Простите меня, товарищ Невский.

Сперва комната наполнялась болезненными криками и стонами, мольбами остановиться, а лучше прийти в себя, но это не помогало. Со временем по помещению не раздавалось больше ничего, кроме скрипа кровати, редкого, будто звериного, рычания, ругательства и всхлипы с мерзким хлюпаньем. Все это доставляло удовольствие только одному из них, и это был явно не напуганный, заплаканный и болезненно худой Ленинград. Он устал, чертовски устал от всего, что только можно. Устал от воин, устал плакать и безумно устал от красных глаз. Они прожигали, там был нездоровый красный огонь, словно кто-то решил добавить литий и кальций, забрав весь чертов углерод. Будто бы то была вовсе не вода, в которую разом окунули Землю, стирая атмосферу. Саша устал видеть своего милого, нежного и трепетного Мишу таким. Нет. Это уже был не его Миша. Михаил бы двигался в нем нежно, целовал и делал разнообразные комплименты, как делал это в конце девятнадцатого века. Это был Товарищ Молох.М, который жил насилием и властью. Невский уже давно начал молить о пощаде не Молоха, а Бога, просто первый его абсолютно не слышал. Не слушал даже, просто не хотел. Он не слушал даже маленького Даню, который также просил пощадить Александра, порой даже принимал агрессию отца на себя. Ирод... Невский бы все отдал, лишь бы снова стать Романовым, вновь стать Санкт-Петербургом. Но увы, мог позволить себе только плакать в подушку, записывая свои мысли в тетрадь. Всю порванную и погрызенную крысами. В основном он описывал там поведение Московского, хоть это и было больно. А после началась блокада. И без того хрупкое тело остро нуждалось в еде, чистой воде и тепле, но всего этого не было. Порой маленькие кусочки хлеба он отдавал умирающим детям, из-за чего все становилось ещё хуже. От холода не спасала даже Нева, когда-то красивая, ухоженная и безумно теплая кошка. Пришлось жечь многие книги, некоторые из которых доставались ему из рук писателей, с их же автографами. Сколько же тогда было утеряно... Но единственное, что и радовало, и заставляло впадать в ещё большую апатию — отсутствие рядом возлюбленного. Да, он издевался над ним и возможно ненавидел, но Саше это не мешало любить. Сашенька готов был вытерпеть все, даже насилие над собой. Михаил ненавидел насилие. После Есугея для него это было самым страшным, что может произойти с человеком. Он молил, чтобы он не делал с Василисой того, что он делал с ним. Нет, ему было не жалко её, ему было плевать, но чтобы кто-то терпел подобное... Лучше быть сгоревшим заживо, чем это. Но даже так, он был не подвластен сам себе. Он буквально ничего не помнит после 1924, по началу что-то припоминал, но после... Сплошная темнота. Просто невозможно было после 1991 смотреть на Сашу, вернее уже Шуру, который посылал при любом удобном моменте. Укуривался, клялся в любви и говорил как же любит, а потом, на отходах, говорил, как же он его ненавидит. Мише часто говорили, что он очень плохо обращался с Александром в своем "трансе", но он даже не мог предположить насколько все плохо. Шура ему ничего нормально не говорил, а что ещё хуже, даже на порог квартиры не пускал. И был у них диалог в роде: "Чего пришел? Проведать? Я жив, можешь уходить." и шатен закрывал дверь дрожащими руками. Да, ему тоже было невероятно больно, но он слишком часто прощал Мишу, слишком много натерпелся с самого рождения. Он простил Костю, но Московского... Никогда в жизни. Даже если он будет умолять и ползать на коленях. Нет, Мишенька слишком много сделал, Думской не сможет на трезвую общаться с ним. Как-то раз Московский просто не мог слушать по телефону, как Саша, явно в зюзю и под чем-то, находится в баре и кричит что-то очень зазывающее. Он звонил Шуре, но взял Костя. Он тоже не особо хотел общаться с Москвой, но он прекрасно понимал, что придется, да и Сашу надо забирать, а Костя не сможет, у него у самого дела. Так и получилось, что Мише пришлось ехать на другой конец Питера, чтобы забрать его. Шура тогда был под дозой, из-за чего вытворял всякую дичь, но зато шел на какой-то контакт. Правда это был какой глупый флирт в смеси с агрессией. Его успокоить было невозможно, зато шатало юношу знатно. Глаза красные, зрачки расширены... Все руки в болячках и красных полосах от ногтей. Словно он пытался разодрать её и вытащить оттуда кого-то. Совесть, горе или снова "клопов". Миша не хотел знать. Ему и так было до невозможности больно видеть такого Романова. Мужчина привык к нежной, порой хитрой улыбке, любящему и желающему любви взгляду и самое важное... Слова любви от Саши. Как же давно он их не слышал... Это была бы самая лучшая награда, хотя он и понимал, что за двадцатый век натворил слишком много, Александр его не простит... Уснул Шура только ближе к утру, когда действие наркотика более менее спало, а вот отхода уже потихоньку забирали его в свои объятия. Шура выглядел просто ужасно... Мешки под глазами, химической ожог около носа, пара больших прыщей, явно последствия наркотиков. Боже, у Сашеньки ведь была идеально чистая кожа... Да и в общем весь он был бледнее Юры. Миша вздыхает, накрывает младшего одеялом и уходит на кухню, дабы что-то приготовить до следующего приезда. Час, второй около плиты, еда уже готова, но блондину все равно не сиделось, захотелось чаю. Ни одной чистой кружки, а мыть кто-то не хотелось, иначе пришлось бы мыть все. Таково правило. Миша и без того уже хотел спать, но не мог себе этого позволить. Он уже привык не спать ночами напролёт, ничего страшного. С толку его сбивает упавшая тетрадь. Она была вся потрёпанная, половина листов отсутствовала, а по краям погрызенном. Самая обычная тетрадь, а которой было написано только два слова... "Александр Невский". Аккуратные завитки, мягкий почерк выдал Александра с головой. Неужто это его записи? Миша может и не хотел читать записи человека, который его и так ненавидит, а если узнает о таком, то вообще никогда не простит, но... Желание во всем разобраться было куда больше. Потому, Московский присел за стол, перед этим закрыв двух, и начал читать... Увы, это видимо была явно не первая страница, а все остальные вырваны, либо утеряны. "18.01.1957. Александр Невский. Сегодня это снова повторилось. Несмотря на то, что восемнадцать дней назад был новый год, это все равно происходит. Молох приезжал вчера, дабы обсудить какие-то детали, а в ночь с семнадцатого на восемнадцатое снова сделал то, чего я так боялся. Возможно я и сам виноват, сделал что-то не так. Я устал все это терпеть. Сейчас все проходит лучше, чем в тридцатых годах или перед блокадой, но все равно больно. На шее у меня теперь синяки, как и на ребрах. Ничего страшного, они быстро пройдут, Я ведь город. Я полностью понимаю, что сейчас нарушаю закон, описывая все это здесь, да и говорить о возлюбленном так — самый настоящий бред. Я уже сомневаюсь, что это когда-то закончится. Я не могу больше никому высказаться, даже Косте, что уж говорить о Москве. Только искренне надеюсь, что я доживу и Миша вернётся к стране, а самое главное ко мне и перестанет насильничать. Молох уехал ещё час назад, потому сейчас я не беспокоюсь, что он может увидеть все эти записи. Не сегодня." Аккуратные буквы время от времени плавали, а где-то их было тяжело разобрать из-за трясущейся руки разводов и клякс от... Слёз или просто воды, которая когда-то попала на листы. Почему-то Миша был уверен, что это все же были слезы. Больно было от осознания, что он... Он, кто так ненавидел физическое насилие в таком плане, презирал и строил планы по убийству Есугея, мог вытворять такое с человеком, которого любит и который любил в ответ. Раздумья обрывает кашель сзади. Московский вздрагивает и видит в дверном проёме Сашу, а точнее Шуру, что смотрит с ненавистью хоть сам еле стоит на ногах и может держаться за этот долбаный косяк. —Уходи. Просто уходи и не возвращайся больше, лучше я сдохну, чем буду принимать твою помощь. — Думской тянет слова, говорит с болью из-за ангины, которая возникла из-за употребления. Миша его понимает. Искренне понимает теперь. Ему самому тошно от себя в разы, потому, перед уходом говорит лишь тихое "Прости" и уходит. Когда-нибудь он обязательно добьется прощения, но явно не в ближайшие пару лет.