наблюдают за мной по приказу супруга и могут рассказать, что я хожу сюда на встречи, а когда беру с собой ребёнка и делаю вид, что гуляю по саду, они даже не смотрят, а потом тихо спускаюсь сюда, — на ходу придумывает Люций, сдерживает свои слезы, ведь боится за своего альфу, которого заберут от него, а он не знает, как будет без него растить их малыша. Он не выдержит, ведь такой же раб, как и он, не имеет права лишнего воздуха вдохнуть, ведь зовётся никем.       — Но Вы же знаете, что нам придётся забрать его и перепродать на новые земли новому хозяину, чтобы небось на следующий раз Вы не держали ещё одного такого только уже смешанной крови, которого Вы в наш мир пустите и выдадите за высшую кровь, — на последнем воин сплёвывает и приказывает забрать раба, который глазами успокаивает своего любимого, чтобы не рыдал, не выдавал их, чтобы принял спасение своей души и малыша, за это он собой заплатил собой ради своей семьи.       — Я не расскажу Вашему супругу ничего, это за то, что были честны со мной, а это в Риме очень ценится, а сейчас дайте мне Вашего малыша, — Фи из угольков достаёт горячее лезвие, наблюдая за тем, как этот омега крепче к себе прижимает ребёнка и никому отдавать его не хочет.       — Если будет спрашивать, куда делся этот раб, пускай поищет его на улице, где мы уже половину перебили, которые посмели создать раба и кормить нашим продовольствием, за это должен и хозяин этих рабов поплатиться, но я даже глаза закрываю, потому что вы уж сильно их ослепили своей красотой. Помните мою доброту и то, что красота всё-таки слепит и дурманит, — Фи подходит к нему, улыбается, когда в глазах его слёзы видит, а тот лишь вытягивает малыша из его рук и горячим лезвием меча к ключице прислоняет, на что малыш сильно кричит, но умолкает только тогда, когда его в свои руки перепуганный Люций хватает, ожог осматривает и дует своими губами, чтобы не так жгло ему.       — Надеюсь, Вы не приснитесь мне, и я не приеду сюда, чтобы забрать Вас себе, а супруга Вашего убью за всё то, что тут происходит, поэтому смело можете мне принадлежать, — воин ещё раз проводит по влажной щеке напротив стоящего омеги, который своей красотой Фи дорогу назад не освещает, потому что он её видеть только рядом с этим омегой будет.       — Как зовут альфу? — Фи видит в его лице растерянность, ведь тот не думал об имени этого малыша, но вспоминает тот день, когда его любимый поглаживал ему живот. Они оба смотрели на звёзды и говорили о будущем в этом рабстве, из которого нет выхода, и в то же время придумывали имя их ребёнку. Сицилий произнёс лишь единое «Тэхён», которое Люцию не понравилось, и они решили дать имя тогда, когда посмотрят на его личико и подберут такое, которое будет ему идти.       — Тэхён, Ким Тэхён, — в эту секунду он своему маленькому малышу-омеге даёт имя, которое хотел его отец. В эту секунду он притягивает его к себе крепче, слышит его сердцебиение, дыхание, которые подарил ему его отец и отдал за это себя на далёкое расстояние.       — А у альфы твоего какое имя?       — Чхве… Ким Рон, — теряется Люций, но понимает, что этот воин напротив настолько увлечен его красотой, что даже не расслышал ложь и игру в его словах, и сейчас так с интересом осматривает, хочет себе раба.       — Чхве Ким Рон? Такому дураку повезло с вами, но вы обменяли его на раба… Может ещё увидимся, — он ему платок отдает, который под доспехами носит, на что Люций принимает, но сразу же, как только Фи выходит из этого помещения и садится на коня, покидая это место, Ким Люций выбрасывает этот платок и рыдает горькими слезами, не зная, что делать дальше.       — Ким Тэхён ярче солнца, которое осветит мне дорогу в путь, — верит в это омега и прижимает малыша к себе, ощущая его тепло, обещая и себе, и своему альфе, который познаëт большое расстояние от своих родных и любимых, обещает, что сделает всё, чтобы поставить сына на ноги, который носит на теле своём метку альфы.       — Ты никогда не будешь рабом, потому что ты сильнее солнца, которое освещает всем им жизни, — этот малыш даже не мучается от боли на его ключице, где виднеется рана от лезвия, а совсем скоро будет шрам, который будет говорить всем о том, что этот альфа не опасен для Чон Миреля.       Ким Силиций сдержал своё обещание, он спас жизнь своему омеге и своему сыну, который теперь с меткой альфы, которую должен прятать, чтобы не получить законную смерть вдвойне, за то, что омега, который на самом деле должен умереть и за то, что обманули правителя, сделали из него дурака. Ким Тэхён теперь просто обязан быть рабом, где никто не посмотрит на твоё тело, где лишь все плюются в твою сторону и заставляют работать ещё больше, ведь центр ждать не умеет, им нужны продукты, потому что смерть не ждёт, она быстро приходит и тебя забирает, а те, кто сидит в центре — и есть смерть, которая не ждёт, а сразу забирает то, что им принадлежит.       — Пройдут годы, и ты встретишь того, кто подарил тебе жизнь, а потом и второй раз тоже, обещаю, Тэхён, — уже не рыдает омега, он уже будет сильным, уже будет беречь сына-омегу своего, которого прятать будет и не позволит познать жизни раба, потому что не хочет, чтобы в таком мире он жил, а потом и погиб от этого же. Каждый родитель хочет для своего ребёнка всего самого лучшего: хорошей жизни, чтобы он был сыт, одет, в тепле и добре, но для рабов это большая роскошь, ведь им даже дышать не позволено тем воздухом, которым и правитель их дышит, им пить его воду нельзя, как и кушать хлеб, правителю принадлежавший.       С этой минуты Люций остаётся один, и он тот, кто должен воспитать сына своего так, чтобы он зла этого не знал, которое мир в бездну отправляет, кровью поливает, души гнилые обнажает и туда ещё больше черноты вонзает. Ведь Ким Тэхён — солнце, которым управлять никто не будет, даже тот, кто в Риме им командовать научился, альфа, сын Чон Миреля, наследник его трона Чон Чонгук. С этой минуты Тэхён носит на себе метку альфы, поэтому должен быть таким же сильным, как они, и не давать своему солнцу в душе поддаваться тем, кто хочет им править.       — Я убью его! — еле как выговаривает рядом сидящий его хозяин, он немного в себя приходит, а затем и кусок дерева от разбитого воином стула хватает в руки свои и тянется к Люцию, чтобы убить и его, и этого омегу, который ещё с самого начала должен умереть, но они ложью спасли ему жизнь.       — Не трогай его! — шипит омега и прячет маленькое тельце в своей груди, не позволяет ближе подползти этому уроду, который замахивается на них этим куском дерева с острым концом.       — Убью обоих, потому что вы мои рабы! — но только как он замахивается на них, то сразу Люций отбирает у него этот кусок дерева и вонзает острым концом ему в шею, на что тот падает, наконец-то истекает кровью, делает пару тяжёлых вздохов и больше не дышит. Люций никому не позволит коснуться его малыша, который ярче солнца светит всем и души обнажает.       — Не дам никому убить тебя, — он целует его в лоб, смотря, как малыш сладко спит и красивые реснички на кожу свою прикладывает, когда глазки закрываются. А Ким Тэхён и правда сильное солнце, которое не под силу Чон Мирелю, поэтому этот омега и остался в живых, но Чон Чонгук умеет им управлять, возможно, у него совершенно другое солнце, у которого нет имени Ким Тэхён?       Пройдут времена, и они узнают, кто для кого был солнцем и кто чем управлял.       А через пару часов на этих землях, наполненных рабами, явился настоящий супруг Чхве Рона, который был на далёких местах Западной Римской империи, где выкупал рабов для своей эксплуатации и работы на центр, откуда идут большие деньги им в карман. Люций сразу же слышит крики с улицы, понимает, что он уже увидел всё, что наружи происходит, но через минуту тот забегает в эту землянку, в которой он когда-то только со своим любимым был и больше ноги этих высших тел не было здесь.       Омега Чхве Рона осматривает помещение, видит своего супруга мёртвого и ещё больше кричать как не в себя начинает, а потом замечает Люция, который в своих руках маленького ребёнка держит, к нему с тряской в теле подходит, не понимает, почему он в его дорогой ткани сидит, со злости пальцами его кожи белой и умытой от грязи касается.       — Что здесь произошло?       — Воины с Рима искали новорождённых омег, чтобы по приказу правителя Чон Миреля убить их, но увидели тут нарушение их законов, знаете каких, поэтому и убили тех, кто новую жизнь привёл своей крови раба и убили хозяина за эти нарушения правил, — спокойно произносит Люций, на что супруг хозяина сдирает с него свою ткань, из-за чего тот совсем оголённым остаётся.       — Почему же тебя не убили? — спрашивает, смотря на ребёнка, на теле которого виднеется метка от горячего лезвия, поэтому омега сразу же догадывается, что это альфа, зная те слухи, которые слышал из центра.       — Потому что они убили моего альфу, — врёт Люций, потому что знает вспыльчивость этого омеги, которому лучше не знать, что он жив, потому что может и жизни забрать у него и ребёнка за своего альфу, которого убил своими же руками.       — С трёх лет это дитя должно начать работать, мне плевать, но я не собираюсь кормить его тем, что посчитано по граммам и в Рим идёт нашему правителю, которого я ненавижу с этой минуты, потому что он убил моего альфу, а свою жизнь потерять из-за твоего сына я не хочу, поэтому готовь его к рабству, будет отрабатывать то, что эти три года жрать будет, — он рвёт дорогую ткать, а потом ноги свои об неё вытирает, чтобы больше никому эта роскошь не досталась. Себе противно забирать обратно, ведь его на своей проклятой на вечное рабство коже носил раб.       Люций молчит, наблюдая за тем, как он покидает их с любимым, который уже так далеко, землянку, которая их любовью пахнет, но сейчас тут дышит их малыш, а он был рождён, чтобы умереть, но его отец спас, ведь пообещал, и ценой великого расстояния между ними поплатился, он уже не увидит своего любимого и своего малыша, который носит его имя.       Он был рождён, чтобы жить.

* * *

      Чон Хосок в эту ночь не спит, он срывает большие ткани из окон и связывает их, чтобы спуститься с открытого балкона на нижний, чтобы покормить младшего брата и придумать, как Чонгуку тоже еды передать. Поэтому он привязывает ткань к спинке кровати и потягивает пару раз, чтобы удостовериться, что она выдержит его и он без приключений спустится на нижний балкон.       Тот руками хватается за ткань и спускается, перелезает через балюстраду и чувствует, как висит в воздухе, а вниз не смотрит, чтобы высоты не испугаться, но вспоминает, как его отец слабым называет, поэтому глаза опускает себе под ноги, которые эту ткань окольцевали, а там — пропасть, в которую лучше не падать даже слабым, потому что будет много крови. Хосок уверенно ползёт вниз, ещё немного, но это кажется вечностью, он ещё раз проводит глазами вниз, что заставляет его руки дрожать, он говорит в своей голове, что он сильный, а слабые бы никогда не полезли на соплях державшейся ткани, чтобы накормить братьев, которых уничтожает их отец.       — Чон Хосок, ты боли не боишься, — тот на свою рану на ключице смотрит, которая свербит сильно и ноет, её ещё лечебными маслами помазать нужно, чтобы рубец появился, а рана не гноилась, но отец это запретил, потому что альфа, так ещё и его боли бояться не должны, потому что они её и создавать должны, да и вообще, быть ею.       Альфа ощущает, что сейчас упадёт, но держится, чувствует, как руки и ноги трясутся, а он всё равно вниз смотрит, видит землю, на которую лучше не падать, чтобы не испачкать дворец своей кровью, которую правитель Чон Мирель породил. Хосок ещё пару движений делает, но ощущает, как слабеет напор, и эта длинная красная ткань становится легче, она его ко дну тянет, на что Чон Хосок себя в воздухе ощущает. Чонгук умеет солнцем управлять, поэтому прозвали его Диаволом, а Чон Хосок — воздухом, поэтому и Бестиа — зверь, который не прячется в нору, когда видит сильнее себя животное, как говорит про него отец.       Хосока заносит не вниз на землю, а на нижний балкон, он шипит от боли, но старается бороться с ней, чтобы доказать себе, что не слаб. Он не слаб, он просто поверил в это. Он сильнее Чонгука, просто не до конца показал свою силу, он Бестиа — зверь, который в свою нору только мёртвые туши сильнее себя заносит как трофей. Хосок — Бестиа, которая загрызть полностью отца может, который себя сильнее его хочет показывать, а это не так, потому что сна своего испугался и в нору спрятался от младенца, который хочет его убить. А Чон Хосок сам на дно лезет, чтобы накормить своих братьев, сам на землю на колени падает, разбивает их до крови, потому что не слаб.       Потому что очень сильный, потому что умеет любить тех, кто для него очень дорог.       А те, кто любит — уже самые сильные в этом мире, потому что чувства имеют, которые не всем даны.       Хосок на ноги встаёт, на луну смотрит, которая хорошо дворец освещает, поэтому ему будет легко туда выйти и найти то место, где Чонгука прячут. Он накормит его, потому что не позволит ему голодать, в такое время они уже могли ужинать с папой и отцом, который предал их, а со вчерашнего дня они с Чонгуком в такое время крали еду у поваров, чтобы остаться сытыми и братика маленького своего родного накормить.       Хосок выходит из чужих покоев и по коридору вновь на этаж свой подымается, к двери, где его отец спит и малыш, прислушивается, чтобы зайти и Юнги в свою комнату забрать и накормить, а перед этим украсть немного еды у поваров. Тот слышит храп со стороны отца и открывает под его звуки тяжёлые двери, он заходит внутрь и спешит к кроватке, в которой спит его брат. Тот подходит и умиляется, когда видит, как красиво лицо омеги луна освещает, но он всё равно ярче неё.       Альфа сразу же хмурится, когда замечает на его лбу шрам, который был оставлен скорее всего от кинжала и от рук того, кого Хосок мечтал бы сейчас убить, и плевать, что их учили во сне не убивать, потому что это предательски даже в сторону своего врага использовать. И если бороться, то в бою, с мечом, где ты покажешь свою силу и увидишь, чья выиграет. Хосок кусает губу, чтобы угомонить свой гнев, который по плоти до дрожи распространяется, поэтому аккуратно берёт в руки брата, который ощущает родные руки и даже не плачет, звуков не издаёт, тот лишь носиком в его грудь вжимается и дышит его запахом, чувствуя покой и безопасность там.       Хосок так же тихо, как и заходил, выходит, а потом и свою комнату открывает, которую отец закрыл вколоченной в дверь доской. Тот в свою постель малыша укладывает и простынями укрывает, из своей одежды ткань срывает, обмачивает её водой из графина и по лбу омеги маленького проводит, разнося влагой засохшую кровь, но всё равно вытирает, оставляя лишь одну ранку, которая может остаться шрамом, но не таким, как будет у Хосока и Чонгука на их ключицах. Если он когда-то спросит, что значат эти метки, то Хосок ему ответит: «Это значит, что наш отец очень слаб, а вот так эта слабость и выглядит, которую заставили носить на наших телах, чтобы ему не было так страшно за свою шкуру».       А ведь так оно и есть. Чон Мирель кормит себя ложью, в которую сам и поверил и создал, мол, если у альф будет такая метка, значит, они безопасны, но Хосок с Чонгуком мечтают его убить, они это и сделают, да и любой альфа, который будет носить этот шрам на своей ключице может убить его, если захочет. Но братья Чон этого не допустят, потому что лишь они должны это сделать, сделать так, чтобы была жизнь за жизнь, всё честно.       Чон Мирель забрал жизнь их папы, а они заберут у него его.       Но то же самое будет и с ними, кто-то в их жизни заберёт и жизнь правителя. Так уж мир устроен, где мы рождённые, чтобы умереть.       Но братья Чон, которых прозвали Диаволом и Бестией, сделают так, точнее, прикажут своему солнцу и воздуху, что они были рождённые, чтобы любить.       Хосок хочет покинуть брата, чтобы спуститься к поварам и украсть какую-нибудь еду и вернуться назад, чтобы накормить Юнги. Он спешит к двери, чтобы выйти, но его останавливает милый и сонный голос младшего.       — Братик, ты же вернёшься? — тот садится и, потирая свои глазки маленькими кулачками, пытается рассмотреть сквозь темноту альфу, но из-за того, что комнату с открытого балкона освещала луна, ему удаётся только увидеть профиль брата, который повернулся лицом к нему, чтобы увидеть свою звёздочку, которую так любит.       — Юнги, ну конечно же вернусь и накормлю тебя, поэтому не смей засыпать, жди меня, скоро буду, — тот пальцем проводит по его носику, который он так мило от попадающего света луны морщит.       Хосок улыбается ему вслед и покидает комнату, скрывается за дверью и спускается туда, где вновь видит работающих бет, которые на последний день очистки чести правителя готовят пир. Неправильно он себя чистит, меч в руки — и в своё сердце, вот это лучшее очищение, которое заставит всю грязную кровь выйти наружу. Хосок садится на колени и ползёт под столы, на которых уже вкусностей приглядел, тот руку наверх тянет и по скатертям тянет на себя тарелку с лепёшками и мясом телятины, тот довольно на коленях спешит обратно, но его за ткань на себя тянет бета, который и заметил воришку.       — Говорил же, что словлю когда-нибудь и руки поотрубаю! — шипит бета и тянет за собой альфу, который безразлично идёт за ним, пока не сопротивляется, потому что знает, что ничего не будет. Правитель спит, поэтому его никто тревожить не будет, а детей правителя в том числе, потому что без голов остаться не хотят.       Бета заводит его в каморку, в которой, наверное, живёт он. Тот глазами просит альфу присесть за стол, а мальчик слушается, ставит еду, которую украл, а затем и присаживается, наблюдая, как бета накрывает ему на стол разной вкусной едой. Кто бы мог подумать, что дети могущественного правителя Чон Миреля так сильно нуждаются в еде, что начали её воровать, что так голод ощущают, что готовы рук своих лишиться за кражу лишь бы сытыми остаться.       — Кушай, — тот рядом садится и в тарелку ему накладывает самое вкусное, что есть, а Хосок лишь на новую всё откладывает, чтобы уйти и отнести это всё Юнги, а потом и Чонгука навестить.       — Не хочу, а это братьям занесу, — Хосок с места встаёт и к двери направляется, но его одна бета останавливает, которая главная по кухне и продуктам во дворце. Хосок держит в руках тарелки, в которых еды полно, поэтому его главная цель сейчас — накормить родных, а потом уже что останется, то и он попробует. На то он и старший, чтобы позаботиться о своих братьях, потому что отец на это не способен, он не знает, как это делать.       — Если пойдёшь к Чонгуку, то точно рук лишишься.       — Но мой брат останется сытым, — безразлично произносит альфа и покидает помещение, он спешит обратно на свой этаж, в свои покои, где ждёт его братик, которого пообещал накормить, а самое главное — вернуться.       — Надо же, полная противоположность правителю, — удивляется бета, провожая за спиной Хосока, но потом пугает себя мыслью, которая и ангела, спустившегося с небес, соблазнит и заставит познать зло и кровь — «Власть». Когда люди её в руках своих ощущают, то равновесие теряют и контроль, который на земле этой грешной держал их.       Только как познают в руках своих они власть, то и забудут, что такое любовь, что такое доброта и братья.       — Я же обещал, что вернусь, и так всегда будет, — довольно заходит в свои покои Хосок, наполняя их запахом вкусной еды, на что Юнги от потока слюней из-под языка давится, так долго ждал брата, а когда дождался, от радости на стены вылазит.       — А я всегда буду тебя ждать, Хосок, — нелепо произносит омега и принимает тарелку с едой от брата, начинает свою трапезу в такой поздний час, давится едой, которая сложно через горло лезет, потому что давно нормальной еды не ел, а глотка проголодалась, поэтому хватает в себе всё, что перед собой видит вкусное и питательное.       — Поешь и ложись спать, я скоро буду, мне ещё и Чонгука накормить нужно, — Хосок поглаживает по макушке омегу и видит его улыбку, а альфа тает, ведь ему нравится видеть его в таком виде — сытого и с улыбкой.       — Почему тогда он не тут, это из-за меня? Потому что он не любит меня, верно? — малыш даже кусочек мяса перестал кушать, потому что грустью наполнился, подумав о том, что единственный лишь Хосок его любит и заботится.       — Он бы всё отдал, чтобы быть тут с нами, но не может, а ты ещё должен знать, что он тебя очень любит, вот только показывать это ещё не научился. Поверь, когда он вернётся, он покажет её, обещаю.       — А я обещаю, что буду ждать его, — наполняется новым настроением малыш и доедает то, что в тарелке, а Хосок обнимает его, вновь обещая, что вернётся. Альфа в руки берёт тарелку с едой, которую для Чонгука припасал и подходит к двери, как слышит вновь голос своего братика, который останавливает его.       — Передай ему, что я люблю его, — со спины слышит альфа, немного даже злится и брату завидует, потому что тоже такие слова со стороны младшего слышать хочет, но малой сразу же свою ошибку замечает и исправляется.       — И тебя тоже, — добавляет. Хосок улыбается, уже не злится, уже никому не завидует, тоже любовь брата услышал.       Хосок секунду простоял и за двери вышел, оставляя своего младшего братика засыпать сытым, поэтому он так же и со средним сделать хочет, только тот уснёт со страшными людьми и в старости, и с тяжёлым воздухом в пещере. Но нет страшнее Чон Чонгука, который лезвием на отца, правителя Западной Римской империи, владеет и на Восточную зубы точит. Альфа из дворца выходит и по территории идёт по следам, где тянули его брата, тот доходит до туда, где обычно он видел, как заключённых выводили и вели на казнь в Колизей, поэтому он уверен в том, что пришёл на верное место.       Чон Хосок спускается по широким ступенькам в самую глубь, где становится тяжело дышать, потому что воздух для заключённых запрещён, они должны дышать самим плохим, который под землёй ближе к аду прячется. Но одиннадцатилетний альфа считает, что здесь самый чистый воздух, а тот, что наверху, уже грязный, потому что весь в крови и жестокости, он проник в наши чёрные души и добивает. А тут тяжело дышать, потому что тот кровавый воздух уже у нас в душах, он не позволяет чистым дышать и на вкус невинность ощущать. Грешникам это под запретом, но заключённые тут очищаются от этого воздуха, но всё равно смотрят на дыру вверху и пытаются словить тот кровожадный вдох в лёгкие, потому что к жестокости привыкли и без неё дышать не могут.       А эта пещера — последний шанс для них, который они игнорируют, но точно не Чон Чонгук, потому что он спокойно сидит, а смотрит в дыру наверху лишь чтобы с луной прощаться глазами, но воздух этот дышит, потому что тот сильно кровью воняет и тем, кто себя правителем называет. Хосок саму глубь познаëт, видит в темноте клетку, внутри которой кто-то спит, а кто-то больше не проснётся, но лишь единая луна «его» освещает и даёт знать всем, что он и есть будущий правитель Западной Римской империи. Хосок тихо к решётке пробирается, где на брата смотрит, который глазами своего старшего замечает и со страхом к нему летит, у которого в руках еду замечает.       — Спрячь, они унюхают и мне конец! А тебе за то, что принес её и явился сюда! — шёпотом кричит на него Чонгук, но Хосок не слушается его, на что всё равно протягивает ему тарелку в надежде, что тот поест и будет сыт.       — Тогда я останусь тут до тех пор, пока не поешь, понял? — Хосок присаживается на колени и за решёткой за братом наблюдает, который тоже присаживается и принимает от брата недовольно блюдо.       — Упрямый дурак! — шипит альфа и очень тихо жуёт вкусный кусок мяса, мечтая запить его чем-то, но и без этого роскоши достаточно.       — Пожалуйста, — улыбается Хосок, а потом видит, что брат пить хочет, а он об этом и не подумал, поэтому на ноги встаёт и идёт на выход, оставляя брата с полной тарелкой еды и этими страшными заключёнными наедине.       — С ума сошёл? Тогда и это забирай, чтобы они не видели, я-то губы слижу, и они запах не услышат, а тарелку заметят, если она здесь останется! — вслед шипит со злости ему брат, но тот лишь спину свою показывает и куда-то идёт.       — Сиди, сейчас буду, а удар с локтя, за который тебя так хвалит Фи, ты лучше меня знаешь, справишься, — Хосок тихо произносит это брату и за минуту добирается к выходу, бежит к штучному ручейку, где выламывает из рук статуи, в которой сам правитель Чон Мирель создан, настоящий бокал и набирает в него воду, а потом вновь спешит в пещеру. За минуту доходит, видя пустую тарелку, которую Чонгук даже вылизал от голода, затем от Хосока ещё в бокале воду принимает.       — Пей, — подаёт ему бокал, на что Чонгук насильно смех сдерживает, когда видит тот самый бокал в своих руках, который часто видел у статуи в руках, где силуэт их отца создан, на который все должны молиться.       — Жаль, что из настоящего у этой статуи только бокал, я бы и из его черепа попить был не против, — опустошает бокал Чонгук и подаёт его брату, а после просит выполнить ещё одну просьбу, на что Хосок слушается.       — Это мне ещё понадобится на всякий случай, поднимись наверх и разбей, а самый большой кусок стекла принеси мне, я его спрячу под тканью, — Хосок слова принимает и спешит выполнять наказания брата, а через минуту приносит стекляшку Чонгуку, которую он прячет под ткань на своих бёдрах.       — Ещё… — вспоминает Хосок, смотря в заинтересованные глаза брата за решеткой, который ждёт слов от альфы.       — Что? Пришёл обрадовать меня, что убил этого ублюдка? — руками хватая за решётку и ожидая новости от брата, в предвкушении произносит Чонгук, но слышит то, что ещё больше радует его душу, что заставляет его приказать солнцу быстрее восставать и заходить, чтобы сказать ему то же самое.       — Юнги просил передать тебе, что он любит тебя и будет ждать, — а Чонгуку от этих слов душу рвёт, приятным лезвием по нему режет, он свои слова назад забрать мечтает, когда говорил, что не сможет полюбить его, но когда слышит от него такие слова, то сразу же по сердцу мёд течет и прекрасно становится, хочется взаимно то же самое ответить и крепко обнять братика.       — Почему ты так смотришь на меня, как будто победителем себя ощущаешь? Мне он то же самое сказал, — улыбается Хосок, когда видит, что Чонгук глаза щурит и губы поджимает, ведь думал, что лишь один он такой счастливчик.       — Как он? — интересуется омегой Чонгук, хоть и ему эти вопросы нужны больше, но он себя ощущает отлично, потому что выпил воды и поел, а после этих слов Юнги вообще в агонию летит.       — Покушал со мной, сейчас спит, но этот ублюдок ранил его, но всё хорошо, не возбухай, — старший сразу же видит горящие глаза Чонгука, который слышит речь об отце, ему крышу сносит, как сильно вонзить тот кинжал в него хочет, дьявольски кричит из этой пещеры, давая знать ему, что его ад близок.       — Что он сделал? Как ранил? — Чонгук со злости руками в решётку вжимается, крепко держится за неё, чтобы на другом не срываться, например, голос свой так не повышать, чтобы не разбудить заключённых, которые унюхают, что это сыновья их врага — Чон Миреля. Правителя Западной Римской империи, которого они так ненавидят.       — Скорее всего, провёл кинжалом по его лбу, но это не серьёзно, не переживай, — Хосок в его глазах злость видит, как его внутренний дьявол просыпается, который в его детской душе живёт и будет с годами все больше крови хотеть и расти, гневом душу наполнять и к сердцу понемногу подбираться, которым тоже овладеет.       — Убью, — Чонгук пальцами решётки сжимает, но мечтает сжать шею отца, который за сутки свое лицо сущее и убил себя бывшего в сердцах тех, кто считал его настоящим.       А Чон Мирель просыпается от сна, который не даёт ему покоя, он встаёт с постели и спешит воздухом подышать, но ему его ещё сильнее перекрывают, когда правитель видит, что в кроватке нет Юнги, тот выбегает из своих покоев и заходит к старшему сыну, где двери были открыты, а в его постели спал омега. Балкон был открыт, а большие окна были без тканей, альфа бежит к нему и смотрит на нижний балкон, где лежит длинная ткань и капли крови, которые Хосок получил, когда приземлялся, поэтому на его спине и локтях раны.       Он замечает тарелку с остатками еды в постели рядом с омегой и понимает, что альфа пошёл к брату, чтобы тоже передать еды и воды. Мирель очень зол, ведь даже родные дети не хотят поддаваться его власти, а все потому, что сами её в своих руках почуять хотят. Возможно, они и есть все трое в обличии одного омеги из сна? Чон в своей голове задаёт себе много вопросов, но гнева намного больше, ему хочется наказать тех, кто его не слушает, кто делает то, что он запретил и сказал, что руки отрубит, если узнает, что ему воду и хлеб носили. Но Хосок ему роскошные ужины понёс, поэтому будет больно, пускай зажмёт что-то в зубах, пока время есть найти что-нибудь. Мирель спешит в пещеру, чтобы заставить Чонгука вырвать то, что съел, а Хосока за кражу еды из его дворца без разрешения и за то, что заключённого на пару дней кормить пошёл, который уже второй раз на правителя лезвием меча полез, он его за это накажет.       Альфа проходит мимо своей статуи, в которой не наблюдает бокала, а когда подходит к пещере, то стекло от него замечает, сразу же догадывается, что в нём альфа воду ему носил, вот же эта братская любовь, Чон Мирель её уничтожит, потому что она тянет на дно человека, который процеживает сквозь пальцы свою власть и в конечном итоге теряет её, а что получает? Любовь? Разве она не заканчивается братоубийством? За что? За эту же власть… А если это речь об омеге идёт, то тогда только потеряй себя, потому что ты начинаешь блуждать в любви, которой нет. Ты теряешь всё, что у тебя есть, забываешь, кто ты и уносишься по самую голову в чужую плоть, ныряешь в чужое сердце, думаешь, что это любовь, но ты кровь его пьёшь, а не любовью питаешься, потому что ты дьявол, который крови жаждет и смерти, думая, что это любовь, но это жестокость.       Это личное понимание Чон Миреля, потому что он толком и не знает любви, он боится её, потому что думает, что утратит свою власть из-за какого-то омеги, который во сне ему является и из-за которого он на свет и явился — убийца его души. Это он так думает о любви, есть тут доля правды, которую поймут те, кто любит и те, кто что-то терял из-за неё, а Чон Мирель не знает любви, поэтому лишь имеет догадки, боясь, что именно из-за неё у него и беды, хоть своего супруга Чон Минджи, которого убил, он и не любил.       — Что с твоей спиной и локтями? — интересуется Чонгук, когда замечает царапины и кровавые разводы на теле брата, сквозь прозрачную ткань на его плоти видит кровь, которая сочится и пачкает тунику, и колени сразу можно заметить, на них уже и синяки виднеются.       — Воздухом пытался научиться управлять, — потирая синие отметины на руках, безразлично произносит альфа.       — Научился? — всматривается в саму душу того, кого зверем — бестией — назвал отец, скорее всего из-за того, что он считает, что звери слабые, потому что в норы прячутся, когда видят сильнее себя животных, но он глубоко ошибается. Звери хотят мяса животных, а в норах они сидят, чтобы напасть исподтишка на животное, которое бояться умеет, а у зверей этот инстинкт отсутствует.       — Упал, но научился.       — Потому что встал на ноги? — поднимает одну бровь альфа, сжимая под своей тканью острый кусок стекла.       — Потому что падал не на колени. — они оба слышат, как по ступенькам спускается тот, кому никогда не получится их обоих перед собой на колени усадить, они оба никогда не поддадутся его власти, законов его не примут, его скинут с власти и свою построят.       Чонгук научился управлять, потому что вонзает не в спину, а в сердце.       Хосок научился управлять, потому что упал, но не на колени.       Чон Мирель спускается в пещеру, где слышит запах своих детей, которые на колени перед ним падать не будут, они лучше обдерут их в кровь в бою с отцом, но точно не от того, что власти его поддались. Он видит за решёткой своего младшего сына-альфу, который под тканью что-то теребит, возможно то, чем перережет глотку правителю. А рядом и Чон Хосок сидит, который на брата смотрит и глазами сообщает, что война уже давно началась, ещё тогда, когда они родились, просто сейчас время пришло, чтобы лезвия доставать и рубить, кровь пускать, даже если она тебе родная.       — Вижу, любишь ты, когда из тебя кровь капает, верно, Хосок? — ехидно улыбается ему отец, когда старший альфа через плечо свой взгляд на него кинул и показал в своих зрачках тёмных слабость того, кто напротив стоит.       — Не знаю, возможно, взгляды поменяются, когда твоя прольётся, — эти слова лишь злят правителя, он только смеётся себе под нос, что очень альф раздражает. Они даже не замечают за собой заключённых, которые на стены от страха лезут, когда правителя тут увидели, потому что думают, что он сегодня по их души пришёл, но сейчас ему нет до них никакого дела, ему души своих детей интереснее.       — Заткнись, ублюдок, тебе мало крови? Ты и к родным детям добраться решил? Что ты с Юнги сделал! — шипит за решёткой Чонгук, мечтает выбраться из неё лишь ради того, чтобы убить этим осколком под своей тканью того, кто напротив стоит.       — А кто это заговорил? Тот, кто больше всего крови моей хочет? Так возьми. Ну же, бери, — тот свою шею оголяет от горлышка туники и показывает на расстоянии Чонгуку, который за решеткой слюни пускает, чтобы дьявольские зубы туда не пустить и не напиться крови того, кого так сильно убить хочет — отца своего.       — Я дождусь момента, когда ты ближе стоять будешь, чтобы в самое сердце зубы свои пустить, а не в шею, так убивают только трусов, ты хочешь так? — альфа злит отца, который ближе подходит, а потом на корточки опускается и в глаза самой тьме смотрит, которая поглотить его хочет, в бездну мучений ада забрать, но они уже есть. Чон Мирель и есть эти мучения, которые он в этом мире создаёт.       — Кишка тонкая, чтобы третий раз на отца покуситься, — шипит ему в ответ Мирель, а Хосок с колен поднимается и к стенке немного каменной уходит, потому что не сдержаться боится и убить отца раньше его времени написанного.       — А ты почему прячешься? Боишься? — в сторону старшего альфы обращается отец.       — Твою тонкую кишку учуял, — сдерживает смех Хосок, смотря на брата за решеткой, который тоже губы кусает, чтобы зубы не показать и смех не пустить.       — Ты знаешь, что делают с теми, кто крадёт? — спрашивает отец, смотря на тарелки возле своих ног, из которой Чонгук хапал еду, а тарелка настолько чистая от того, что альфа даже вылизал её.       — Я ещё ничего не крал, но планирую сделать это с твоей жизнью, — в спину ему произносит Хосок, но когда его отец это слышит, то на ноги поднимается и к нему разворачивается, своим голодным взглядом пожирает сына, потому что наказать хочет за то, что накормил и напоил заключённого из его же кормушки.       — В левой ты держишь меч, чтобы воевать, а правой лишь помогаешь, когда это нужно, поэтому её и заберу у тебя, — тот тянется за своим мечом, который на его плече висел и к сыну подходит, который вообще никак на это не реагирует. Даже знает, что отец не блефует — после того, что он родного сына в пещеру кинул за решетку, что младенцев дал приказ перебить, потому что власть потерять боится. Поэтому не удивительно, что он руку родному сыну отрубит.       — Отойди от него, ублюдок! — Чонгук пальцами вжимается в решëтку, пытается вырвать её, но не получается, он хочет выбить её, чтобы применить стекло под своей тканью на шее отца и убить его, кровь из него выпустить, которую он сейчас от своего сына жаждет.       — Он же тоже считается вором, который украл мою еду и принёс заключённому, и из моего же бокала напоил его моей водой, — Мирель сверкает острым лезвием, к Хосоку всё ближе подходит, который даже дышать разучился, потому что воздух ему перекрыли, которым он управлять научился, он в лёгкие ему больше не поступает, и это не из-за страха, это из-за гнева, который он в сторону отца пустить хочет. Он себе тоже меч получить хочет, чтобы сейчас с отцом на равных биться, но слабые те, кто на младших лезет, пытаясь оказаться в выигрыше, а по итогу сразу же проигрывают, потому что зверя задели, который зубы отращивал, но ещё никому не показывал, а на шее отца сделает это с удовольствием.       — Ты не сделаешь ему ничего, потому что я выйду отсюда и убью тебя! — Чонгук пот на лбу чувствует, который плывёт по его лицу, он тяжело дышит, потому что не знает, что делать дальше, как ему выбраться отсюда и брата спасти от урода, который заставляет Хосока в лезвии своё отражение увидеть.       — Напугал, — шипит со смехом отец и хватает за правую руку Хосока, а тот лишь в глаза отца своего смотрит и пытается там душу увидеть, которая уже давно прогнила и кровью чужой залита, но когда уже будет его, Хосоку уже не терпится.       Мирель размахивает мечом и рубит руку старшему сыну, на что тот кривится от дикой боли и стоит на месте. А что ожидал отец, что он на колени от боли упадет и голову склонит? За их спинами Чонгук воет волчьим криком, хоть и на луну вовсе не смотрит, потому что она спряталась за черными тучами, которые с этой минуты в их душах блуждают. Хосок от жгучей боли губу до крови кусает, но стоит ровно на месте, лишь шипит себе под нос, а под ногами руку свою видит, капли крови стекают под их пальцы и дают попробовать им её на вкус.       — Тебе не жить, — пока Чон Мирель замахивался на своего сына, Чонгук успел открыть клетку и выбраться из неё, поэтому эти слова ему на ухо рычит и жмёт крепко в своих пальцах стекло, которым в мгновение по его шее проводит, но у отца реакция хорошая, он чует на своей шее струю крови и боль жгучую, как его младший альфа глубже стекло вонзает, но тот сына рукоятью меча в его рану на ключице жмёт и заставляет его отползти к стенке к брату, который даже звуки перестал издавать, а это всё из-за того, что воздухом научился управлять, который раны его заглушает и не позволяет боли убивать своего правителя.       — Недооценил, всё-таки третий раз потянул, но и я на третий раз больше крови пролью твоей, — Мирель сына своего за шкуру пальцами хватает, а второй рукой Хосока, и на этот раз двоих за решетку бросает, заставляя заключённых смотреть на них косо, потому что они догадались после увиденного, что это его сыновья.       — Дышите, пока можете, а завтра со львами поиграете, точнее, за жизнь поборетесь, — тот в их души смотрит и видит их, а сыновья в нём её не видят, потому что там лишь дно, в котором кровь плавает, а чья она? Точно не его. Но братья Чон Хосок и Чон Чонгук утопят его в ней.       — Дыши, пока можешь, а то раны на шее глубокие, могут и кровь твою всю выпустить, на которую все звери и дьяволы прибегут, когда запах учуют, — Чонгук теми же словами ему отвечает, вот только слова отца для них ничего не стоят, они их не боятся, нужно будет — и словами за жизнь бороться будут, но они с отцом хотят, который точно в этой битве проиграет.       — В этой Вселенной только один Дьявол — Чон Чонгук, и один Зверь — Чон Хосок, мне бояться нечего, они уже сыты, Хосок накормил брата, а сам наелся своей кровью и болью, — Чон Мирель последний раз осматривает своих сыновей и уходит, а в свою спину получает проклятия от тех, кто за спинами Чонгука и Хосока сидит, тех, кто обречëн на вечные страдания в этой пещере, запрятанные от мира, полного крови и жестокости.       Как ни странно, никто ничего не говорит, все так же сидят по углам: кто-то спит, кто-то уже никогда не проснётся, а кто-то просто смотрит на свой путь, который никуда не приведёт. Наверное, только к смерти, которую им Чон Мирель, правитель Западной Римской империи, подарит.       — Больно? — он пытается ближе подойти к брату, который сидел на коленях и лицезрел в сторону заключённых, которые на его кровь капающую смотрят и пить хотят, но альфа их своим звериным взглядом пугает, поэтому все прячутся по норам.       — Терпимо, — безразлично отвечает Хосок, но Чонгук-то видит, как он свои эмоции прячет, как зубами в губы въедается, чтобы такой болью вторую перекрыть, но не получается.       — Врëшь, — Чонгук видит руку брата, на которой отрублена ладонь, и кровь с отсечённой кисти хлещет под ноги, а капли и к нему добираются, касаясь его плоти.       — А ты меня этими словами обижаешь, — Хосок чувствует на своем лбу пот, который своей солёной жидкостью к его губам добирается, и ещё больше манит жажда попить чистой воды, которой нет.       — Прости. — Чонгук больше не видит луны, которая осветит им это помещение. Возможно, они дождутся утра, где взойдет солнце и осветит им путь в их жизни?       Чонгук ведь управляет им — солнцем, от которого сам Чон Мирель зависит. Чонгук когда-нибудь сделает так, чтобы оно перестало ему светить, а Хосок сделает так, чтобы воздух больше не поступал ему в лёгкие, он ему его перекроет.       — Больно, — всё же отвечает на первый вопрос своего брата Хосок, на что тот бережно подходит к нему и срывает со своих ног ткань, а потом начинает руками блуждать по земле, где пытается найти два камня, чтобы добыть огонь, которым нужно остановить кровотечение.       — Будет ещё больнее, — Чонгук нащупывает камни и начинает тереть их друг об друга, на что скоро появляются искры, и он их сосредоточивает на ткань, которую вырвал ранее.       Потом он и со своей обуви рвёт плетёные ветки винограда и подошвы, которые из дуба сделаны. Он тоже их в этот костёр бросает, который ещё больше огнем набираться начал.       — Дай мне свою руку, — Хосок не боится, он подаёт раненую руку, которая сейчас температуру познает, она у него трястись начинает, когда брат её в свои руки берёт и к огню прислоняет, который его кровь и плоть лизать начинает.       — Возьми в зубы, — подаёт он ему тот камень, которым огонь добывал, на что Хосок хватается за него и в зубах зажимает, а когда сильную боль ощущает, сильнее камень сжимает, скулит, но очень тихо, болью питается, но уже давно ею сыт, уже рвать от неё начинает, но терпит.       — Хосок, ты очень сильный. Фи говорил, что некоторые воины не выдерживали такого и погибали от боли, — Чонгук руку брата от костра отстраняет и перематывает тканью, которую вновь вырвал от себя. Кровь больше не течёт, ему получилось запечь его рану, будет болеть чертовски, но Хосок терпит, потому что чертей не боится, готов воевать с ними.       — Я и без неё его убить смогу, — Хосок от жара в своём организме тяжело дышит, но верит в то, что воздухом управляет и тот ему поможет. От этой боли у него жар и плохое самочувствие, холод по его телу бежит, поэтому брат трясётся не от страха.       — Ты лишился её из-за меня, — опускает голову Чонгук, затем замечает, что брату плохо. Его коробит сначала от жара, а потом трясёт от холода, и Чонгук к нему присаживается, к спине его прислоняется и собой греет его.       — Это было моё решение, и я не мог оставить своего брата голодного и без воды, — Хосок принимает брата, он свою голову ему на плечо со спины кладёт и глаза закрывает.       — Мне придётся долго за это расплачиваться, — улыбается Чонгук, ощущая, как спина брата трясётся, и он понять не может, от чего? Или от боли, или от страха? А может, от холода, от жара? Но одно он знает, что «страх» тут точно лишний. Чон Хосок его не знает и никогда не познает, он и сам есть этот страх, который в души человека входит и дрожать заставляет.       Пройдут века, а Чон Хосок сам этим страхом станет, который не только земли захватывать будет, но и души человечества.       — Тебе достаточно убить этого мерзавца, и я прощу тебе все долги, — кое-как улыбку выдавливает Хосок, но она ему тяжестью на лице давит, поэтому немного покашливает и умолкает. Он расслабляется, но легче не становится.       — Так и сделаю. Я заберу у него то, что он забрал у тебя.       — Он хочет, чтобы мы боролись со львами, но мы хотим с уродом по имени Чон Мирель, — он всматривается в дыру вверху пещеры, где из-за туч выходит луна, которую скоро солнце подменит, и Чонгук начнёт свою стихию правления миром.       Чон Мирель — правитель лишь Западной Римской империи, а сын его, Чон Чонгук, — всего мира, потому что солнцем своим управляет.       — Эту войну сыновей против отца он же и начал, когда папу нашего убил, — рычит альфа, вспоминая те моменты, которые в душу его море гнева залили.       — Нет, она началась ещё с того дня, когда мы родились, — томно шепчет Хосок, он уже засыпает, потому что веки тяжелеют, дышать уже становится легче, потому что из дыры пещеры сверху воздух хосоковый дует.       — А мы рождённые, чтобы воевать. Пока этих слов они не понимают, потому что убивать и воевать — разные значения. Пока они лишь отца убить хотят, а воевать будут тогда, когда власть в своих руках познают.       — Хосок? — Чонгук чувствует, что брат в силе ослаб и на его спину всем напором упёрся, это напугало Чона, который после папы ещë и брата родного терять из-за этого ублюдка не хочет.       — Что? — безразлично произносит альфа, на что Чонгук облегчение получает и выдыхает.       — Пообещай, что проснёшься утром и солнце со мной встретишь, — Чонгук верит в его силу, он знает, что так оно и будет, потому что нет сильнее альфы кроме его брата — Чон Хосока, который руки лишился из-за того, что брату еды украл и покормил, когда тот в пещере воздух кровавый хватал вместе с заключёнными.       — Обещаю, — молвит брат и засыпает, но обещает, что проснётся, потому что ему ещё со львами, по словам отца, бороться за жизнь нужно.       Они ещё смертью не владеют, чтобы обещать проснуться на утро, когда твои пятки «она» кусает и к себе забирает.       Ею владеет их младший брат, который во снах отца убивает.

* * *

      А утром Хосок сдерживает свое обещание, он просыпается и солнце с братом встречает, которое в тёмную пещеру сквозь дыру сверху пробиралось и путь им освещало. Тут путь лишь один — спасать свою жизнь, бороться за неё. Со львами? Нет, с отцом. Чонгук повязку брату сменяет, а когда видит это всё мясо, то сразу же себе под ноги рвёт всё то, что вчера брат ему на блюде принёс.       — А на войнах как справляться будешь? — улыбается Хосок, на что Чонгук завязывает ткань на его запястье и отходит, чувствуя немного головокружение.       — Возможно, что-то съел не то, — отвечает ему брат и подаёт руку, на что тот той, которая у него осталась, принимает её и поднимается на ноги.       — Отец еды зажал просто, — они оба вплотную к решётке встают, видя, как к ним Фи приближается, который уже все новости знает от Миреля, что этой ночью с его сыновьями произошли, что их сейчас освободить и в Колизей повести на игры нужно. На игры, за которыми будет наблюдать их отец. Игры под названием «Поборись за жизнь».       — Пускай подавится ею, — шипит Чонгук, смотря на воина, который открывает им решётку и открывает доступ к выходу, на что оба брата выходят, а Фи осматривает обоих, потом замечает обработанную руку Хосока и останавливает его.       — Покажи, — тот с дрожью на языке произносит и удивляется безразличному поведению Хосока. Альфа протягивает ему раненую руку, на что воин от злости шипит, но поделать с этим ничего не может, потому что без руки, а хуже — без головы — остаться не хочет.       — Вы же знаете, что я не хочу этого, но обязан, — склоняет голову альфа перед братьями Чон и не знает, куда деться, ведь не хочет их на верную смерть вести в Колизей, где их те львы загрызут, и Мирель точно будет спокойным, ведь нет наследников на его трон. Нет снов, которые о смерти предъявляют. Он Бог, который главного за бороду ухватил. Но настанет время, и он отрежет её, и Чон Мирель упадёт и разобьётся и потеряет всё, что так боялся утратить.       — Веди нас уже, нам уже со львами не терпится поиграть, — ехидно улыбается Чонгук, что смешит Хосока, ведь удивляется его уверенности в том, что жив останется и выйдет из поля Колизея.       — Вот это представление он устроил! Сыновья императора Чон Миреля погибнут в бою за жизнь со львами, — Фи разворачивается к выходу и ведёт альф наверх, где их ждут воины, которые отведут мальчиков в Колизей, где уже собралась публика, чтобы посмотреть на это зрелище, где правитель собственных детей будет убивать. Вот только чужими клыками, не своими, потому что у сыновей они намного острее, а свои показывать не хочет, потому что их нет.       Их выводят наружу, где их под руки хватают воины, и ведут за стены дворца императора, и приводят в центр, в Колизей, где кричит публика и ожидает зрелища, ведь такого еще никто не видел и не делал, Чон Мирель будет первым. Они оба стоят за решеткой, которая сейчас откроется, и они окажутся на большом поле, где под ногами песок, а на верхушках сидят люди и ожидают крови, а в центре на троне их отец, который лишь палец вверх подымает и воины из второй клетки напротив пустят львов.       — Я просил тебя ночью, чтобы ты проснулся утром и увидел со мной солнце, — Чонгук под ногами холодный песок ощущает, хоть и жаркая пора заставляет капать с его лба поту, альфа в глаза брату смотрит, но за клеткой видит большое поле, где они за жизнь бороться будут.       — А сейчас попрошу тебя выжить и встретить со мной луну, — Чонгук видит, как к ним Фи со стороны поля приближается и решётки открывает, а публика ещё громче встречать детей начинает, заставляя их выйти в центр и принять на своих шеях острые клыки — свою смерть.       — А я пообещал тебе, поэтому и сейчас обещаю, — Хосок ему руку свою не раненую подаёт, а Чонгук в свою её берёт, они оба на середину выходят, и сразу же того, кого так на свое место поставить хочется и наблюдать, замечают.       Чон Мирель безразлично смотрит на них, а рядышком совсем маленький Юнги сидит и смотрит, он рыдает, потому что понимает, что его любимые братики в опасности. Чонгук улыбается ему и взглядом говорит, что всё будет хорошо, а Юнги верит ему. То же самое ему и Хосок своими губами шепчет, а Юнги это читает и тоже верит. Даже когда видит его руку, которая перемотанная была и кровь из ткани виднелась.       Братья крепко сжимают руки друг друга, когда видят, что Фи открывает вторую металлическую конструкцию, из которой выходят два льва совсем спокойно. Они сначала изучают территорию, а когда своих жертв замечают, то на бег рвутся, чтобы их в своих зубах ощутить, порвать, крови выпить. Они слышат рану Хосока, которая соблазняет их на свой завтрак.       — Всё хорошо, Чонгук, зверю ведь животные не страшны, а дьяволу — ад. — Хосок не даёт брату с места сдвинуться, они к песку под своими ногами прилипали, а на них львы бегут, но Чонгук не понимает намерений брата, который не делает никаких движений и ему не позволяет.       — Что ты делаешь? — им даже по мечу дали, которыми они запросто убить этих львов смогут, но Хосок свой даже не взял, а у Чонгука отобрал и от них подальше выбросил.       — Доверься мне, — Хосок просто знает, что он не только воздухом управляет, он как зверь может и фауной владеть, поэтому жизнью своей и брата рискует, чтобы проверить это.       — Что этот альфа задумал? — пальцами в камни на троне въедается Мирель, наблюдая за дальнейшими действиями сына, который отказался от оружия и показывает свою силу всем гражданам Рима, а особенно отцу, который на эту смерть их отправил.       Львы приближаются к ним, а Хосок свою руку в воздух поднимает и в сторону бегущих тварей тянет, которые сейчас ему и вторую откусят. Они к его плоти подбежали, но остановились, голову склонили и мордами своими к его руке притулились, а альфа гладить их начал. Все надеялись на то, что сейчас они голову ему отгрызут, но Хосок усмирил их своей энергетикой и заставил голову склонить.       — Что? — Мирель на ноги встал, потому что сидя шок получать не хочет, а когда встанет, то упадёт, потому что поймёт, что у него такой власти нет, как у его детей.       — Как ты это сделал, Хосок? — Чонгук за его спиной стоит, за животными наблюдает, которые об его руку трутся. Все, кто был в Колизее и наблюдал за этим, увидели того, кто в будущем уничтожит всех, кто на жизнь его ещё раз так покусится. В Колизее полная тишина, потому что Хосок звуков издавать не позволяет, все языки прикусили и наблюдают за этим зрелищем, которое ещё никто не видел. Их бы так своя смерть не удивила, как-то, что они сейчас наблюдают.       — Верой в то, что у меня это получится, — Хосок свой взгляд поднимает на высоту, в которой его отец прячется и со ртом открытым завидует власти своих сыновей.       Фи видит перед собой не просто сына правителя Западной Римской империи Чон Миреля, он видит великого наследника его трона, который не боится снов, где его убивают и власть отбирают.       А Чонгук тоже из-за спины брата выходит, свою руку к животным протягивает, на что они не головы опускают, а полностью на лапы садятся перед ним. Это добивает Миреля до единой косточки. А Фи видит того, кто всем миром владеть будет, потому что перед ним даже Фауна на колени упала и голову склонила.       — Ла бестиа кон ил диаволо е рисорта, — про себя шепчет Фи, и от солнца, которое все ярче светит и печь головы начинает, ослепнуть не хочет.

      Бестиа — Зверь, который научился управлять, потому что заставляет перед собой головам склониться.

      Диаволо научился управлять, потому что заставляет перед собой на колени упасть.